Алексей Рыбин, Виктор Беньковский. Ослепительные дрозды
страница №11
...проложишь...- Дорогу куда? - ехидно спросил Леков. Он уже успокоился и стоял,
посмеиваясь, чиркая зажигалкой, прикуривая сигаретку и косясь на девушку
Наташу, безвольно висящую в руках Кудрявцева.
- Дорогу куда? - переспросил Отрадный. - Дорогу на большую сцену.
Познакомить хотел с Лукашиной...
- Вот, счастье-то! - хмыкнул Леков. - Еще мне только не хватало с
Лукашиной дружбу водить.
- Ладно, кончайте вы. Пошли в магазин, - Кудрявцев попытался остановить
перепалку. - Покричали, и будет.
- Действительно.
Леков шагнул к Роману и принял у него девушку Наташу.
- Наталья! - обратился он к девушке. - Пойдем в магазин?
- Да, - пролепетала девушка Наташа.
- А потом? - спросил Леков. - Потом куда?
- Не знаю, - ответила девушка, блуждая взглядом по сторонам.
- Молодец! Вот верный ответ. А этот - "на большую сцену"!.. В гробу я
видел вашу большую сцену. Я все знаю, что с вашей "большой сценой" будет...
- Ну и что же ты знаешь, пацан? - крикнул Отрадный. - Что ты можешь
знать? Ты просираешь свою жизнь, не скажу - "талант", потому что у тебя его
нет.
- Где уж нам, - со скукой в голосе отозвался Леков. Он уже двинулся по
направлению к магазину и Кудрявцеву с Отрадным не оставалось ничего, .кроме
как присоединиться к молодым людям.
- Да, потому что талант подразумевает под собой не только владение
инструментом... Не только умение писать... Это, прежде всего, огромная
ответственность. И умение существовать в социуме... Ты можешь всю жизнь
просидеть в полной заднице со своими способностями... Талант - это
реализованные способности... А ты, вы все - вы не в состоянии реализоваться.
Не в состоянии донести до слушателя то, что у вас есть... Если, вообще,
есть.
- Ты зато в состоянии, - не оборачиваясь сказал Леков.
- Да, - начал было Отрадный, но Леков отмахнулся и крепче прижал к себе
девушку Наташу.
- Да брось ты... Ты все что мог, уже сделал. И Лукашина твоя, великая
певица земли русской... Все, теперь по инерции покатиться.
- Что покатиться?
- Ваше говнище...
- Да я тебя сейчас, щенок..
- Брек, - сказал Кудрявцев. - Василий, ты чего заводишься? Давай,
кончай. А то водки больше не дам.
- Дашь, - строго вымолвил Леков. - Ты хороший человек, Рома. Ты не
можешь не дать мне водки. А ваше говнище, - он снова посмотрел на Отрадного.
- Ваше дерьмо покатиться по стране и все в нем утонет. Ты не смотри на меня
так, не смотри. Не обижайся, вообще-то. Я, ведь правду говорю. А на правду -
чего на нее обижаться? Правда - она и есть правда. Против правды не попрешь.
Точно, Рома?
- Ты о чем? - Кудрявцев пожал плечами. - Я не совсем понимаю, что ты
имеешь в виду.
- Я имею в виду, что господин Отрадный имеет в виду невиданный прогресс
в области популярной музыки. Грядущий прогресс, конечно, так ведь, господин
артист?
- Пошел ты, - огрызнулся Отрадный. - Тебе этот прогресс не грозит.
О-о! какая жалость! - воскликнул Леков. - Какая, блядь, жалость! Не
попаду я в вашу тусовку! Не согреют меня огни большого города!
Он быстро крутанулся на триста шестьдесят градусов, обозревая
окрестности. Девушку Наташу он при этом, каким-то хитрым образом, не
выпустил из рук, она только качнулась и снова обрела равновесие.
- Только...
Леков понизил голос.
- Только не будет уже большого города. Была Москва большим городом.
Он махнул рукой на сталинские здания Кутузовского проспекта.
- Была... А скоро ничего от этого всего не останется.
- Это почему же?
Кудрявцев положил руку на плечо Отрадного, который снова хотел вступить
в дискуссию.
- Подожди, Сережа. Так почему же, Василий?
- Потому что - ты говоришь - Горбачев... Не в нем дело. Дело в том. что
империя себя изжила. Не Горбачев, так кто-нибудь другой даст первый толчок.
И все рухнет. Все. Но мне начхать. Мне это даже интересно, Мне это нравится.
Но - этого самого искусства, о котором так долго говорили господа
прогрессивные композиторы - его не будет. Вы, композиторы хреновы, - он
снова обращался к Отрадному. - Вы почву подготовили. Своими псевдорусскими
стенаниями. Своими проститутскими песнями.
Леков перевел дыхание. Девушка Наташа внимала его словам с
благоговением, сходным с религиозным экстазом.
- Вы все - шлюхи...
- Слушай, ты! - начал было Отрадный, но Кудрявцев снова не дал ему
начать перепалку, начал что-то шептать в ухо артиста, от чего тот замолчал и
даже начал улыбаться. Леков, тем временем, продолжил:
- Шлюхи, я сказал! Играете на власть... Все вы, вся ваша кодла -
прихвостни царские. Что вам прикажут, то и поете. Что разрешат - выставляете
как свою заслугу. "Мы пробили"... "Мы протолкнули"... Лукашина эта ваша,
мама, понимаешь... Подсадили всю страну на совковую пошлятину, на блятняк
трехаккордный... Рома! Ты, вот, меня поймешь...
- Я понимаю, Василий, - начал было Кудрявцев, но Леков, увлекшись, не
дал ему договорить.
- Империя рушится. Это историческая закономерность. С империями это,
вообще-то, бывает. И что же будет? Люди привыкли быть нищими. Рухнут стены -
все кинутся разгребать обломки. Тащить к себе в конурки... Деньги станут
главным и единственным законом. Ну, это, конечно, простительно. Несколько
поколений нищих - изголодались, соскучились по денежке...Тем более, что
вообще никто, почти никто не знает, что такое деньги...И вы, вы,
проститутки, вы первыми броситесь за этими самыми деньгами. Легко будет.
Народ будет просить калинку-малинку, а вам-то, с вашей школой - чего не
сбацать? И будете бацать, будете. Дедушка русского рока... Будешь "Мурку"
петь, никуда не денешься. Все вы будете тюремную романтику наяривать с утра
до ночи и с ночи до утра. Вот что будет! Понял, ты, композитор? Понял, какое
светлое будущее тебя ждет? А Москва - Москва станет отстойником. Это судьба
всех империй. Всех имперских столиц. Что сейчас с Питером? Отстойник
Российской Империи. А Москва станет помойкой Советской Империи. Это
наверняка, это я точно знаю.
- Откуда же ты это знаешь? Видение было? - спросил Кудрявцев.
- Да, - серьезно ответил Леков. - Не веришь?
- Ну, почему... Всякое в жизни случается.
- Это точно. Так что, огнями этого, - Леков показал подбородком на
Триумфальную арку, - огнями этого небольшого города меня не соблазнишь.
- Да кому ты нужен, - снова начал Отрадный и осекся.
Леков вдруг побледнел так, что лицо его почти засветилось в полумраке
ночного проспекта, губы сжались, пот на лбу не то, что выступил, а полился
ручьями. Девушка Наташа отшатнулась - кавалер сделал какое-то неловкое
движение рукой. Почти оттолкнув девушку Наташу в сторону, схватился
освобожденными руками за живот, согнулся, разогнулся и, закатив глаза,
повалился на бок, звонко стукнувшись виском о теплый, не успевший остыть от
дневного жара асфальт.
- Что такое? - крикнул Роман, бросаясь к лежащему без движения
товарищу. - Василий! Что случилось?
Кудрявцев присел рядом с Лековым, одной рукой поднял его голову, другой
стал искать пульс на шее.
- Мать вашу! - крикнул он через несколько секунд. - Пульса нет! Сережа!
Скорую, быстро! Звони! В автомат! Наталья! Лови машину! Пулей!
Девушка Наташа с ужасом смотрела на лежащего Лекова и не двигалась с
места.
Глава 5.
СИЛА И СЛАВА
Нам с тобою повезло в отношении всего.
(Панов)
Если ты не хочешь быть никем, то не будь никем. А если не можешь быть
никем - не залупайся.
(Панов)
- Как я ненавижу праздники, если бы ты знала! А, особенно, - восьмое
марта. Мерзее и придумать ничего себе нельзя. Мужики, эти мужики... Нет, я
не пидор, пойми меня правильно. Но мужиков этих терпеть не могу. Меня от них
тошнит. Как они с этими светящимися лицами, да, какими, там, лицами - с
рожами, красными от водки, как они лыбятся, уроды, в очереди за мимозами...
Это такая пошлость, я сказал - "тошнит" - соврал. Не может меня тошнить. У
меня сводит скулы, мне рта не открыть. Я только мычать могу. Когда вижу эти
толпы с их мимозами! Да ладно, восьмое - а, вот, седьмое - предпраздничный
день... "Короткий день". На работе начинают бухать - причем, и дамы тоже. Ну
как так можно? Это как же нужно свою работу ненавидеть, чтобы придти туда, и
не работать, а жрать водку? Я не понимаю, просто не понимаю! И слинять
пораньше - и кайфовать от этого. Так зачем на нее, на работу эту вообще
ходить, если главное желание - слинять? Я не понимаю... Я, вот, не хочу на
работу ходить, так я и не хожу. Уже много лет. Я делаю то, что мне нравится.
Я работаю больше, чем десять этих работяг вместе взятых.
- Странно, Саша.
- Что - "странно"?
- Странно видеть, как люди меняются.
- А что такое? Ты кого имеешь в виду? Меня?
- А кого же? Ты, как закодировался, таким стал...
- Каким?
- Занудой ты стал, вот что. Полным занудой. Иногда слушать тебя тошно.
- Не слушай. Люди меняются, это ты верно сказала. Не меняются только
олигофрены. А нормальные люди растут. И приоритеты со временем тоже...
- И я уже для тебя не приоритет, да? У тебя другие теперь приоритеты?
Познакомишь?
- Познакомлю. Обязательно познакомлю.
- Ага. И я тебя со своими познакомлю. У меня тоже теперь есть новые
приоритеты.
- А то я не знаю! Иди, катись к своим мужикам. Веселись. А я пока
пахать буду. Денежку зарабатывать.
Огурцов резко встал из-за стола, брезгливо взял пустую тарелку из-под
только что съеденного им супа и швырнул ее в раковину. Тарелка не разбилась,
но звякнула, скрипнула, проехавшись по металлу мойки, и затихла, напоследок
обиженно булькнув, захлебываясь тонкой струей воды, льющейся из неплотно
закрученного крана.
- Бей, бей посуду. Бей. И меня можешь побить. Пожалуйста. Ты же у нас в
доме хозяин.
- А что? Может быть, ты?
- Да что ты, милый. Конечно, ты у нас знаменитость. Ты у нас сильный.
Ты у нас...
- Да, да, да. Я не жру водку каждый день. Посмотри, сколько я всего
сделал за последние годы! Да, я меняюсь! А что с теми стало, кто не
меняется? Во что Леков превратился? Бомж натуральный! Ты этого хочешь?
Конечно, зато он не зануда! С ним весело! Нажраться пивом с утра, потом
водочку херачить до полного отруба! То-то жизнь! То-то веселье!
- Дурак ты.
- Слушай, Таня...
Огурцов, уже собравшийся, было выйти из кухни, повернулся к жене.
- Таня, я не пойму тебя... Не было у нас денег - плохо. Я виноват. Я -
лентяй. Я - бездельник. Теперь - хочешь квартиру - на тебе квартиру. Хочешь
машину - вот тебе машина. Хочешь пятое-десятое - получи и пятое и десятое и,
в довесок - двадцатое и двадцать пятое. Бонусом. Опять плохо. Когда тебе
хорошо-то будет? А? Когда? Что мне сделать еще? Обосраться и не жить?
- Дурак.
Огурцов молча повернулся и направился в прихожую. Таня появилась в
коридоре в тот момент, когда он, надев пальто, зашнуровывал ботинки. Черт бы
подрал эти шнурки круглого сечения. Вечно так - наденешь обувь, завяжешь
узелки, пальто натянешь, шаг сделаешь - и снова наклоняться приходится, уже
при полном параде. И контрольные узелки вязать. Кто только эту мерзость
изобрел?
- Ты куда собрался?
Огурцов молча возился со шнурками.
- Далеко, я тебя спрашиваю?
- А что? Это принципиально?
Огурцов выпрямился и отодвинул засов на двери. Засов противно
взвизгнул, царапая металлом по металлу.
- Давай, давай. Проветрись. Тебе это полезно.
- Пошла ты, - сквозь зубы прошипел Огурцов и, что было сил, хлопнул за
собой тяжелой железной дверью.
Спустившись двумя этажами ниже он понял, что оставил дома ключи от
машины. И от квартиры, собственно.
И черт с ними. Бумажник на месте, паспорт всегда при нем - в пиджаке.
Как-нибудь и без ключей проживем.
Куда пойти? Ночь на дворе.
Так это еще и лучше, что ночь. Днем шастать по невскому пешком - мука
смертная. А на машине - так еще хуже. Пешком - можно, хотя бы, в "Катькин
садик" свернуть", на лавочке посидеть.
К нему, к Огурцову, отчего-то пидоры, что в садике болтаются круглые
сутки, не пристают. Мимо проходят. Вот и хорошо. А то бывает, что Огурцов в
таком настроении в садик всему городу известный заходит на лавочке посидеть,
что может и морду дать пидору наглому. А среди них много ребят крепких,
вполне за себя постоять способных, вообще, пидор нынче не тот пошел, что
прежде. Прежде-то они запуганные были, по туалетам вокзальным прятались,
чуть что - в бега, ищи, милиция, свищи его, пидора, пока головой будешь
крутить, милиция, да меня в толпе приезжающих и провожающих высматривать -
его, пидора, уже и след простыл.
Отсидится потом пидор, в гостях милых, у людей приятных во всех
отношениях, залижет раны душевные и снова на Невский. Робкий тогда был люд,
представляющий сексуальные меньшинства, тихий и какой-то нежный.
А сейчас что? Расплодились с невиданной скоростью, словно китайцы или
индийцы, ходят толпами по проспекту, глазами алчными до плотских утех косят
по сторонам. Обнимаются, целуются. И парни все накачанные, с мордами
наетыми, жизнерадостные, не боящиеся никого и ничего.
Но к нему, к Огурцову, однако, ни разу не лезли. Было в нем, наверное,
что то ущербное, какая-то патология скрытая. Или запах неправильный он
выделял, на который пористые пидорские носы не реагировали. Поэтому и любил
он в "Катькином садике" посидеть, носком ботинка по гравию повозить,
сигаретку-другую выкурить, молодость вспомнить.
Потом встать, плюнуть в сторону запруженного народом Невского и по
переулку Крылова, мимо ОВИРа, в котором свой первый заграничный паспорт
получал - какое волнение было, какой трепет душевный он испытывал, сколько
адреналина было в его кровь выброшено смущенным и напрягшимся, готовым к бою
организмом, пока битых два часа слушал Огурцов истории, рассказываемые
соседями по очереди. Очереди за счастьем. За документом, открывающим путь в
огромный и прекрасный мир.
Теперь половина его знакомых и друзей живет в этом Огромном и
Прекрасном, и сам он там, в этом Прекрасном и Огромном побывал. Поездил,
водки с пивом попил, марихуаны покурил, поглазел на достопримечательности
Огромного и Прекрасного. Амбиции не дали только остаться там, далеко, по ту
сторону океана.
Европа сразу отпала - слишком близко. Ощутимо близко, а хотелось
оторваться, хотелось преграду выстроить между осточертевшим "совком" и
собой, забыть навсегда и все пути к возвращению отрезать.
Амбиции, будь они неладны.
А другие, ведь - живут по сю пору - и ничего. Вполне довольны. Кто
поваром на Манхэттене, кто маляром, деньги друг у друга занимают, что,
вообще-то, там не принято. Но - довольны.
И Дюк доволен.
В лесу живет, на отшибе, говорит, что никакой у него тут Америки нет в
радиусе двадцати миль. И вообще никакой страны - есть только владения
сорокапятилетнего хиппи Марка, который наследство получил да и прикупил
участок в глухом лесу.
Вокруг фермы Марка поселились его старые друзья по Вудстоку - тоже люди
все не бедные.
Дети - цветы. Уходили в свое время, в конце шестидесятых из домов своих
обеспеченных родителей, мотались по миру - от Индии до Австралии и от Тибета
до России с заездамим в Европу. Многие не выдержали тягот и лишений общинной
жизни, вернулись в офисы и университеты, кое-кто помер от передозы или
экзотических европейских болезней, а часть - вот такие, как Марк и его
товарищи дождались благополучной кончины престарелых родичей и оказались
владельцами состояний, что сколачивались долгие годы трудолюбивыми,
патриотичными и набожными отцами.
Марк и его соседи жили исключительно своим трудом. Так, по крайней
мере, считалось.
Возились в земле, сажали огороды, пахали, сеяли, били зверя в глухом
лесу - от вегетарианства уже давно отошли древние хиппи, баловались
ружьишками. Возводили теплицы, цветы сажали, торговали этими цветами через
Интернет.
Если ломался у Марка, к примеру, трактор, то он просто снимал со своего
наследного счета деньги и через тот же Интернет спокойно покупал новый.
Понятно, что трактор доставляли поставщики - Марку даже в городе ездить не
приходилось, хотя пара машин у него были - старенький, но мощный джип и форд
для деловых поездок, которые, с появлением в его доме хорошего компьютера
случались не часто.
Дюк снимал Марка домишко о двух этажах, на отшибе участка, вырубленного
в лесу.
Огурец гостил у старого приятеля, выходил перед сном на улицу и часами
глазел в бархатную тьму леса. Такой тишины он не слышал никогда и нигде. Ни
на подмосковных дачах, ни на Карельском перешейке, ни в Сибири, ни, уж, тем
более, в Крыму или на Кавказе.
Тишина медленно текла из невидимого леса, заполняла лощинку, в которой
стояла ферма старого хиппи Марка - заполняла с верхом. Огурцов физически
чувствовал, что стоит на дне глубокого черного пруда, даже движения его рук
в тот момент, когда он решал прикурить очередную сигарету были замедленны,
затруднены, словно он проделывал свои манипуляции под водой.
Ни звука не раздавалось из-за стены деревьев, вплотную подходящих к
дому Полянского. Но он уже знал, что тишина эта обманчива. В черном
безмолвии бродили олени, еноты, какие-то граундхоги, живущие только в этом
полушарии, иногда, рассказывал Полянский, и медведи захаживали. Как это они
умудрялись передвигаться совершенно бесшумно, было Огурцову решительно
непонятно. Ни веточка не треснет, ни трава не зашуршит. Да еще - медведи.
Сказки какие-то. Тут город недалеко - двадцать миль... И вообще - Америка.
Цивилизация. Хоть и глухомань, конечно, жуткая, но, все-таки.
Когда в словах гостя появлялась ирония, Полянский спрашивал его, мол,
как ты думаешь, зачем мне собачка? Ну как это, пожимал плечами Огурцов. Дом
охранять.
А от кого здесь мне дом охранять, снова задавал вопрос Полянский. Здесь
частная территория. Сюда никто не сунется. Опасно для жизни. Марк и
выстрелить может, несмотря на то, что хиппи. У него оружия - полон дом. А
собачка у меня на пороге ночами спит, если медведя учует - сразу вой
подымет. Или там - лай.
А это видел, - спрашивал Полянский и показывал новенький "Винчестер".
Что ты думаешь, говорил, я карабин боевой купил, чтобы по банкам консервным
стрелять? Мало ли - мохнатый забредет, так выбора не будет. Либо я его
шугану, либо он меня. Впрочем, мы с Марком, да с его арсеналом, да с этой
игрушкой - он взвешивал "Винчестер" в руках, как-нибудь отобъемся. Медведь -
это, ведь, не КГБ, против которого и вправду ни карабин, ни лом, ни топор,
что бы там Солженицын не писал - никакое оружие не работает. Не получается.
А медведь - это для меня после "совка" - так, легкое приключение.
Вечерами, когда было еще не совсем темно, Огурцов, сидя на завалинке
наблюдал, как на ближайшие деревья карабкались, срываясь иногда на нижние
ветки, тяжело взмахивая крыльями и неуклюже лавируя пышными длинными
хвостами павлины.
Это было настоящим откровением - узнать, что павлины ночуют на
деревьях. Застывают на такой высоте, где ветви еще могут, хоть и опасно
прогнувшись, удержать вес их массивных тушек и висят там всю ночь
неподвижными черными сгустками.
Павлинов, в приступе сентиментальности купил Марк. Когда Полянский
спросил его - зачем? - Марк ответил - чтобы больше было похоже на рай.
За день до отъезда на родину Огурцов и Полянский гуляли по этому раю,
остановились возле водопада - ровная стальная полоска лесной речки резко
обламывалась под прямым углом и, дробясь на бесчисленное множество осколков,
летела вниз, на огромные серые камни, взлетала блестящим бисером брызг, и
продолжала свой путь уже в другом качестве - бурля и пенясь, шипя,
извиваясь, стремилась вниз туда, где в низине развалился лениво небольшой,
уютный и стандартный, как дешевый диван, обыкновенный американский городок.
Огурцов достал из кармана паспорт, проверил, на месте ли обратный билет
и заметил усмешку на лице Полянского.
- Ты чего? - спросил он.
- Холишь и лелеешь?
Улыбка на лице Полянского стала шире.
- Краснокожую свою паспортину, говорю, холишь и лелеешь?
- Да нет, просто проверил...
- А слабо сейчас ее порвать и в речку?
- То есть? - не понял Огурцов.
- То есть, взять и жизнь свою изменить. Причем, как мне кажется, в
лучшую сторону.
- Нелегалом. Что ли, тут остаться?
- Человеком. Свободным человеком. Начать новую жизнь. Вместо одной
жизни прожить две. Может быть, вторая и будет трудной, хуевой... Несчастной.
Хотя, здесь это вряд ли, рай ведь. Павлины... Но, в любом случае, у тебя их
будет не одна, как у большинства людей, а две. А? Что скажешь?
Огурцов молчал. Он знал, что и Полянский пять лет жил в Штатах на
нелегальном положении. Знал он и то, что все в руках человека. Знал также,
что если чего-то сильно хочешь, то обязательно получишь желаемое. Хоть
грин-карту, хоть домик в деревне. Хоть "Мерседес" или еще что. Нужно только
очень хотеть.
- Нет, Леша. Я поеду к себе. У меня же там работа, и вообще, не так уж
там страшно, как прежде. Жить можно.
- Ну-ну, - хмыкнул Полянский. - Приезжай к нам еще. Мы гостям всегда
рады.
Он плюнул в водопад.
- Пошли обедать, - сказал тот, кого в Ленинграде называли Дюком странно
заикнувшись, словно слезы проглотил. И, быстро повернувшись к Огурцову
спиной, зашагал по густой траве в сторону дома.
Он посидел на лавочке в "Катькином саду". Выкурил две сигареты. В
последнее время много стал курить. Две пачки в день - норма.
А Полянский, вот, в Америке не курит. И за те десять лет, что они не
виделись, почти не изменился. Потолстел, порозовел, разве что. И, что
удивительно, ростом выше стал. Не вырос, конечно, в наши годы не растут.
Позвоночник распрямился. Перестал товарищ к земле голову клонить. Гордо на
мир смотрит из своего леса.
Огурцов сегодня, перед тем, как покинуть родной дом, зашел в ванную и
посмотрел на себя в зеркало. Просто так. Мешки под глазами, отеки, хоть и не
пьет уже несколько лет, а вид - краше в гроб кладут.
Черт с ним.
Выбросил сигарету на гравий, встал, шагнул в сторону ненавистного
Невского.
"В клуб "Зомби" пойду, - решил он. - По старой памяти. Там, кажется,
сегодня "Вечерние Совы" работают. Вот и послушаем, чего эти девчонки могут.
А то разговоров вокруг этой группы просто шквал".
Огурцов никогда не слышал "Вечерних Сов", равно, как и большинства
современных, молодых групп. Неинтересно. Посмотрел пару раз "МТВ", заскучал
и не то, чтобы крест поставил на подобного рода развлечениях, а просто
равнодушно отвернулся от бесперебойно работающей, не останавливающейся ни на
секунду конвейерной ленты шоу-бизнеса. Он всегда не любил все, что связано с
заводами. И пролетариат не любил. Юные же дарования, одно за другим
выкатывающиеся из цехов по выковыванию сценических героев ничего, кроме
завода имени Ленина, на котором он трудился в ранней юности, ему не
напоминали. На заводе имени Ленина тоже производили блестящие, красивые
металлические агрегаты - с виду - загляденье. А в цехах - грязь, вонь,
мат-перемат и тупость в разговорах и глазах товарищей по работе. Не любил
Огурец ничего, чтобы напоминало ему заводы. В любой форме. Хоть тебе "MTV",
хоть современная детективная литература, хоть Государственная Дума. Тот же
конвейер, те же стандартные операции и тот же, заранее известный,
запланированный и рассчитанный инженерами результат.
Клуб "Зомби", который Огурцов помнил еще по началу девяностых, пьяных и
бессмысленных, теперь превратился во вполне респектабельное заведение с
опостылевшим уже бильярдом на втором этаже, с неплохим баром и средней, но
вполне приемлемой кухней, с удобными столиками и уютным светом.
Концертный зал располагался ниже, в первом этаже и, пожалуй, самой
большой находкой дизайнеров и строителей была отличная звукоизоляция - если
кому-то не нравилась группа, играющая на первом этаже, он спокойно мог
подняться на второй и мгновенно забыть о том, что творится внизу.
Огурцов, заплатив охраннику несколько червонцев, сразу прошел в зал и
через десять минут уже сидел в верхнем кафе.
Группа была в точности такой, какой он представлял ее себе еще не
слыша, собственно, музыки, а исходя из рассказов приятелей. Безголосые
девчонки, бубнящие убогие, часто игнорирующие правила русского языка тексты,
примитивные гармонии, отсутствие мелодий и слабое исполнение. Все это,
впрочем, было в современной отечественной музыке в порядке вещей и такого
рода коллективы пользовались большой популярностью.
В кафе было получше. Из нескольких задрапированных колонок, развешанных
по стенам доносилась музыка. Тоже, не бог весть что, но, все-таки, мелодия,
игра, качество европейское. Эрик Клэптон - поздний.
Огурцов тяжело вздохнул, посмотрел с завистью на сидящих за соседними
столиками девушек - в первую очередь, потом - на юношей - все они пили пиво,
коньяк или элементарную водку и заказал себе кофе.
"Хорошо бы сейчас нажраться, - подумал он, прихлебывая "Эспрессо". -
"Вон с той девушкой, длинноногой. Нажраться, начать анекдоты рассказывать,
за бока ее хватать. А потом - к ней поехать. Или, собственно, в гостиницу.
Денег на гостиницу хватит. Почему нет? Да только у нее, наверняка дома папа
с мамой, в гостиницу она с незнакомым мужчиной потасканного вида не пойдет,
а мне пить нельзя. В бильярд, что ли, попробовать. Да ну его на хрен".
- Позволите компанию составить?
Низкорослый, плечистый мужичок с очень ухоженным лицом, отличной
стрижкой, распространяющий вокруг себя запах хорошего одеколона вырос рядом
со столиком Огурцова. Одет был мужичок в традиционный для бизнесменов и
бандитов средней руки просторный черный костюм, белую сорочку и ботинки,
почему-то из крокодиловой кожи. Ботинки никак не вязались с общим обликом
странного господина. Огурцов быстро прикинул, что обувка эта стоит на
порядок дороже, чем весь гардероб коренастого.
- Ради Бога, - лениво ответил он и отвернулся.
- Винцом не угостишь? - вдруг спросил мужичок, присевший напротив
Огурцова.
- Что?
Саша удивленно повернул голову и уставился на странного соседа.
- Винца, говорю, не нальешь, бригадир?
Мужичок улыбался. Огурцов никогда не любил банальных фраз вроде "он
улыбался, но глаза его оставались холодными". Ничего похожего. Человек, если
улыбается - то улыбается всем лицом. Он может быть злобным типом, может
радоваться несчастью другого, но если он радуется - то радуется. От души. А
если "глаза оставались холодными" - то он и не улыбается вовсе. Так просто -
рожи корчит.
Сосед Огурцова улыбался. Искренне.
- Я не понял. Это вы мне?
- Огурец, слушай, короткая же у тебя память.
- Я, право, - забормотал Огурцов. - Я, честно говоря... Напомните
пожалуйста. Извините...
- "Ленфильм" помишь?
- Ну...
Огурцов начал судорожно перебирать в памяти лица знакомых режиссеров,
актеров, светотехников, гримеров - несть числа лицам, которые он перевидал,
пока трудился на киностудии.
- Э-э-э...
- Троллейбус-то забыл наш?
- Миша Кошмар!
- Михаил Васильевич, - корректно поправил его Миша Кошмар. - Ну,
наконец-то.
- Господи... ты изменился, Миша... Прости, Михаил Васильевич.
Огурцов вдруг почувствовал себя неуютно.
- Да и ты, Огурец, заматерел слегка. Был-то полным сопляком. А в людях
вообще не разбирался. Сейчас, не знаю - может, насобачился... Хотя - вряд
ли. Такому не учат. Такое либо есть у человека внутри, либо нет. И ни зона
этого не даст, ни война, ничто.
- Да-да, - неопределенно протянул Огурцов. - А ты... То есть, вы, как
сейчас?
- Что это - "как"?
- Ну, где работаете? Чем занимаетесь?
- Чем занимаюсь? Троллейбусы впариваю разным козлам, - ответил Миша
Кошмар и вытащил из кармана пачку "Кента". - А если серьезно, то контора у
меня.
- Контора? - Огурец еще сильнее ощутил уже почти физическое неудобство
от присутствия этого неприятного ему гостя из прошлого. Явно криминальный
тип. Мешает отдыхать. Нигде покоя нет - ни дома, ни в клубе... Только,
разве, в "Катькином Садике". Да и то - покой относительный.
- Контора, - подтвердил Миша Кошмар. - А ты, я вижу. как был босяком,
так и остался.
- Послушай, Миша...
- Михаил Васильевич, - снова улыбнувшись сказал Кошмар.
- Да. Конечно. Это все хорошо. Все замечательно. Я все помню, конечно.
Только, Михаил Васильевич. Я сейчас не в настроении беседовать. Да?
Он постарался посмотреть на Кошмара так, как смотрели на врагов герои
его романов - жестко, пристально, убедительно и т.д. и т.п.
Кошмар пожевал губами.
- Да... Другой бы кто так мне сказал - проблем бы огреб по самые "не
могу". А тебя прощаю. Подельник, все-таки. Но ты не залупайся особенно,
Огурец. А то, не ровен час, нахамишь незнакомому человеку и - пиши пропало.
Ты же пишешь там чего-то? Как это называется?... Писатель - инженер
человеческих душ. Точно?
- Ну...
Огурцов никак не мог с легкостью произнеси "вы" в отношении Миши
Кошмара - бывшего беспаспотрного, затюканного и замороченного какими-то
своими микроскопическими проблемами разнорабочего с "Ленфильма", мужичка на
побегушках, которым помыкали все и вся.
- Ну, в общем... Так, по-разному.
- Ладно, не крути тут. Я все про тебя знаю.
- Да? В самом деле?
- В самом, в самом. Ну что, по водочке, писатель? Ты меня не бойся...
"А я и не боюсь", - хотел сказать Огурцов, но осекся. Понял, что, на
самом деле. боится этого непредсказуемого персонажа, который, как снег на
голову свалился за его столик. И, судя по всему - и по нынешнему виду Миши,
и по тому, как легко он тогда, пятнадцать лет назад его, Огурцова, руками
украл с киностудии троллейбус, он мужик далеко не простой. И, что самое
неприятное - опасный. Непредсказуемый. Черт его знает, в каком он сейчас
статусе находится? Может быть, вообще, крутой бандит. А с крутыми бандитами
Огурцов дела иметь не любил. И самих их, бандитов, тоже не любил очень
сильно. Хотя и написал о них несколько книжек - книгами он сам никогда эти
произведения не называл. "Мое личное средство против дефолта", - посмеиваясь
говорил он приятелям и издателям, когда заходил разговор о его ранних
детективных романах. Действительно, детективы помогли им с женой пережить
трудное время, он даже получал денег гораздо больше, чем прежде, в
благодатные и стабильные времена короткого додефолтного периода когда
казалось, что жизнь в стране наладилась, что люди начали зарабатывать деньги
без мордобоев, стрельбы, когда ушел в прошлое грубый уличный рэкет,
незаметно исчезли с улиц бритые парни в спортивных костюмах, когда начал
расцветать шоу-бизнес и издательское дело, когда большинство из тех, кто
хоть что-то мог и умел делать, увидели перед собой некую перспективу.
- Не бойся, - повторил Кошмар. - Я тебя случайно увидел. Память-то у
меня на лица - будь здоров. Никогда не жаловался. Вот и решил со старым
знакомым водочки выпить.
- Так я, ведь, не...
- Ой, только не надо, не надо. Я не мальчик тебе. Зашитый, что ли?
- Да нет, просто так...
- Просто так не бывает. Кодировался?
- Нет, говорю же... работы просто много, а я, как пить начинаю - так и
все. Никакой работы.
- Ну, ты, просто меня удивляешь, бригадир. Помнишь, как на студии
говорили - "Если водка мешает работе - брось!".
- Работу, - печально качая головой закончил Огурцов.
- Ну вот. Помнишь. Короче, давай, бригадир, за наш троллейбус. Я, ведь
с тобой его так и не обмыл.
"Конечно. На меня все повесил и свалил, - подумал Огурцов. - А если бы
прихватили меня - сидел бы я сейчас в этом кабаке? Вся жизнь могла бы
обломаться".
- Не думай о грустном, бригадир, - словно прочитав мысли Огурцова
сказал Кошмар. - Давай бутылочку раскатаем.
" Да что я, в самом деле? Дома - полный мрак, в голове пусто, жить не
хочется... Из дому ушел... Миша этот ни с того ни с сего...".
- А давай, - сказал Огурцов. - Была - не была.
- Дело.
Кошмар махнул рукой и тут же перед столиком появилась высокая девушка в
мини-юбке, которая вполне могла бы сойти за купальник. Кроме юбки на
черноволосой, стриженной под мальчика официантке был так называемый "топик"
- коротенькая маечка, заканчивающаяся сразу под увесистой, очень правильной
формы и очень соблазнительной грудью.
"Ух ты, - пронеслось в голове Огурцова. - Может быть, этот Кошмар - он,
действительно. Перст судьбы? Поворотный пункт в моей жизни? Сколько раз она
уже менялась... И все время вот так - резко. Неожиданно и круто. И ничего со
мной страшного не случилось. Все время вывозила нелегкая. Все, если
разобраться, к лучшему складывалось.".
- Вот что, милая моя, - говорил Миша Кошмар. - Ты нам водочки принеси,
самой хорошей. Ну ты меня понимаешь.
- Конечно, Михаил Васильевич, - улыбнулась официантка.
"Так он тут свой человек, - удивился Огурцов. - Это и к лучшему. Если
его тут знают, значит, все в порядке".
Он не мог мотивировать, откуда в его голове появился такой странный
вывод, из каких предпосылок и логических выкладок, но, почему-то, был уверен
в его справедливости.
- Ну и закусить там... Что у вас?
- Да все, как всегда, Михаил Васильевич.
- Ну вот и давай, Глаша, неси как всегда.
"Глаша?" - вздрогнул Огурцов. - "Глаша...".
Что за мистика? Сначала Миша Кошмар невесть откуда взявшийся, теперь -
Глаша...
- Что, понравилась девочка?
- Да... То есть... Не в этом дело.
- Ох, бригадир, сложный ты стал человек. "Не в этом дело". В этом,
милый, в этом. Проще надо быть и народ к тебе потянется. Какой с телкой
может быть разговор? Либо понравилась, либо нет. Что еще?
Огурцов покачал головой. Конечно, не прост этот Миша Кошмар, ох, не
прост. Но не объяснять же ему все.
- Ладно, не хочешь, не говори. А если понравилась, все-таки, скажи.
- Зачем? - быстро спросил Огурцов.
Кошмар хлопнул себя ладонями по коленям.
- Ну ты даешь... Видно, у вас, писателей, точно в головах полный
бардак. Я, вообще-то, всегда так думал. Теперь убедился.
Бутылка "Родниковой" уже стояла на столе. Уже дымились жульены в
блестящих металлических чашечках, уже матово блестели сочные с виду яблоки,
груши, виноград в широкой низкой вазе, Кошмар уже наливал в рюмки, а Огурцов
все никак не мог придти в себя.
"Эта ночь должна что-то значить. Не может она закончиться просто так".
- Давай, бригадир, за то, чтобы все у нас было.
Чокнулись.
Огурцов выпил - с опаской - несколько лет ничего крепче кефира, ведь,
не употреблял.
Однако, водка прошла привычно, словно и не делал он долгой паузы, когда
казалось ему, что и вкус водочный позабыл. Прошла и зажглась в животе
горячей, светлой лампочкой с отражателем, поставленным таким образом, чтобы
свет от этой лампочки был направлен в голову.
Кошмар сразу же налил по второй.
- Давай теперь за наш троллейбус. А, бригадир? У меня тогда трудный
период в жизни был. Много денег должен был людям серьезным. И личные
проблемы. В общем, пил, опустился... А деньги - знал, где взять, только
время нужно было. Думаешь, я на этой студии работал за эту гребаную
зарплату? Шухерился просто. Мимикрия - есть такое слово.
- Ну да, знаю.
- Конечно знаешь. Ты же писатель. Ты все должен знать. В общем,
сваливать мне было нужно. Вычислили меня. А бабок не было - ну вообще. Я же
не грабитель, не вор квартирный. Такими делами никогда не занимался. Вот,
троллейбус наш мне и помог. Старт легкий дал. Выкарабкался, в общем. Ну,
если бы не он, что-нибудь другое бы придумал. Так что давай за то, что помог
ты мне тогда сильно. Вперед, бригадир!
- Вперед, - Огурцов чувствовал как все его тело становится легким,
послушным, ловким и сильным.
- Я тебя случайно увидел, - повторил Кошмар. - решил отблагодарить. У
нас, - он сделал многозначительную паузу. - У нас принято за добро добром
платить. Что ты думаешь по этому поводу, писатель?
- Я...
Огурцов вдруг вспомнил, что несколько лет уже исповедывал жесткий, как
ему казалось, принцип - с бандитами не пить, подарков от них не принимать и
дел совместных не вести. А Кошмар - явный бандит. Они, ведь, разные бывают -
бандиты. Могут и не убивать своими руками, и морды не бить, и, как, вот он
говорит, в квартиры чужие не лазить. А один черт - бандиты.
- Я...
- Что, западло, что ли? - весело спросил Кошмар. - Или боишься,
все-таки?
- Ничего мне не западло, - сказал Огурцов. - И не боюсь я. У меня все
нормально.
- Ну, вот и ладушки, - сказал Миша. - Тогда на дачу ко мне поедем.
Идет? Покажу тебе дачу свою. Увидишь, чего умный человек в наши дни достичь
может.
"Хвастаться начал. Ну, точно, бандит. Из грязи в князи и - хвастать
первому встречному - во какой я крутой. Во у меня всего сколько".
- Поехали, - сказал Огурцов. Авось, пригодится материал для
какой-нибудь книги. Писатель иногда должен жизнь наблюдать непосредственно.
На одной фантазии далеко не уедешь.
- Глаша, - крикнул Кошмар. - Глашенька, поди сюда, солнышко мое...
"Сон. Просто сон", - снова подумал Огурцов.
- Глашка...
-Да?
- Почему мы с тобой раньше не встретились?
- Всему свое время. Мой приятель один так говорил - всякому овощу -
свой фрукт.
- Нет, это неправильно.
- Слушай, принеси чаю.
Дача у Миши Кошмара была двухэтажной, срятанной от дачных домиков
небольшой березовой рощицей. Проехать к ней можно было только по узкой
лесной дорожке, петляя и прыгая на ухабах.
"Ну и местечко выбрал Кошмар для своей резиденции, - думал Огурцов,
мягко - благо джип был приспособлен к бездорожью - мягко взлетая и опускаясь
на заднем сиденье. - Неужели не мог поближе к дороге человеческой. Не такой
уж он и бедный, судя по всему".
- Люблю глухомань, - сказал хозяин джипа. Миша сам вел машину, несмотря
на то, что изрядно, даже по меркам Огурцова, выпил в клубе.
Огурцову не впервой было ездить на машинах с пьяными водителями и он не
особенно беспокоился по этому поводу. Судя по всему, Кошмар был водителем
классным, не лез на рожон, не лихачил, не гнал по ночным пустым улицам, хотя
и мог бы - деньги для штрафов у него были в достатке - это Огурцов заметил
еще в клубе, да и машин на всем пути от клуба до дачи им встретилось крайне
мало.
В предутренние часы накануне выходных ездить по городу - одно
удовольствие.
А если человек отдает себе отчет в собственных действиях и головы не
теряет - он может по пустой улице и пьяным проехать.
Но, на самом деле, Огурцов, на протяжении всего пути не думал ни о
Кошмаре, ни о том, куда они едут и чем будут заниматься по прибытии на
место. Он держал за руку Глашу - девушку из собственных снов, девушку, о
которой писал новый роман, которую он никогда в жизни не видел, но знал
лучше, чем кого бы то ни было в этом городе. Да и не только в городе. Он
держал за руку девушку, о которой мечтал всю жизнь.
Глаша молчала, улыбалась, изредка тихо отвечая на замечания Кошмара,
который справлялся о работе клуба, о посетителях - вопросы, как понимал
Огурцов, были совершенно не обязательными, просто, видимо, Миша, как и
многие водители, имел привычку разговаривать за рулем.
- Люблю глухомань, - повторил Кошмар, когда машина высветила фарами
высокий дощатый забор. - Как-то в лесу, бригадир, спокойнее. Люди надоели,
знаешь, устал от людей. Но не все. Ты на себя мои слова не примеривай. Мы с
тобой сегодня отдыхаем. И девочка наша отдохнет. Уработалась там, в шалмане
своем. Верно, Глаша?
- Да, - усмехнувшись ответила официантка. - Это точно. Устаешь там, в
клубе.
- Ну, ничего, ничего. Все мы пашем, - заметил Миша и аккуратно направил
джип в распахнувшиеся перед ним ворота.
Огурцов не успел заметить, кто же там манипулировал воротами, жизненный
опыт подсказывал ему, что, наверняка, у такого человека, как Миша Кошмар на
даче должна быть охрана. Но и это было сейчас неважно.
Они пили еще, сидя в гостиной на мягких кожаных диванах под Колтрейна,
саксофон которого тихо пел из небольших, но очень дорогих колонок. Это тоже
не удивило Огурцова - Миша Кошмар, тихий алкаш с киностудии, неожиданно
превратившийся в авторитетного человека, явно связанного с криминалом - ну и
что - вдобавок еще и меломан. Большое дело, С людьми и не такие метаморфозы
происходят.
Миша стал грустен, видимо, алкоголь, заглушенный необходимостью вести
машину, все-таки. взял свое.
- Пойду я спать, дети мои, - сказал он, когда Колтрейн сыграл последнюю
композицию и на дисплее компакт-проигрывателя высветились цифры,
показывающие, что диск кончился. - Пойду. А завтра погуляем, если хотите.
Бригадир, ты свободен завтра?
- Да, - почти не услышав вопроса ответил Огурцов.
- Вот и славно. О делах давно минувших дней побеседуем. Пришелся ты
мне, бригадир. Еще на студии. Впрочем, ладно, все - завтра. Глашенька,
покажешь бригадиру, где ему спать лечь?
- Конечно, - ответила Глаша.
Когда они поднялись на второй этаж и Глаша, щелкнув выключателем
указала гостю на широкую кровать, стоящую в небольшой, уютной комнатке,
Огурцов молча взял девушку за руку.
- Ты ляжешь со мной? - спросил он напрямик, почему-то зная наверняка,
что экивоки и намеки сейчас совершенно неуместны.
- Да, - просто ответила Глаша. - Если ты хочешь.
- Конечно хочу. Ты что, не поняла?
- Я поняла это еще в клубе.
- Глашка... Почему мы раньше с тобой не встретились?
"Какая разница, где мы находимся, - подумал Огурцов через три часа,
когда к нему вернулась способность думать о чем-то кроме глашиного тела. -
Какая разница - у бандита на даче, или еще где-то. И кто такой этот кошмар -
какое мне дело? Что все это значит по сравнению с любовью? Что может быть
важнее?".
- Когда мы с тобой увидимся еще? - спросил он у Глаши.
- Мы еще не расстались, - заметила девушка.
- Да... Я не хочу расставаться.
Глаша промолчала.
- Знаешь, это, наверное, звучит глупо, но у меня никогда такого не
было. Смешно слышать это от человека, которому уже за сорок.
- Саша, ну что ты говоришь? Конечно, смешно. Ты вспомни, подумай
спокойно, трезво. Ты, ведь, уже протрезвел? Или еще нет?
Огурцов вспомнил Веру. В тот день, много лет назад, когда Вера пришла к
Полянскому и он увидел ее - не эти ли чувства он испытывал?
Что-то похожее. Они прожили с Верой полтора года. После чего надоели
друг другу смертельно. Расстались и никогда больше не пытались продолжать
свой роман. Расстались просто и, кажется, к взаимному удовольствию. Ничего,
кроме облегчения ни он, Огурцов, ни Вера не испытывали. А, ведь, была у них
та самая - Большая и Светлая любовь. Гуляли белыми ночами по набережным,
целовались, трахались так, что Огурцов сам себе удивлялся - откуда только
силы-то берутся - сутками из постели не вылезать? А - на тебе - прошло
полтора года и выяснилось, что говорить им не о чем, что музыка Вере
нравится совсем не та, что Огурцову, что друзья Огурцова ей неприятны, что в
гости к ним она ходить не любит и не хочет, да и Огурцов мог бы денег
побольше зарабатывать.
Не дождалась Вера той поры, когда начал бывший ее возлюбленный
зарабатывать деньги. Когда стал известным, популярным писателем, когда стали
в его квартиру звонить и приходить люди именитые, знатные и богатые. Когда
оделся он по-взрослому, стал носить хорошие костюмы и дорогие туфли, когда
подстригся и купил себе машину - уже и близко Веры не было. Они несколько
раз сталкивались в каких-то клубах, на концертах, которые Огурцов посещал
теперь очень нечасто, сталкивались, кивали друг другу и расходились в разные
стороны.
А ведь любовь была - ну, просто Шекспир. И тоже, вот, как сейчас с
Глашей - с первого взгляда.
Огурцов тяжело приподнялся на постели. Устал. Годы берут свое. Встал,
подошел к окну.
- Ты что? - спросил Глаша. - Что-то не так?
- Все так. Просто думаю.
- О чем?
- Не могу сформулировать.
- Ну попробуй. Ты же писатель.
Он услышал в голосе девушки иронию.
- Ну, писатель. А что в этом смешного?
- Да так. Инженер человеческих душ, да?
- Отчасти, - отчего-то начиная злиться ответил Огурцов.
- Знаменитый...
- Не особенно. К сожалению.
- А чего ж так?
- Это сложный вопрос, - ответил Огурцов. - Там же все, как в любой
отрасли шоу-бизнеса. В принципе, литература сейчас - тот же шоу-бизнес.
Развивается по тем же законам. Раскрутка, реклама, промывание мозгов
массового читателя. Поработали как следует, деньги вложили - вот, получайте
новую звезду. Нового, так сказать, знаменитого писателя. Причем, в любом
жанре. В детективе это заметно больше, в, если можно так выразиться,
серьезной литературе - меньше, но суть одна.
- А чего ты сердишься-то, Саша?
- Я? И не думаю. Мне с тобой так хорошо, что я не могу сейчас
сердиться, - соврал Огурцов. На самом деле он злился все больше и больше.
Злость подпитывала сама себя, началась какая-то цепная реакция - он не
понимал причину, вызвавшую мощную волну раздражения и от этого непонимания
все глубже и глубже погружался в бездонный омут агрессивной депрессии.
- Я же вижу, - сказала Глаша. - Вижу, что ты злишься.
- Ну, допустим, - ответил Огурцов.
- Ладно, перестань, Саша. Расскажи лучше, что ты пишешь сейчас?
- А откуда ты меня знаешь, вообще?
- Ну, как это - "откуда"? Ты же бываешь в нашем клубе. Редко, но
бываешь, И с друзьями. Друзья и говорят. И потом, я, ведь, слышу, о чем за
столиками клиенты беседуют. А город наш, Питер - он же маленький. Здесь
почти все про всех рано или поздно узнаешь. Книжки твои, между прочим, в
магазинах продаются. А знакомые твои - большей частью, алкоголики. Как
пойдут за столиками трепаться, орать на весь зал - волей неволей все
окружающие в их беседу включаются.
- Ладно... Ты лучше о себе расскажи.
Злость не проходила. Встретил, видите ли, женщину своей мечты и вместо
того, чтобы предаваться нескончаемой радости, жить этими минутами - кто
знает, когда их время закончится - может быть, никогда, а, может быть - уже
завтра или сегодня - вместо этого снова начинается самокопание, комплексы
какие-то, размышления о смысле бытия и о месте его, Огурцова в этом бытии.
Может быть, болезнь какая-нибудь психическая развивается? Незаметненько так
- подкралась и начинает подтачивать организм известного писателя. Что же -
это даже стильно...
- О себе? А что мне о себе рассказывать? Работаю в "Зомби"...
- Это я уже понял.
- Сын у меня...
- Взрослый?
Глаша усмехнулась.
- Извини...
- Ничего, ничего. Я, наверное, выгляжу уже старушкой, если ты такие
вопросы задаешь.
- Да нет, что ты...
- Семь лет. Папа наш где-то по стране рыщет...
- Что так? Бросил?
- Я его послала. Алкаш. Когда замуж за него шла - казался
красавцем-мужчиной. Умницей. А потом - ни работы, ничего. Перестройка, как
раз случилась. Он и запил. Лег на диван - и лежит. Только пиво сосет и водку
эту, из банок железных. Ну, полежал год, другой, третий... Начал вещи
потихоньку продавать. Я его и послала. Квартира-то моя - иди, говорю, куда
хочешь. Развелись, одним словом.
- Алименты, хоть платит? - спросил Огурцов.
- Я и думать про него забыла - какие, к черту, алименты... Я же по
судам не буду таскаться. Противно.
"Да. Ты и так можешь заработать", - подумал Огурцов и тут же назвал
себя за эту мысль подонком.
- В общем, если честно, то как белка в колесе.
- А живешь... Одна?
- Хм... Ну, одна. Мне, знаешь, и с сыном проблем хватает. А мужика в
дом... Что-то не хочется. После моего благоверного как-то, знаешь, не тянет
больше замуж. Даже не замуж, а вообще - как-то одной спокойнее.
- А с Мишей... Ну, то есть, - Огурцов указал пальцем на пол. - С ним у
тебя что?
- А что ты имеешь в виду? Если то, о чем я подумала, то, этом смысле -
ничего. Просто помогает он мне. Время от времени.
- С друзьями своими знакомит? - не удержался Огурцов.
- Саша... Ты мне кто? Муж? Или папа? Что ты хочешь от меня услышать?
"Я хочу услышать... Что я хочу услышать? Что я самый лучший из всех ее
мужчин? Что она хотела бы жить со мной? Чушь. С Веркой так же было. Тоже -
любовь до гроба. С первого взгляда... И что? Ничего. Поздно, Огурец.
Проехали. Шел бы ты домой".
- Мы с тобой еще увидимся?
- Как хочешь.
- А ты как хочешь?
- Мне с тобой интересно. Ты, кстати. так и не рассказал, что ты сейчас
делаешь.
- Я? Пишу новое произведение. Роман века.
- О чем же?
- Обо всем. О тебе, в частности.
- Обо мне?
Глаша села на постели.
- Интересно. Ты же меня сегодня в первый раз увидел. Точнее, заметил.
Что же ты обо мне можешь написать?
- Там есть девушка очень на тебя похожая. И ее, представляешь, тоже
зовут Глашей. Я как услышал твое имя, так и опух сразу. И внешне...
Получается, что я все время о тебе думал, представляешь?
- Бывает, - покачав головой ответила Глаша. - Всякое бывает. Так что же
там, в романе твоем?
- Там все... Знаешь, я, ведь, раньше детективы писал.
- Знаю. Читала кое-что.
- И как тебе?
- Нормально. Вполне. Даже занимательно.
- Вот... Занимательно. И деньги шли хорошие... Поднялся на этом деле. А
потом так достало. Вот, решил написать книгу о Ленине.
- О ком?!
Глаша хихикнула и повалилась на спину.
- О Ленине. Только не так. как все совки писали. А так, что там и мы
фигурируем...
- Мы - это кто?
- Мы. Мои друзья, все, короче. говоря, кого я знаю. Или знал. Книга о
времени. Время - оно относительно... Для меня многие из тех, кого уже нет,
они более реальны, чем те, кто рядом ходит... Вот об этом. Но сложно, мне
сейчас, честно говоря, лень в теорию вдаваться.
- Конечно, - сказала Глаша. - Лень. А мне на работу вечером сегодня -
мне не лень. Нереальный ты, Саша. Все вы...
- Кто это - "мы"?
- А, вот, как ты сказал...
