Алексей Рыбин, Виктор Беньковский. Ослепительные дрозды
страница №7
... бар,бывал он в нем с хорошими товарищами и верными подругами. И когда в конце
смены, усталый и традиционно озлобленный проезжал он мимо "Засады", то
всегда сообщал об этом потным и не менее злобным пассажирам. Не для того,
чтобы они сориентировались, а хотелось ему вспомнить те ощущения, которые
испытывал он в баре - с холодным пивом и скумбрией горячего копчения.
Произнесешь "Бар "Засада" и, хоть на микросекунду всплывут в сознании эти
неповторимые ощущения. Правда, потом - еще хуже, возвращение к реальности, к
убогой дороге и кретинам - пассажирам, но отказать себе в маленьком
удовольствии просто невозможно.
Когда автобус выехал на улицу Композиторов, водитель заметил, что в
салоне творится что-то неладное. Слишком громкие крики неслись оттуда,
причем, крики какие-то непривычные - и по тембру, и по набору звуков, и по
реакции пассажиров. Кричало несколько человек явно из одной компании -
кто-то по-английски несколько слов произносил - громко, очевидно рассчитывая
на реакцию аудитории, кто-то по-французски отвечал, водитель даже явственно
расслышал китайскую речь и редкий для большого города диалект почти вымерших
уже вепсов. Пассажиры, не входящие в нагло орущую интернациональную компанию
молчали.
За долгие годы работы водителем автобуса, то есть, как ни крути, работы
с людьми, водитель элементарно определял общее настроение толпы,
сгрудившейся в салоне машины. На этот раз настроение ее можно было
охарактеризовать одним словом - испуг. В этом водитель не ошибался никогда,
недаром философский факультет универа закончил в свое время.
Ох уж, этот факультет! Какие строились планы, какие виделись
перспективы, а какие друзья были? Взять, хотя бы, Лешку Полянского -
выдающийся человек! Еще студентом такие номера откалывал, такие умные вещи
говорил, такой смелый был! Где он теперь? Говорили общие знакомые, что тоже
по специальности не работает, что трудовая книжка его где-то "подвешена", а
сам он сидит дома, или по стране "стопом" путешествует. В общем, как в одной
песне поется, "вышел из-под контроля".
Водитель иногда включал магнитофон - как-то гуляли крепко с
коллегами-водилами, Пеньков, сменщик, и оставил у него дома пленку с записью
концерта в ленинградском рок-клубе - там эта песня и звучала. Сказал, мол,
сынишка дурью всякой занимается, записывает разных самодеятельных артистов.
Качество было ужасное, водитель разобрал только припев - "выйти из-под
контроля". И эта фраза ему очень понравилась. Напевал, бывало, крутя
баранку. Автора помнил хорошо - какой-то Леков - назвали его фамилию перед
выступлением. Кто ты, неизвестный Леков? И где ты, Леха Полянский? Вот бы
нам встретиться, посидеть, как в старые времена, музыку хорошую послушать,
потрепаться о книгах, о театре, о живописи - просто так, под хороший
портвейн да под сигаретку...
А пассажиры, совершенно очевидно, напуганы. Так бывает, когда парочка
хулиганов начинает в салоне свои игры вести - на пассажиров агрессию лишнюю
сливать. Пассажиры, хоть и много их и, наверняка, есть среди них мужики
физически здоровые, слывущие надежными и правильными, помалкивают, на рожон
не лезут, отворачиваются к окнам или в спину соседа таращатся, лишь бы
персонально к нему претензий не предъявляли хулиганы.
Водитель думал о том, что эти крепкие мужики в салоне, встреть,
допустим, этих хулиганов на улице. Лицом к лицу, да один на один... Да
пусть, даже, один на трое - обязательно дали бы отпор. Либо словом. Либо
кулаками. И, скорее всего, хулиганы к этим крепким, надежным и правильным
мужикам и не пристали бы. Себе дороже может получиться. А в толпе - в толпе
все по-другому. Законы добра и зла здесь трансформируются, изменяются до
неузнаваемости. Главный закон - не высовываться. Как-то сам собой он все
остальные законы поглощает.
"Что мне, больше всех надо?" - ключевая фраза и руководство к действию,
а точнее. к бездействию для каждого, оказавшегося в толпе. Ну, и пожинают
плоды. Выходят из автобуса и - начинают в головах прокручивать - как бы я
ему, этому подонку пьяному вмазал бы, окажись мы на улице лицом к лицу... И
стыдятся многие потом, что в автобусе смолчали. Стыдятся. Впрочем, недолго.
Приходят домой, в квартирки или комнатки свои, к женам, детям, тещам и
родителям и снова становятся крепкими, надежными и правильными.
В салоне, если не считать непонятных криков разгулявшейся компании,
стояла теперь полная тишина. Вскоре иностранная речь стала перемежаться
русскими фразами. Что-то про Сталина, про Брежнева. Кто-то что-то запел -
снова на английском.
Водитель, неожиданно для себя, сказал в микрофон, притормаживая возле
очередной остановки:
- Композиторов, дом восемь...
Никогда он эту остановку не объявлял. Слишком хлопотно - каждый дом по
номеру называть. А сейчас - объявил. С чего бы это?
- Ни фига себе, глушь, - с трудом выбравшись из плотно набитого
горячими людскими телами автобуса. сказал Алексей Полянский Огурцову. - И
где же будет действо?
- А вот, дом восемь, - кивнул Огурец. - Очень удобно. Прямо рядом с
остановкой.
- Угу.
Полянский огляделся.
- А там, - он махнул рукой в сторону железнодорожной насыпи,
закрывающей горизонт. - Там что? Парголово?
- Да, - сказал Огурцов.
- Забрались... Самое место, впрочем, для подпольных концертов. Часто
здесь это происходит?
- Часто, - сказал Саша. - Кто только здесь не играл. Все наши...
Рок-клубовские.
- "Наши", - ехидно повторил Полянский. - "наши"... Прямо, как в партии
коммунистической.
- А что? - спросил Огурцов. - По сути дела так и есть.
- Вот это-то мне и не нравится, - ответил Полянский. - Не люблю я этот,
не к ночи будь помянут, коллективизм.
- Ладно, пошли.
- А портвейном там нас напоют? - спросил Алексей.
- Напоют, - ответил Огурцов и взвесил на руке сумку, которую тащил с
собой. Сумка звякнула.
- Хорошо, - удовлетворенно кивнул Полянский. - В таком случае, идемте,
сэр.
Друзья шагнули на мостовую - дом номер восемь стоял на другой стороне
улицы Композиторов - и побрели за небольшой процессией, движущейся в тот же
дом и в ту же квартиру.
Процессию возглавлял некто Шапошников - громогласный толстый бородатый
человек, знавший всех и вся в ленинградском рок-клубе, посещающий все
концерты и пивший в гримерках со всеми известными и неизвестными
музыкантами. Даже на концертах, в которых выступали группы откровенно
Шапошниковым не любимые и, даже ненавидимые, он сидел в первых рядах,
критически оценивая сценический акт и потом деловито шагал в гримерку неся в
кармане или в сумке неизменную бутылку водки. Портвейн Шапошников презирал,
считая его пустой тратой денег и времен, к тому же, считал этот напиток, в
отличие от сорокаградусной, чрезвычайно вредным для здоровья как
физического, так и психического.
Постепенно, в силу своей коммуникабельности, опыта и владения
некоторыми тайнами ленинградского артистического подполья стал в этом
подполье человеком известным и нужным, незаметно превратился в неформального
администратора и последнее время занимался устройством концертов как
официальных - на сцене Дома Народного Творчества, так и подпольных, таких,
как сегодняшнее выступление Лекова в одной из квартир дома номер восемь по
улице Композиторов.
Следом за Шапошниковым весело, чуть ли не вприпрыжку шли-порхали две
высоких, веселых девушки из Голландии - где их нашел Шапошников было его
личным секретом. Охоч он был до женского полу и национальности значения не
придавал. Скорее, напротив, стремился охватить своим вниманием возможно
большее количество народов и рас - проводил сравнительный анализ и делал
какие-то свои выводы.
За тоненькими длинноногими голландками брели обычные посетители
"сэйшенов" - молодые, длинноволосые или, наоборот, стриженные наголо люди с
сумочками в которых, как и в сумке Огурцова, позвякивало.
- Подпольщики, - хмыкнул Полянский, когда процессия, обогнув дом,
остановилась возле одного из подъездов.
- Сюда, - громогласно скомандовал Шапошников, указывая толстой рукой на
дверь. - Входим партиями. Девятый этаж. В лифт все не влезем. Девушки, - он
сделал голландкам пригласительный жест и улыбнулся во всю ширину своей
широкой, красной физиономии. - Девушки - вперед. Просим, просим...
Иностранные барышни, хихикая, двинулись к двери, Шапошников знаками
показал кому-то из стайки тинейджеров, чтобы те проводили дорогих гостей и
показали им, как пользоваться советским лифтом.
- Поедем в конце, - сказал Полянский. - Ты знаешь квартиру?
- Конечно, - ответил Огурцов. - Сколько раз тут уже бывал.
- Ну вот и славно, - кивнул Дюк. - Есть у меня одна задумка...
- Я даже, кажется, знаю, какая, - улыбнулся Огурцов. - Винтом?
- Ага.
Длинный холл, называемый в обиходе отчего-то "лестничной клеткой" был
полон людей - дверь в торце "клетки" была гостеприимно распахнута, но
протиснуться сквозь нее всем сразу не было никакой возможности. Дюк с
Огурцовым вышли из лифта, поглазели на страждущих музыки поклонников
великого Лекова и, не сговариваясь, повернулись, сделали несколько шагов и
скрылись от посторонних глаз в закутке, где, прорезая все этажи высотного
дома насквозь, находилась толстая труба мусоропровода.
- Ну, давай, что у тебя там, - нетерпеливо прошептал Полянский.
- Что-что... Самое то.
Огурцов вытащил из сумки бутылку "Ркацетели".
- Отлично. Для затравки пойдет.
- У меня, когда я еще в театре работал, - тоже шепотом заговорил
Огурцов, возясь с пробкой, - один актер знакомый был. Так он когда домой
шел, "маленькую" в магазине покупал. Открывал в подъезде. Потом подходил к
двери своей квартиры, звонил в звонок и - пока жена с замками возилась - в
три глотка выпивал. Любил хвалиться - жена, мол, дверь открывает, смотрит на
меня - я трезвый. Идет на кухню, суп наливает, сажусь обедать - я пьяный...
- Молодец. Точно время рассчитывал.
Дюк взял из рук Огурцова открытую бутылку, окрутил ее в руках и, задрав
подбородок и приведя бутылку в вертикальное положение стал вливать себе в
рот белое сухое. Выпив ровно половину бутылки в какие-то несколько секунд он
оторвал ее от губ, крякнул и передал вино Огурцову.
- Да... Но нам такая точность, как у твоего актера не требуется. Я
думаю, что сейчас там, - Полянский кивнул в сторону нужной им квартиры -
сейчас там все нажрутся. И Леков в первую очередь.
- Это точно, - согласился Огурцов и повторил манипуляции Полянского,
причем выпил вино чуть быстрее, чем его старший и более опытный товарищ.
В квартиру, где должен был состояться концерт они вошли последними и
хозяин запер за ними дверь на все три замка.
Только после этого он обернулся к гостям и сказал Огурцову:
- Привет, Саша. Проходите.
Хозяина звали Пашей, вместе с Шапошниковым он был завсегдатаем
рок-концертов, вместе с Шапошниковым пил в гримерках, так же, как и
Шапошников, знал всех и вся. Вся разница между стихийным администратором и
Пашей была в том, что, если Шапошников приносил с собой заветную бутылку
водки, которая выпивалась очень быстро, то Паша покупал все для продолжения
банкета, который, бывало, затягивался не на одни сутки. Паша имел деньги. И,
что самое удивительное, он зарабатывал их честным трудом. На официальной
работе.
Сейчас Паша выглядел усталым и каким-то совершенно незаинтересованным в
том, что происходило в его квартире. Огурцова Паша знал давно, еще со школы,
где они вместе учились, правда в разных классах - Паша был на два года
старше. После школы Паша поступил в Политехнический институт, закончил его,
но карьера инженера не прельщала любителя неформального досуга и Паша,
спрятав диплом в письменный стол пошел работать на завод. Для круга, в
котором он продолжал вращаться, такой образ жизни был, мягко говоря,
нехарактерен, но Паша упорно отстаивал в застольных разговорах свою любовь к
тяжелому машиностроению и, в конце концов его оставили в покое, перестав
сочувственно предлагать места сторожей, дворников и операторов газовых
котельных, где трудилось большинство членов ленинградского рок-клуба.
Огурцов и Полянский прошли по коридору в направлении гостиной и застыли
на пороге. Комната была не отягощена мебелью. Собственно, если не считать
табурета, на котором, у стены, сидел маэстро Леков, мебели в гостиной Паши
не было никакой. Огурцов не удивился - он бывал у Паши много раз и знал, что
в соседней комнате, так называемой спальне на полу лежат три широких
матраса, служивших постелями Паше и его гостям, которые частенько после
вечеринок, сродни сегодняшней, оставались ночевать в гостеприимном доме, не
смущаясь спартанскими условиями, в которых существовал хозяин. В той же
спальне стояла и аппаратура - огромный катушечный магнитофон, усилитель,
колонки и горы коробок с магнитной лентой.
- Может быть, пока на кухню? - тихо спросил Полянский у своего, более
искушенного в планировке пашиной квартиры друга.
И то сказать - сесть в гостиной, превращенной в импровизированный
концертный зал было некуда и не на что. Комната была забита народом -
любители подпольного рока сидели на полу, занимая всю площадь. Они
расположились полукругом, оставив место только для табурета с сидящим на нем
Лековым, который крутил гитарные колки, настраивая инструмент. Концерт еще
не начался, но в помещении уже стоял густой синий туман от табачного -
Полянский, поведя носом, быстро понял, что и не только табачного дыма, уже
звенели посудой наиболее нетерпеливые, там и сям раздавалось характерное
бульканье разливаемого по стаканам вина.
- Да, пожалуй, - согласился Огурцов.
На кухне усердно, туша сигаретные окурки в пустой консервной банке и
тут же поджигая новые, курили трое подростков неопределенного, впрочем,
возраста. Огурцов давно уже вывел теорию, гласящую, что рок-н-ролл
нивелирует возраст и те, кого они увидели сейчас служили еще одним живым
подтверждением теоретических выкладок молодого философа.
Подросткам могло быть и по семнадцать, и по двадцать, и по двадцать
пять лет - редкие бородки, жидкие, юношеские усики, длинные волосы,
затертые, дырявые джинсы, припухшие глаза, румянец на гладких, провалившихся
до самых зубов, щечках. Все трое тощие, сутулые, угловатые.
Завидев вновь прибывших подростки на миг замолчали, потом продолжили
беседу, как заметил Огурцов, уже с расчетом на аудиторию. Они не знали ни
его, ни Полянского, поэтому, вероятно, решили показать неизвестным гостям
свою осведомленность в происходящем и причастность к святая святых.
"Все понятно, - подумал Огурцов. - Они считают, что и Леков, и вообще,
вся наша рок-музыка - это специально для них делается. Ну-ну...".
Он взглянул на Полянского. По лицу Дюка скользнула кривая усмешка -
скользнула и пропала. Полянский не любил демонстрироваться свои чувства
окружающим, тем более, незнакомым.
- Ну, послушаем, что он сегодня нам залепит, - сказал один из молодых
гостей. Он был пониже своих товарищей и, кажется, помоложе, хотя определенно
это былос казать трудно.
- Продался Василек, - печально покачал головой высокий, в длинном,
почти до колен спускавшемся, порванном на локтях свитере. Волосы длинного
были со свитером одного оттенка - грязно-коричневые, ни каштановыми, ни
какими другими их назвать было нельзя - именно грязно-коричневые и никак
иначе. Кончики давно не мытых волос терялись среди ниток. Торчащих из
поношенного свитера и казалось, что они вплетаются в шерсть, создавая некое
подобие капюшона. Даже с близкого расстояния нельзя было с уверенностью
сказать, где кончаются волосы и где, соответственно, начинается свитер.
Пока Огурцов думал о том, как странно, все-таки, одеваются современные
молодые люди, те продолжали беседу.
- Точно, продался, - согласился первый из осуждавших артиста. - С
Лукашиной в одних концертах играет. И с Григоровичем.
- Ну, этот-то, вообще - мажорище, - неожиданно злобно рявкнул третий,
до сих пор молчавший и смоливший мятую "беломорину". Этот юноша, оказавшийся
самым ортодоксальным и злобным из всей троицы был одет более-менее прилично
- в поношенный джинсовый костюм, правда, изобилующий заштопанными дырками,
но Огурец быстро определил, что дырки эти были проделаны в иностранных синих
доспехах специально, да и штопка была слишком уж аккуратной, нарочитой
какой-то.
- Мажорище, - повторил джинсовый мальчик. - Эстрада.
- Эстрада, эстрада, - закивали головами товарищи джинсового. - Совок.
Сказавши это, все трое покосились на Огурцова и Полянского.
- Закурить дайте, ребята, - сказал Огурцов, стараясь сдержать улыбку.
- Держи.
Парень в свитере протянул вновьприбывшему мятую пачку "Беломора".
- Спасибо. А выпить нету?
- Нету, - гордо ответил джинсовый. - Мы не пьем.
- А чего же вы сюда пришли? - спросил Полянский.
- Да так... Послушать. А вам Леков нравится?
- Да он наш друг старый, - сказал Огурцов.
- Да?..
Джинсовый смешался.
- Давно его знаете?
- Прилично, - ответил Полянский. - Классный парень, правда? Хоть и
беспредельщик.
- Сегодня, кстати, говорят, новые песни будет петь, - осторожно встрял
в разговор парень в свитере.
- Очень может быть. У него периоды такие бывают - как из короба все
валится. А потом - словно засыпает. На полгода, на год.
Огурцов затянулся "беломориной".
- Да бухает он, а не засыпает, - хмыкнул Полянский. - Бухает, как черт,
натурально. Откуда только здоровья столько?..
- Пьет сильно? - засверкав глазами с интересом спросил джинсовый.
- Ну да. Еще как. Вам и не снилось.
- Да нам-то что? - с подчеркнутым презрением в голосе откликнулся
парень в свитере.
- Ну, конечно. Вам-то что? Действительно...
Полянский посмотрел на облупленную краску потолка.
- А, может быть, у вас пыхнуть есть, господа? - спросил он после
короткой общей паузы.
Ребятки переглянулись.
- Мы НЕ ПЫХАЕМ, - быстро сказал парень в джинсовой куртке и недоверчиво
глянул на Полянского. - Мы ПРОСТО послушать пришли.
- Пионеры, - скучно отрезюмировал Полянский, обращаясь к Огурцову. - Ни
тебе выпить, ни тебе пыхнуть.
То, о чем подумали ребятишки, было яснее ясного. За стукачей держат.
Похоже, о том же подумал и Огурцов, потому как ухмыльнулся.
- Прямо как Ленин, - заметил он.
- Ну раз вы не пьете и не пыхаете, господа хорошие, - сказал Полянский,
- то не обессудьте. - Где там наша сумка заветная?
К концу концерта на кухне уже было не протолкнуться. Малолетних
непьющих хиппи вытеснили настоящие матерые ценители русского рока.
Малолетние непьющие хиппи вышли на улицу.
- Ну как тебе? - спросил Костя-Зверь, высокий, самый старший из троицы
малолетних непьющих хиппи у Юрки Мишунина - бас-гитариста группы "Кривое
Зеркало", известной в узких кругах Веселого Поселка. Костя-Зверь играл в
этой группе на барабанах, а Дима-Дохлый, третий в компании малолетних
непьющих хиппи - на гитаре.
- Говно, - сказал Мишунин. - Мы круче.
- Это ясно, протянул Костя-Зверь. - Только, как бы раскрутиться?
- А черт его знает. Лекову этому повезло просто. Оказался, как говорят,
в нужное время в нужном месте.
- Да-а... Везет же некоторым. А мы - что? Так и будем по подвалам
колбаситься?
Дима-Дохлый тяжело вздохнул. Осенний призыв на полную катушку идет. Со
дня на день могут повесточку принести - очередную. Уже не раз приносили
бумажки эти отвратительные - но удавалось как-то и Костьке, и Юрке и Димке
не входить в прямой контакт с эмиссарами районных военкоматов. Но, ведь, это
дело случая. Могут и выследить. Сунуть в руки, заставить расписаться...
Могут и просто на улице прихватить. И все - тогда, прощай рок-н-ролл. На два
года в армию. Два года - это же целая жизнь. Все за два года изменится, мода
другая придет, девчонки знакомые замуж повыскакивают. Все с нуля начинать
придется. Да ладно - девчонки. А если в Афган загребут - что тогда?
- Не будем м ыпо подвалам, - продолжил Мишунин. - Мы всех их уберем. И
Лекова этого, и Григоровича, и весь рок-клуб замшелый. Главное - дело
делать. Не падать духом. Точно, Костька?
- Точняк, ответил Костя-Зверь. Прорвемся, ребята.
- Ну как тебе? - спросил Лео Маркизу, сосредоточенно продавливая пробку
внутрь бутылки.
- А что, нештяк, - Маркизу качнуло, - Ох, и накурено тут, дышать нечем.
- Щас поправимся, - пробурчал Лео.
- На, не мудохайся, - Маркиза протянула ему ключ. - Блин! - взъярилась
она вдруг на высокого светловолосого бородача. - Смотреть надо. На ногу мне
наступил. - Слышь, Лео. Что за хрень сегодня, не врублюсь. С утра уже в
пятый раз - на ногу мне наступают. На левую.
- Пардон, - сказал было Царев, но Маркиза уже, похоже, забыла о нем.
- Не, ну ты скажи мне, в самом деле, ты в таких делах сечешь, что за
хрень? - допытывалась она у Лео.
- Карма это, - замогильным голосом отозвался тот. - Держи. - Он
протянул ей бутылку. - Скорректируй.
- Чего скорректировать, - не поняла Маркиза.
- Ее.
- Кого ее?
- Карму, - выдержав паузу торжественно возгласил Лео.
Маркиза фыркнула.
- Да пошел ты.
Лео сделал глоток из бутылки, словно желая проверить, хорошо ли он
пропихнул пробку. Проверкой он был удовлетворен и, хотел было протянуть
бутылку Маркизе, но замер, пристально глядя ей в лицо.
- Вот видишь, - через несколько секунд произнес он назидательно. - А ты
говоришь - "пошел"... Захотела - и скорректировалось ведь!
По лицу Маркизы блуждала блаженная улыбка.
- Ну как, - продолжал Лео. - Что-нибудь открылось?
- Э-э-э, - пропела Маркиза, закатив глаза. На носу у нее выступила
капелька пота.
- Молодец, - похвалил ее Лео. - Я не ожидал, что ты такая способная.
Огурцов, по своему обыкновению, заснувший на корточках, и прижавшись к
стене, чтобы его случайно не затоптали, вдруг встрепенулся, резко поднялся
на ноги и задел Лео плечом. Того качнуло и, благодаря этому он посмотрел на
Маркизу с другого ракурса.
Этот, новый ракурс открыл для него новые способы корректировки кармы.
Широкая, как лопата, рука парня со странным прозвищем "Ихтиандр" - Лео
был с ним шапочно знаком - гладила маленькую аккуратную попку Маркизы,
толстые пальцы скользили по шву джинсов, разрезающему на две равные
половинки самую соблазнительную с виду часть тела искательницы истины.
- А Леков все еще играет? - заплетающимся языком спросил Огурцов.
И, окинув взглядом помещение крохотной кухни, сам себе ответил:
- Не играет. Все уже здесь. Опять я все проспал.
- Играет, играет, - успокоил его Полянский. - А настоящие ценители
всегда в буфете сидят. Только публика-дура в зале. Ты что, никогда Ваську не
слышал?
- Я хочу, - с трудом вымолвил Огурцов. - Хочу но-о-овые пес... Пес...
Ни...
- Да нет, - вмешался Царев. - Там тишина полная.
- Я, все-таки... Позвольте, господа...
Огурцов протиснулся между замершим с бутылкой в руке Лео и окончательно
впавшей в мистический транс Маркизой, споткнулся в коридоре о тело
храпевшего на полу Шапошникова и вошел в " концертную комнату".
Видимо, гастроли в компании с Лукашиной и Григоровичем, действительно,
сильно подействовали на психику Василька Лекова. Причем, непонятно, хорошо
ли подействовали, или не очень.
Васлек играл - играл непривычно тихо, нежно перебирая струны и пел
длинную - даже включившись на середине, не слыша начала можно было с
уверенностью сказать, что очень длинную песню - русский мотив, повторения
слов - кажется, песня могла продолжаться до бесконечности. Пел, словно
былину рассказывал.
Волосы Лекова были заплетены в несколько длинных косичек, перехвачены
цветастой повязкой. Он был одет в белую рубаху с вышивкой, черные джинсы и
какое-то подобие не то лаптей, не то мокасинов.
В такт по-хорошему заунывной песни позвякивал медный колокольчик,
висевший на веревочке, перехватывающей запястье его правой руки.
- ...вот и все, Ванюша, - наконец, закончил Леков.
- Все, ребята, все, вам же сказали, - замахал руками вскочившийс пола
Яша Куманский. - Все, концерт окончен. Артист устал.
Куманский начал производить руками пассы, удивиетльно похожие на
движения птичницы, сгоняющей гусей с чужого огорода.
Разношерстная публика послушно потянулась в коридор. Журналист
Куманский пользовался в музыкальной среде большим авторитетом.
Огурцов стоял, прижавшись к стене - его действия Куманского не
касались, он был здесь своим человеком и с удивлением думал о том, как
влияет содержание песни и ее мелодика на поведение окружающих. Лекова
понесло в славянские дела - и тут же пошли ассоциации с гусями. А гусь,
поддревним поверьям - птица мистическая. Из царства мертвых прилетает и туда
же возвращается. Когда зима настает. А сейчас, как раз, поздняя осень.
Огурцов с исугом посмотрел на выходящих из квартиры фанатов. Лишь бы
они не в царство мертвых сейчас отправились...
С другой стороны - куда они отправляются выйдя с "квартирника"? В свои
мрачные новостройки, которые в конце ноября выглядят еще более уныло, чем
обычно? Завтра промозглым утром на работу в воняющем соляркой автобусе? В
институты, в которых, в не зависимости от профиля и направленности первой и
наиглавнейшей дисциплиной является - что? Правильно. История партии.
В Крым, что ли, махнуть?...
- Василий, скажи пожалуйста, что это тебя потянуло в официоз?
- Деньги были нужны.
- А если серьезно?
- А если серьезно, то они мне и сейчас нужны.
- Сколько же тебе нужно денег? Только не отвечай, как Шура Балаганов...
- Не отвечу. Мне нужно значительно больше, чем Шуре.
- Зачем же?
- Яхту купить.
- Какую яхту?
- Яхта под названием "Пошли все на хрен". Плавать на ней в нейтральных
водах. И на звезды смотреть.
- Хорошо... Василий, а что ты думаешь, вообще, о роке? Меняется ли он у
нас? И, насчет Григоровича - он же был, так сказать, одним из первых
рокеров, а теперь стал почти эстрадных артистом...
- Отчечественный рок всегда воспринимался как музыка протеста. А когда
исчезло то, против чего был протест - тут року и кранты пришли. Потому что
настало время переводить рок на уровень высокий музыки. А с этим в России
беда. Рок для нас чужд. Как чужд французам и немцам. Рок создавался внутри
англоязычной среды. Там он и умрет.
А насчет Григоровича - на самом деле он не был первым русским рокером.
- А кто был?
- Мусоргский.
- Ты любишь классику?
- Да. Очень.
- Литературу тоже классическую?
- Исключительно.
- Твой любимый литературный персонаж?
- Еврейская девушка Любочка Каксон.
- Кто?!
- Ну, помнишь, Яша, песня есть такая классическая. "А Любовь Каксон
стороной прошла".
- Хм... Ясно. Скажи, если тебе так нравится еврейская девушка, хи-хи,
Любочка, то что тебя так привлекает в славянской теме? В твоих новых песнях
явстенно прослеживается...
- А фиг его знает. Ничего меня особо не привлекает. Я пою то, что
чувствую. И как чувствую. Портвейна дай, а? В горле пересохло.
- Последний вопрос. Как ты назовешь своего будущего сына. Или дочь?
Вообще, какие у тебя любимые имена?..
- Гитлеркапут.
- Как-как?
- Гитлеркапут. Если у меня родится сын, я назову его Гитлеркапут. А что
- очень патриотично. В духе времени и истории нашей страны. Гитлеркапут
Васильевич Леков. А?
Где-то в глубинах космоса, в абсолютной тишине, среди светящихся
шлейфов ионизированного газа беззвучно умирала звезда.
Вакуум был в этой области исключительно богат, породив обширные
водородные облака, что протянулись на десятки световых лет.
Сквозь облака пробегали гравитационные волны тревожа атомы водорода и
подталкивая их друг к другу, создавая сингулярности. То тут, то там
плотность водорода становилась больше. Другая случайная волна вскоре
разрушала сингулярность, отгоняла атомы один от другого. Или не разрушала...
Волна кайфа все нарастала, обволакивая и унося куда-то...
... Когда плотность и масса сингулярности достигали некоторого предела,
сингулярность, собственно, переставала был сингулярностью. Точнее, не
переставала быть, а теряла право так называться. По достижению критического
предела сингулярность становилось протозималью, гравитационное притяжение
которой стягивало к себе вещество из прилегающих районов облака. Постепенно
формировалась протозвезда...
Тишина. Лишь ритмический шорох дыхания.
Хорошее слово: ПРОТОЗВЕЗДА. PROTOSTAR. Многозначительное. Протозвезда
экрана. Голливудская протозвезда. Рок-протозвезда. Мы все - прото-. Потому
что звездами будут те, кто придут после нас.
... Давление внутри протозвезды нарастало. Растет и температура.
Молекулярная фаза. Металлическая фаза. Температура растет. И вот наконец -
реакция термоядерного синтеза. Родилась звезда...
Чей-то голос, искаженный, будто воспроизводимый на малой скорости. И
оглушительно громкий, бьющий по ушам...
Леков приоткрыл глаза. Он сидел. Под спиной было что-то жесткое.
- Ты кто?
- А ты где? - вопросом на вопрос.
- Маркиза?
- Нет, блин, папа римский. Козел ты, Васька.
- А ты чего тут делаешь?
- Ничего себе! - возмутилась Маркиза. - Он еше спрашивает!
Леков пошевелился. Под пальцами тихо зазвенела струна. Он сидел на
полу, застланном газетами, привалившись к заляпанной известью стремянке. На
коленях у Лекова лежала гитара.
- Хорош, - хмыкнула Маркиза. Она устроилась на диване и оттуда
наблюдала за Лековым.
- И давно я тут? - спросил Леков.
- Порядком. Звонок в дверь - ты. Двух слов связать не можешь. Стоишь,
как столб, лыбишься тупо. Потом зашел, гитару взял и на пол сел. Я тебе
говорю, куда, мудило, грязно там. Побелка, не видишь что ли. А тебе все по
барабану. Сидишь, наигрываешь что-то. Потом перестанешь, а потом снова
наигрываешь. Чем это ты так?
- А фиг знает, - беззаботно отозвался Леков. - Колеса какие-то. Уносит
с них классно.
- Уносит его, козла. Стадникова знает, куда ты поперся?
- Не-а. Я и сам не знал. - Леков усмехнулся. - Ладно, хорош трендеть.
Жить надо на полную катушку.
- На хуюшку. Знаешь, что я тебе, Васька, скажу. Ты попросту жизни
боишься. Отсюда все твои половецкие пляски. Выкрутасы идиотские.
- Скажешь тоже. - Леков помотал головой. Подташнивало. Перед глазами
все плыло.
- А хрена лысого тут говорить. Это же видно.
- А ты сама-то не боишься? - Леков с усилием отлепился от стремянки и
встал. Качнулся.
- Тоже боюсь. Жизнь - страшная штука. Но я себя в руках держу. А ты -
нет. И в этом разница между нами. - Маркиза сурово обхватила руками колени.
- А чего ты тогда, после "сейшена" так быстро свалила? Погудели бы
вместе.
- С тобой после "сейшака" только и гудеть было. Тебя же с квартиры той
до автобусной остановки волоком тащить пришлось. - Маркиза хмыкнула. -
Правда, мне это в тему вышло. Я тебя на этого здорового погрузила, как его,
Ихтиандра, а сама скипнула.
- А чего скипнула-то?
- Да он клеится ко мне начал с недетской силой. А мне не в кайф вдруг
все стало. Кстати, ты за эти свои гастроли с Лукашиной бабок-то огреб?
- Огреб.
- Стало быть, насос ты теперь?
- Я отсос, а не насос. Я должен до сих пор.
- Ну, у тебя и долги... А кому должен?
- А, в том числе, и Ихтиандру этому.
- То-то он очень недоволен был, что ему тебя тащить пришлось. Ты его
еще и облевал под завязку.
- Я бы их всех облевал. Весь этот шоу-бизнес.
- Слышь, Васька, а что ты там про звезды бормотал? Ну уж очень заумное
втюхивал. Сидишь тут, бормочешь. То ли со мной разговариваешь, то ли сам с
собой. Ну я тоже поддакиваю. Знаешь, если с пьяными разговаривать, они
быстрее в себя приходят. Точно тебе говорю. Я по себе это знаю.
Леков пожал плечами.
- А пес его знает. Я помню что ли. Снилось что-то.
- Ты про бытийную массу все бубнил. А что это такое?
Леков провел пальцами по струнам гитары. Поморщился отчего-то.
- У людей масса есть.
- Открыл Америку, - хмыкнула Маркиза.
- Да нет, не та, которая помидоры давит, если на них жопой сесть.
Другая. Вот ты можешь изменить судьбу другого человека?
- Как два пальца, - заржала Маркиза. - Да я, знаешь...
- Нет, ты не врубилась. Вот ты прешь по жизни своим путем, своей
траекторией, а траектории других людей, если они поблизости от тебя
оказываются, меняются. Или твоя меняется.
- И это все? - разочарованно протянула Маркиза. - А я-то думала... Нет,
Васька, мудак ты. Тренькал бы на своей гитаре, а в философию не лез.
- Ты опять не въехала, - Леков сморщился. - Вот взять, к примеру,
Ленина. У него бытийная масса была очень большая. Он вон сколько траекторий
изменил.
- Ну и к чему ты клонишь?
- К звездам. Они горят лишь благодаря своей массе. Водород сжимается,
разогревается, возникает термоядерная реакция. Чем больше масса, тем он
сильнее разогревается, тем быстрее выгорает водород, тем ярче горит звезда.
И тем короче живет.
- Не сильна я в этих делах! - вдруг рассердилась Маркиза. - Жить надо
на полную катушку, а не заморачиваться. Меньше колес надо жрать. Ленин твой,
он вон не очень-то мало жил.
- Во-от, - протянул Леков. - Тут-то и суть. В звезде накапливается
гелий. Если не хватит массы, то здесь и песец. А если масса большая, то
загорается и гелий. Только это уже другой период в жизни звезды. И так
далее. Через кризисы. Что ты понимаешь в Ленине?
- Тоже мне историк партии выискался! Стало быть, ты мне хочешь
впарить...
- Ага, - сказал Леков и провел ногтем по шестой, басовой струне, издав
неприятный скрипущий звук. Он усмехнулся. - Именно. Люди - они как звезды,
блин.
- Заколебал ты меня, Васька, со своими водородами-гелиями. Слушай, а ты
что уже перед "сейшаком" колес обожрался. Етти твою мать, уж от тебя я
такого не ожидала. Хрена лысого ты байду эту дешевую воткнул. Ну "Дроздов"
этих долбаных. Я, блин, по "Маяку" в "Рабочий полдень" их чуть ли не каждый
день слышу. Слушай, Леков, а может ты ссучился уже, а? Ты, Васька, им можешь
не говорить, коль стесняешься. Но мне - старому боевому, так сказать,
товарищу скажи: ты часом ИМ не продался?
- Мои дрозды не полевые.
- А какие? - с издевкой спросила Маркиза.
- Да так, - уклончиво сказал Леков. - Слышала, может быть. Поверье
такое было у славян старинное. Будто бы души умерших похожи на птиц. Или
птицами и являются.
- И что же, ты, Васька птицей намылился заделаться? Воробышком? Или
нет, дроздом. А Стадникова твоя как к этому относится? Или на пару по веткам
скакать станете - прыг-прыг, чик-чирик?
Леков хмыкнул.
- Ты чего ржешь?
- Тебя птицей представил.
- А какая же я по твоему птица? - Маркиза потянулась.
- Оомимидзуку, - сказал Леков.
- Ча-аво? - не поняла Маркиза.
- Это филин так по-японски называется. Он там поменьше наших и вопит
попронзительнее. В зоопарк сходи, посмотри.
- Филин - он мужчина, - мотнула головой Маркиза.
- Ну-ну, - Леков снова извлек из гитары скрежещущий звук. - А на яйцах
кто по-твоему сидит. Сова?
- Сова это сова. Филин - это филин. Ты мне мозги не пудри, Леков.
Обожрался колес и гонишь. Сиди на яйцах ровно, оомимидзуку. Не, а ты точно
уверен насчет этого поверья? Жутко как-то. У меня вон птицы часто на
подоконник садятся. И несколько раз даже в дом залетали, представляешь?
Последний раз синица была. Я ее в конце концов поймала.
- Вестница смерти, - заметил Леков. - А как ты определила, что это
синица? Синица, а не какя-нибудь другая птица?
- Да синяя просто, опухшая, дрожащая. Ну кто же как не синица.
- Точно, - озадаченно протянул Леков. - Видно не просто ей было, птице
этой - синице. И так вот и залетела?
- Да вот, не поверишь. Я тут себе сижу, пиццу мастерю, сковородочку уже
поставила, водички в нее налила, стою озираюсь - чего бы ее туда бросить?
Открытую банку килек в томате нашла. Хорошо, думаю, важный ингридиент.
Зашипели они на сковородочке, вдохновили меня. Туда же - черствый хлеб, туда
же унылую прядь увядшей петрушки. Туда же - льда из холодильника наковыряла.
Там мясо когда-то лежало, лед его запах впитал, пусть отдает. Туда же -
витамин С, несколько шариков нашла, чтоб цынга мне последние зубы не выела.
И только мяса не было в пицце той. Но вкус мяса я бы представила, у меня
фантазия богатая.
А тут - хрясь, трах-бам - синица обторчанная влетает. Чуть с ног не
сшибла
- Вечно ты Маркиза с твоим morbid fascination.
- С твоей, - поправила Маркиза. - С твоей fascination. А что мне
поделать, ежели я по жизни такая, мрачно-завороженная. Пицца-то остыла уже
поди.
- Да ладно, холодная сойдет. Тащи.
Маркиза вздохнула и встала с дивана. Протопала на кухню, шаркая
стоптаными тапками. Вернулась с маленькой сковородочкой в руках.
- На, жри, - сказала она. - Помни мою доброту. И вилку, кстати, возьми.
- Нуте-с, нуте-с, - бодро сказал Леков, приняв сковородочку. Не
вставая, дотянулся, до валявшейся неподалеку вилки. - Слушай, а маловато
будет.
- Да что вы, что вы, - хозяйка зарделась. - Скажите тоже. Да вы,
кушайте, кушайте.
Ах, ну до чего они были хороши - дрозды по-нормандски. Съедаешь - и не
замечаешь. Будто снетки.
Будто снетки! Снеток - это вобла, которая размером не вышла. А вобла
там и рядом не лежала. Там иная прельстительница лежала - обитательница
проточных вод форель, чье мясо так нежно и тает на языке. А после форели как
славно откушать грудку корелевского пингвина по-эквадорски, с соусом
"Либертад".
Умница, Маркиза! Нет конца твоей пицце.
-Ты ешь?
- Ем.
- Спасибо.
Вилка выскакивает из потной руки, но так вкусно все, так вкусно....
Как в этой сковородочке все умещается? Цапнул вилкой - и - на тебе -
ухо дикого осла -вагриуса по-бразильски. Цапнул в другой раз - глядь, а это
и не вилка вовсе, а ложка - и в ложке той красная икра, или борщ холодный -
хлебай - не хочу.
Нет сил уже есть. А надо. Потому, что fascination, потому что не
оторваться.
Цап вилкой - что на этот раз? Ого - мясо белого медведя, на
правительственной антарктической станции специально откромленного медом на
убой - Вавилов лично рамки с сотами привозил. И жрал медведь тот мед,
давился им, тошнило его. Не хочу, говорил медведь, мед твой вонючий. Жри,
говорил Вавилов, жри - надо. И жрал медвель... Пора остановиться. Переедание
вредно сказывается на жизнедеятельности организма.
- А что же вы всухомятку-то кушаете? - напевный голос хозяйки. - Вот,
не желаете ли отпробовать? "Агдам" урожая 1917 года.
ЧАСТЬ II
Глава 1.
Швейцария
Другая половина слова замерла на устах рассказчика...
Окно брякнуло с шумом; стекла, звеня, вылетели вон,
и страшная свиная рожа выставилась, поводя очами,
как будто спрашивая:
"А что вы тут делаете, добрые люди?".
Н.В. Гоголь. Сорочинская ярмарка.
- А что ты с ним будешь делать? - спросил Володя Сашу.
- Пригодится, - ответил старший брат.
- А стрельнуть дашь, - Володя не мог отвести взгляда от пистолета в
руках у Саши.
- Мал ты еще для таких дел, - снисходительно глянул на него Александр
Ульянов. - Да и патронов мало, для дела надо беречь.
- Для какого дела? - не отставал Володя.
Саша пожал плечами. Он и сам толком не знал, для какого. Для очень
важного дела. Саша явственно ощущал сейчас, что впереди у него будет очень
важное дело.
Эх, на уши всех поставим. Удача с нами.
- Бухаря завалишь? - испуганно прошептал Володя.
- На кой мне твой Бухарь? - старший брат прицелился в канделябр.
- А ко мне сегодня Вовка Керенский подваливал.
- Да, - Саша нахмурился, водя стволом по помещению. - И что?
- Я сбежал. Там дырка была в заборе. Знаешь дом Лекова?
- Этого пьяницы, - Саша поморщился. Знаю, конечно.
- Так вот, я через его сад и рванул.
- С паршивой овцы хоть шерсти клок, - усмехнулся Саша. - А то, что ты
сбежал - это не страшно. Кто ты, а кто Вовчик-балалайка? Он старше тебя и
сильнее. Ты поступил умно. Это называется тактика. Ладно, иди спать. Я хочу
побыть один.
Володя с недовольным видом удалился к себе. Вот, вечно так.
Интересно, а почему все называют Лекова пьяницей? Пьяницы на
престольные праздники возле трактиров лежат. А Леков он другой. Он на
скрипке играет, в гимназии даже слышно. А еще у него телескоп есть. На
чердаке.
Только играет он странную музыку. И неправильно. Нельзя так на скрипке
играть.
Володя потянулся и заснул.
Владимир Ильич потянулся и зевнул.
Ну нигде покою нет. Что за чудное было кафе - тихое, спокойное. Уютное.
А теперь во что превратилось? Все заполонили эти - патлатые, бритые, черт-те
что на головах. Одеваются словно клоуны... Как тараканы на объедки
праздничного пирога, не убранного на ночь в буфет, как отвратительные
насекомые набросились эти негодяи на жирную, пасторальную Швейцарию. Войны
испугались, не хотят воевать. А война нужна. Объективно нужна. И, лучше
всего, не одна, а несколько. Как Владимир Ульянов учил, еще тогда, в детские
годы - перессорить противников, ослабить их междуусобными распрями, а потом
улучить момент и всех разом...
Взять, к примеру, хотя бы вот того. Или - этого. Их бы в Симбирск, да
носом к носу с Вовчиком-Балалайкой, с Керенским. Или - на пристань, к Бухарю
в лапы. Что бы делали эти патлатые да бритые? Нет, с этой командой каши не
сваришь. А каша, она, ох как хороша бывает, если ее правильно заправить и
вовремя на стол подать.
Голодранцы...
Владимир Ильич сунул руку в карман и, не вытаскивая бумажник на свет
божий, пересчитал пальцами купюры. Голодранцы... Впрочем, где-то это и
хорошо. Вот, скажем, если этой тощенькой, несколько франков показать издали,
так, вероятно, и забудет она тут же своих волосатиков, да и побежит задрав
хвост за тем, кто ее франками-то поманит. Прогнило тут все.
Владимир Ильич вытащил из кармана несколько бумажек и, поглядывая на
волосатых, сделал вид, что пересчитывает деньги. Компания за соседним
столиком явно следила за действиями Владимира Ильича. Ульянов продолжал
мусолить в коротких пальцах франки, складывал их в пачечку, потом, словно
забыв что-то, снова начинал шуршать мятыми бумажками. В какой-то момент он
увлекся настолько, что рассыпал, словно случайно, деньги по столу и со
стороны могло показаться, что Владимир Ильич начал раскладывать какой-то
особенный пасьянс.
Компания за соседним столиком совсем увяла. Оживленная, с матерком и
повизгиванием беседа сошла на нет, молодые люди голодными глазами следили за
манипуляциями Владимира Ильича.
"Кручу-верчу, запутать хочу", - некстати вспомнил Владимир Ильич
присказку симбирских наперсточников.
Наконец, тощенькая шепнула что-то своему, разодетому как попугай,
соседу, сосед ткнул локтем своего дружка в черном плаще, словно
позаимствованному из гардероба персонажей Виктора Гюго и вся троица,
преувеличенно-лениво поднявшись со стульев, странно и жеманно подергивая
плечами, направилась к Владимиру Ильичу.
Ульянову вдруг стало страшно. "Апаши", - подумал он. Черт бы меня
подрал. Заигрался. Ладно, будем выкручиваться. Официанта сейчас позвать,
вызвать экипаж. И валить, валить отсюда.
Вот уж ребятки оттягивались. Закосив призыв. Перли девок, квасили,
причем яростно, не так как нынче, а по-настоящему яростно - с оттягом.
Фактологочески дробили свое сознание - поставь швейную машинку рядом с
трупом. Может быть, твой матери. Может быть - жены. Или - твоим. И подумай.
Трупов - до ебени матери. На выбор. Верден-Марна....
Верлен - мудак. Козел полный. Пидор к тому же. Femme jouait avec sa
chatte. Дешевка!
И Гийом мудак. Хоть и не пидор. Сыграл в игры патриотов. Калекой
остался.
А фосген пахнет свежим сеном. Об этом еще Олдингтон написал.
Дадаисты, мать их так, задирали батистовые кружевные панталоны своих
шлюх, вонзали ses baguettes magiques, ну у кого что было в вялую плоть, а
потом бежали листовки разбрасывать, в кафешках ураганить, а девушки-то,
девушки?
Девушки ждали дадаистов, чистили перышки, стирали заблеванные манишки
своих героев и ждали.
Уже тогда они были мертвы. Уже тогда, когда ураганили в кафешках и
перли девок. Все они были мертвы. Война не затронула Швейцарию. Так написано
во всех энциклопедиях.
Затронула.
Все они умерли. Они умерли сидя за столами в своих кафешках, они умерли
в постелях на полотняных, дешевых простынях.
Фосген пахнет свежим сеном.
Каучук шел в Европу. Европа воевала. В Белеме зарабатывали деньги.
Каучук шел в Европу. В Белеме пел Карузо и белье его отправляли стирать в
Европу. В Париж. Те, кто победней отправляли свое белье в Лиссабон. Так и
жили.
А дада квасили в своих сраных кафешках. Забив болт. Дезертиры. Суки.
Мишунин перенес центр тяжести с правой ноги на левую.
Стоять еще десять минут.
Суки, дадаисты. Им бы так проторчать на Красной площади. Им бы на рожи
эти поглядеть. Под вспышками долбаных "Кодаков". Посмотрел бы я на вас...
Все они умерли. Как писал Фолкнер - "Все они мертвы, эти старые
пилоты".
Я стою здесь. Я дал присягу. Я знаю, что придут на мое место салаги,
которых будут учить так же, как меня учили, я знаю, что я охраняю труп, что
я охраняю то, что никому уже не нужно, но я буду стоять здесь ровно столько,
сколько приказано. Буду. Потому что до дембеля мне тридцать восемь дней.
Потому что через тридцать восемь дней - болт на все!
Фосген пахнет свежим сеном.
Война не затронула Швейцарию.
Кружка холодного пива в короткой руке, кафе на берегу озера, шляпа,
черный костюм и толстожопые швейцарские официантки. Господин с не
по-швейцарски раскосыми глазами. Сидит и божоле жрет. Деньгами не делится,
падло. Бородка, лысинка, но, вполне симпатичный мужчина. Очень, только,
закомпелксованный.
Когда Иоганна к нему подскочила, да на лысине след помады оставила, аж
вздрогнул мужичок неведомо откуда. А, кстати, откуда ты, человече?
- Он по-польски, вроде, говорит, - сказала Иоганна.
- Может русский?
- Nein
Сука - голубь. Надо же было так выбрать место, чтобы прямо мне на
сапог. Вот гад! Блямбу такую посадил во время караула. И чего теперь? А
ничего. Стоять, терпеть.
Мишунин хотел моргнуть. Ничто так не вырабатывает патриотизм, как
служение в РПК. Достоинство. Отвага. Честь, ум и совесть. С кем ты в
разведку, мать твою, пошкандыбаешь, как не с солдатами РПК? Мы же
вымуштрованы, мы же отточены как кинжалы, мы же по росту выстроены, мы же
все русские, как на подбор, взять, хотя бы, сержанта Бернштейна - русский
профиль, красавец-мужчина, хоть в роли Добрыни-Никитыча снимай. Все мы здесь
русские. Все - красавцы. Рота Почетного Караула.
Фосген. Что такое - фосген? Мы напридумывали столько разных формул, мы
в этом смысле впереди планеты всей. Какой, нам на хрен, фосген? Не запугаешь
нас фосгеном.
- И по-французски, и по-немецки, - осторожно ответил господин в шляпе.
- И по-польски чуть-чуть. Присаживайтесь. Проше, пани, паньство....
Короткие пальцы господина в шляпе забарабанили по столу.
- Что кушать будете?
Жак был на кокаине. Патрик был просто на понтах. А Иоаганна просто была
при них - при Жане да при Патрике.
- Assiez-vous, - недружелюбно кивнул господин в шляпе.
- Bonjour - пробурчал Жан, - валясь на стул напротив господина.
Владимира Ильича провести было трудно. Особенно таким придуркам, как
эти трое. Он давно научился пользоваться боковым зрением, он спиной умел
чувствовать опасность - он всегда от шпиков уходил - без беготни, без
одышки, без пота на лице. С детства овладел этим искусством. В критические
моменты вспоминалась ему дырка в заборе пьяницы-Лекова, инспектора путей
сообщения. Таких дырок везде полно. Нужно только уметь их замечать. Или тебе
двор проходной, или трамвай, от остановки отъезжающий - те же дырки
Лековские.
Тощий в черном зашел за спину Ульянова и встал столбом, думая, что
господин его не видит. Прекрасно его видел Владимир Ильич, спиной видел!
Шутники, мать их. Нет, нужно уходить отсюда. Нужно очередную дырку в заборе
искать.
- Господин хороший, проставились бы вином жертвам последней войны, -
сказала тощенькая. Она уже сидела на коленях у своего хахаля в попугайском
наряде, который икнул и лениво пояснил: - Сами мы не местные.
Владимир Ильич посмотрел на тощенькую с еще большим интересом. Вроде,
правильно говорит по-немецки, все нормально. Только выговор
странно-рязанский. Отчетливо рязанский. Или эльзасский? Совсем запутала она
Владимира Ильича, совсем смутила его взглядом зеленых, ехидных глаз, игрой
ямочек на щеках, странно, как на этих ввалившихся щеках еще и ямочки
образовывались, а были, ведь! Губы шевелятся, язычок высовывается. А этот в
черном все сзади стоит, помалкивает.
"Вина им, что ли, купить, чтобы отвязались, - подумал Владимир Ильич. -
Но, однако, как она соблазнительна! Что бы Саша сделал на моем месте,
интересно?"
- А какого бы вина хотели, уважаемые? - спросил Владимир Ильич, решив
потянуть время.
- Маркиза! - неожиданным басом грохнул из-за спины Владимира Ильича
верзила в черном. - Маркиза! Какого бы мы с тобой вайна хотели сейчас
дерябнуть, а?
- А какое нам господин хороший нальет, такого и дерябнем, - нагло глядя
в глаза Владимира Ильича ответствовала Маркиза. - Ну что, гражданин,
угостишь даму "Агдамом" урожая 1917 года?
"Нет, не нравится она мне, - окончательно решил про себя Владимир
Ильич, вздрогнув от слова "гражданин". - Наденька, хоть и приелась, а все
лучше, чем эта вобла су...
