Рауль Мир-Хайдаров. Ранняя печаль
страница №11
...о Стаин не подошелпопрощаться, как рассчитывали музыканты, и на следующий день действительно
исчез и пропадал все лето.
А через неделю в местной газете появилась публикация, не оставшаяся
незамеченной. Называлась она длинно и претенциозно: "Еще одна молодая
судьба, отвоеванная у церкви". Не менее длинной и путаной оказалась и сама
статья, включавшая и пространное интервью со Стаиным, рассуждения о церкви и
религии, но теперь уже цитаты и афоризмы он выдергивал из других источников,
налегая в основном на высказывания основоположников марксизма-ленинизма. С
какой энергией и жаром еще месяц назад он отстаивал церковные постулаты, с
такой же пытался ныне разрушить их. Но людям, близко знавшим Стаина, не все
внушало доверие в статье, не все поверили в искренний порыв и мажорный пафос
выступления — между строк так и проглядывал ухмыляющийся Жорка. В
заключение журналист желал молодому человеку, идущему столь тернистым путем
к утверждению личности, успехов и выразил уверенность, что люди и
организации отнесутся с пониманием к его необычной судьбе. Так Жорик
предстал жертвой коварной церкви и стал героем, нашедшим в себе силы порвать
путы и выбраться из религиозной трясины.
Статья, как и всякая другая, забылась бы вскоре, если через месяц после
Пасхи отца Никанора не отозвали из прихода. И по городу поползли слухи: то
ли отец Никанор промотал какие-то деньги и церковные ценности с Жориком, то
ли в карты проиграл их Стаину. Говорили и о том, что не всегда зимними
вечерами Жорик приходил к батюшке один, мол, заглядывал туда и глуховатый
Шамиль Гумеров, известный на Татарке картежный шулер, бывали там и девочки,
готовые идти за Стаиным в огонь и воду. Последняя догадка как будто была
небезосновательной: именно однокурсница Дасаева, прелестная, но
легкомысленная Ниночка Кабанова вдруг тихо забрала документы и исчезла в
неизвестном направлении сразу после отъезда батюшки. Так, вольно или
невольно, Стаин развалил поднявшийся из застоя приход, и церковь больше
никогда не привлекала особого внимания жителей города.
Спустя несколько лет после окончания техникума, когда пути Рушана со
Стаиным окончательно разошлись, он случайно прочитал в "Крокодиле" фельетон
о неком блудном батюшке, ловко пользовавшемся тайной исповеди.
В числе его многочисленных жертв упоминалась и Нина Кабанова, которую
он сорвал с учебы и увез из прежнего прихода, сделав своей содержанкой, а
позже и подручной в аферах.
Дасаев вспомнил, что летом, на танцах, прошел среди оркестрантов слух,
что пьяный Шамиль хвалился им, как крепко они "хлопнули" с Жориком батюшку в
карты, и что молодцом был не он, а Стаин, накануне незаметно унесший
запечатанную колоду старинных карт, а уж подточить ее, наколоть и снова
запечатать — для Шамиля было делом пустячным. Из-за этой, ловко подложенной
меченой колоды батюшка и потерял, мол, приход. Но слух дальше оркестрантов
не пошел — о делах Шамиля в их городе распространяться было не принято, а
попросту — опасно.
Так невольно Рушан оказался свидетелем возрождения и падения церковного
прихода в провинциальном городке на западе Казахстана, но тогда ни он, ни
люди постарше не придали этому событию большого значения: атеизм,
насаждавшийся жесткой рукой государства, приносил свои плоды - плохие или
хорошие, это каждый решал сам.
Но наверняка нашлись и люди, признательные Стаину за дискредитацию
церкви, и прежде всего в обкоме и горкоме: их действительно беспокоила
нарастающая популярность отца Никанора, они чувствовали свою беспомощность в
честной и открытой борьбе с религией — и вдруг такая неслыханная, а
главное, нежданная удача. И выходило, что Стаин, человек необузданных
страстей, вольно или невольно сослужил службу государственному аппарату...
XXXIV
Видимо, Рушан и впрямь имел творческую жилку, иначе, наверное, его
столько лет не мучили бы подобные вопросы.
Перебирая прошлое, он вспомнил, как предсказал судьбу знаменитой
балерины Валентины Ганнибаловой, но упустил два других случая из того же
ряда, которые могли бы несколько иначе осветить его собственную жизнь и
поступки.
В середине шестидесятых годов он работал на строительстве крупного
химического, а потом и металлургического комплекса в малоизвестном по тем
временам городе Заркенте, что в часе езды от Ташкента. Месяцами жил в
отстроенной для специалистов гостинице "Весна".
Город возводился с размахом — по замыслу проектировщиков, он должен
был стать еще одним маяком социализма, — и потому многое в нем поражало
воображение. Например, свой мототрек с гаревой дорожкой, тогда всего лишь
второй в стране, после Уфы. По весне там собирались знаменитые гонщики, асы
с мировым именем: Борис Самородов, Игорь Плеханов, Юрий Чекранов, Фарит
Шайнуров и легендарный Габдурахман Кадыров, двенадцатикратный чемпион мира
по спидвею. Спортсмены тоже подолгу останавливались в той же гостинице.
Рушану тогда казалось, что духовная жизнь Заркента вращалась вокруг
престижной гостиницы. В те годы новые города были окутаны флером какой-то
романтики, вызывали особый интерес, им посвящались стихи, песни, и
гастролеры, обожавшие Ташкент, не упускали возможности побывать в Заркенте,
рекламировавшемся как предвестник городов будущего, где создаются все
условия для воспитания гармоничной личности, нового советского человека.
Размах поражал щедростью и широтой: город уже располагал прекрасными
спортивными залами, и даже имел великолепный Дворец спорта, на зависть иным
столичным городам, не уступал ему по архитектуре и роскоши отделки и Дом
искусств с двумя концертными залами. Знаменитые артисты тех лет, нередко
наезжавшие в Заркент, тоже облюбовали гостиницу "Весна" — прибежище
талантливых архитекторов, зодчих, видных специалистов в области химии и
металлургии и молодых руководителей строительства, коих обитало здесь больше
всех и которые чувствовали себя в юном городе хозяевами.
Такой творческой атмосферы в среде строителей Рушан больше никогда и
нигде не встречал, как в те годы в "Весне", хотя за свою жизнь поездил и
построил много. До глубокой ночи сияли огнями окна гостиницы, разговоры,
начатые в ресторане или баре, продолжались в номерах, — о чем только тут не
спорили, о чем только не мечтали.
В ту пору Рушан, постоянный жилец "Весны", и перезнакомился со многими
известными спортсменами и журналистами, актерами и эстрадными звездами, и
даже писателями и поэтами, которых тоже привлекал город будущего.
Он помнит повальное увлечение горожан спидвеем. Так же, как и многие,
он был влюблен в Габдурахмана Кадырова, чей красный шарф, наверное, не
выветрится из памяти никогда. Позже неистово болел за местный футбольный
клуб "Металлург", где доигрывал знаменитый пахтакоровец Станислав Стадник и
блистали грузинские варяги: Джумбер Джешкариани, Роберт Гогелия и Тамаз
Антидзе.
Несмотря на занятость, он тогда много читал, потому что вокруг
постоянно велись разговоры о театре и книгах, кино и музыке, о живописи,
музеях и выставках, — такое распахнутое, окрыленное и странное, на нынешний
взгляд, было время. С этажа на этаж, из номера в номер передавались журналы,
книги, рукописные тексты, те самые, что сегодня называют самиздатом. Куда бы
ни пришел, непременно можно было услышать: "А ты читал?.. А ты видел?.."
Книжный бум, уже зарождавшийся в стране, до тех краев еще не докатился,
и в магазинах, а не на черном рынке, можно было купить любую книгу, и в
свободной продаже встречались редкие экземпляры, раритеты по нынешним
понятиям.
Если быть до конца объективным, то в том давнем книжном интересе
приоритет отдавался зарубежной литературе. Это позже Дасаев поймет красоту и
мощь русской литературы, и прежде всего Бунина, который затмит для него на
долгое время многих других писателей. На следующем витке своего интереса к
литературе он сам найдет дорогу к советским авторам, к которым снобы
относятся скептически, и надолго на его столе поселятся книги Катаева,
молодого Казакова и Распутина; он откроет для себя Битова и Фазиля
Искандера, Тимура Пулатова и Гранта Матевосяна, Белова и Можаева, Трифонова
и Маканина...
Как-то, возвращаясь с работы, он купил на уличной распродаже толстую,
прекрасно изданную книгу "Условия человеческого существования". Роман
оказался переводом с японского неизвестного ему автора Дзюнпея Гомикавы,
хотя он знал о другой книге с таким же названием, принадлежащей перу
известного итальянского писателя. Огромную книгу, почти в тысячу страниц, --
ныне таких романов уже не пишут, — он одолел за несколько ночей. Книга
настолько потрясла его, что он до сих пор помнит имя главного героя --
Кадзи.
Много позже, когда натыкался в прессе на литературные споры, связанные
с успехами или неудачами социалистического реализма в нашей литературе, в
которые были втянуты даже школьники, не говоря уже о студентах вузов, Рушану
невольно приходила на память та толстая книга, ее название, которое художник
подал серебристыми буквами наподобие самурайских мечей, и он думал, что отцы
новой идеологии, насаждая идею социалистического реализма в советской
литературе, мечтали, наверное, именно о таком герое — цельном, несгибаемом,
верном принципам и идеалам, достойном подражания. И если бы у него спросили,
каким он видит идеального героя, подходящего под клише соцреализма, он без
колебания назвал бы Кадзи — героя японской книги. Автор писал роман в
начале нашего века, без всяких идеологических шор, без классовой
предвзятости, оттого, вероятно, у него и вышел герой на все времена и для
всех народов.
Книга настолько ошеломила его, что он навязывал ее всем друзьям и
знакомым, но, странно, ни у кого она не вызвала восторга и энтузиазма. Лет
через двадцать, листая в поезде свежий номер журнала "Иностранная
литература" он прочитал, что ассоциация писателей Страны восходящего солнца
признала роман Дзюнпея Гомикавы "Условия человеческого существования" лучшей
японской книгой XX века. Как он порадовался тогда своей молодой
прозорливости, — к этому времени он уже знал, что самая читающая страна в
мире все-таки Япония, а не СССР.
А лет через пять испытал еще одну радость, связанную с этой книгой, --
натолкнулся в газете на сообщение, что японское телевидение сняло
двадцатисерийный фильм по роману, и что его уже приобрели десятки стран. Но
напрасно Рушан искал в длинном списке свое родное государство — СССР не
значился среди них.
Может быть, когда-нибудь, запоздало, лет через десять, появится фильм и
на экранах наших телевизоров, — ведь купили же спустя пятьдесят лет после
создания и всемирного восторга "Унесенных ветром". Вот тогда, наверное,
кто-то из пенсионеров припомнит, как почти сорок лет назад, в Заркенте,
молодой прораб по имени Рушан горячо рекомендовал прочитать этот роман, и
как от него отмахивались, а, выходит, зря.
Все может быть, ничто не проходит бесследно, все взаимосвязано, и рано
или поздно это обнаруживается, все становится на свои места, тому
подтверждение — история нашей страны, вся наша жизнь. Ведь совсем недавно,
через четверть века, Рушан опять натолкнулся на новое издание романа,
потрясшего его в молодости. Все повторяется...
В то лето, когда он встретил на летней танцплощадке Валю Домарову
крашеной блондинкой, он уже работал мастером и прибыл в Мартук в трудовой
отпуск. Как-то, гуляя перед обедом по поселку, заглянул в книжный магазин,
довольно богатый для райцентра, и купил тоненькую книжку зеленого цвета в
мягкой обложке из серии "Зарубежный роман XX века". Книга была издана года
три назад, оказалась уцененной и стоила двадцать копеек.
Ни автор, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, ни название "Великий Гэтсби"
ничего не говорили Рушану, лишь серия и издательство "Художественная
литература" служили гарантом незнакомого имени. Книгу он начал читать еще по
дороге домой и одолел ее уже через два часа. В тот же день он пришел в
магазин еще раз и на радость продавщицам выкупил все оставшиеся экземпляры
— ровно две дюжины.
В Ташкенте он раздарил книги друзьям и знакомым, увлекающимся
литературой. И опять, как в случае с японцем, не последовало никакой
реакции. Но с Фицджеральдом не пришлось ждать двадцать лет, как с Гомикавой:
года через четыре после публикации его нового романа "Ночь нежна", а может,
еще по какой причине, в стране начался прямо-таки фицджеральдовский бум, как
до этого — хемингуэевский. Вот тогда многие, кому он дарил "Великого
Гэтсби", вспомнили про давний восторг Рушана и, запоздало прочитав роман,
благодарили за чудную книгу...
Такие вот странные приключались с ним истории. И все же это помогало в
тяжелые минуты, когда думаешь, что жизнь прожита зря, впустую, без открытий.
Сегодня, размышляя о прошлом, он мучается еще одним, навсегда безответным,
вопросом: почему он оказался провидцем с Гомикавой, с Фицджеральдом и даже в
вопросе об объединении Германии, а так ошибся, когда вместе с Лом-Али
Хакимовым уверял Эллочку Изместьеву, что юрист — отживающая, умирающая
профессия и в нашем обществе вскоре не будет работы для правовых органов?
Наверное, все оттого, что его поколение, продолжавшее по традиции
называться детьми Ленина-Сталина, безоговорочно верило: все мрачное в
молодом и развивающемся социализме — это наследие темного прошлого, и как
только уйдут в небытие последние носители чужой идеологии, исчезнет все
негативное вокруг, в том числе и преступность.
Рушан никогда особенно не интересовался политикой, не был и рабом
какой-то идеологии. Конечно, как почти все, был и пионером, и комсомольцем,
но политика его не привлекала, и, став взрослым, когда решения принимал уже
сам, партийным билетом не обзавелся, хотя зазывали его упорно.
Сегодня многие лукавят, утверждая, что иначе, мол, не пробиться было ни
в науку, ни в искусство, ни в иные сферы, потому-де, и рвались в КПСС. Но,
по крайней мере о своем поколении, он мог с прорабской прямотой сказать:
вступали, чтобы сделать карьеру, занять должность, теплое местечко. Те, от
кого зависела возможность получить партбилет, особо и не таились, говорили
открыто: хочешь быть начальником, желаешь работать за границей — вступай в
партию. Он не вступил, начальником не стал, за границу не поехал, но и не
жалеет, что всю жизнь проторчал в прорабах.
Рушан интуитивно чувствовал, что предназначение человека на земле — не
примыкать к чему-то, а быть кем-то, создавать, созидать, и это природное,
мужское начало удержало его от "взрослых игр" — в преображение мира, в
строительство самого справедливого общества на земле, в воспитание нового
человека, гармоничной личности. А знаменитое ленинское изречение, висевшее
на каждом перекрестке, на фронтоне почти любого официального учреждения,
умными людьми воспринималось как пародия сатирика на партию. И в самом деле,
разве это не смешно: "Коммунистом можно стать тогда, когда обогатишь себя
всеми знаниями, накопленными человечеством"?
Что-то ему не приходилось встречать в жизни таких мудрых коммунистов.
Хотя статистика свидетельствовала, что их в стране почти двадцать миллионов,
ему как на подбор попадались дремучие, невежественные, злобные, жуликоватые.
Может, отвращением к политике он обязан именно этому ленинскому изречению,
что рано попалось ему на глаза и было воспринято как нечто ложное,
фальшивое, выдававшее желаемое за действительное.
Наверное, ни о Ленине, ни о партии Рушан не вспомнил бы, обошелся бы
как-нибудь без них, но сегодня, когда такой развал в обществе, в стране, все
разговоры вокруг только о партии, о ее вожде или вождях...
В юбилейный год перестройки — ведь и ее уже стали исчислять
пятилетками — Рушан отдыхал в профсоюзном санатории. За столом у них
сложилась солидная мужская компания. Самым молодым оказался он, остальным --
далеко за пятьдесят, и, конечно, все разговоры о партии, перестройке,
Горбачеве, Ленине — Сталине, нынешних лидерах, явных и ложных. Дасаев
быстро уставал от пустых и злобных бесед, пытался приходить и пораньше, и
попозже, но избежать каждодневных дискуссий не удавалось. Все сотрапезники
за большим обеденным столом, кроме Рушана, оказались коммунистами, и как они
трижды в день крыли свою бедную партию — нужно было видеть и слышать. Рушан
однажды не вытерпел и вступил-таки в разговор:
— Я не член партии, не испытываю к ней ни любви, ни симпатии, но и не
проклинаю ее, хотя, если судить по фактам, и есть за что. Но я никогда не
встречал в жизни людей, так люто ненавидящих свою организацию, как вы. Так
почему же, не любя, насмехаясь над ней, вы продолжаете в ней состоять?
Наверное, никто из вас не сдал публично свой билет? Мне кажется, партия
опасна уже тем, что состоит из людей, ненавидящих ее, не разделяющих ее
взглядов. Это больная партия, и ее надо либо лечить, либо дать ей умереть...
После этой тирады ему пришлось пересесть за другой стол.
"Двухподбородковые ленинцы, я к вам и мертвый не примкну..."
Оказывается, и об этом уже писали поэты.
XXXV
В дни, когда в разных концах страны ломали и калечили памятники вождю и
основателю советского государства, Рушану не могла не вспомниться история,
связанная со 100-летием со дня рождения Ленина. Она и на память пришла в тот
момент, когда по телевизору показывали, как крушили внушительный монумент на
Западной Украине. Ужасная картина: каменный Ленин со стальной петлей на шее,
а вокруг — восторг, ликование, и ни одного коммуниста, вставшего на защиту
своего вождя...
Странное он испытывал тогда состояние: конечно, это был чистой воды
фарс, но в то же время не покидало ощущение, что на глазах его происходит
самая настоящая трагедия. Трагедия крушения веры в возможность
справедливого, праведного общества. Неужели и впрямь такое общество
невозможно создать? И снова придется крушить пьедесталы и свергать очередных
вождей? Тогда и припомнилась та давняя история.
В ту юбилейную весну семидесятого года он работал в крупном
строительно-монтажном управлении и, видимо, по молодости был избран в
профком, но скорее все-таки формально, потому как постоянно пропадал в
командировках. Вот тогда, накануне юбилея вождя, он и получил общественное
поручение...
Профком возглавлял однокурсник по заочной учебе Фарух Зарипов,
ташкентский парень. Дасаев наткнулся на него случайно в коридоре.
— А вот и тот, кто нам нужен! На ловца и зверь бежит! — с радостным
возгласом оттащил тот Рушана в сторону. — Слушай, тут из треста грозная
телефонограмма поступила насчет наглядной агитации в честь дня рождения
Ленина...
— Нет, я ни писать, ни рисовать не умею, — ответил Дасаев, пытаясь
вырваться из цепких рук председателя профкома.
Фарух улыбнулся.
— А я от тебя таких жертв и не требую. Партком вот и адрес подсказал,
где централизованно, для всей республики, готовят стенды.
— Да, фирма веников не вяжет, — съехидничал Рушан.
— А ты как думал? Партия ничего на самотек не пускает, — серьезно
ответил Фарух. — Но я думаю, там очередь, и не малая — не одни мы заримся
на готовенькое, — и без блата не обойтись. Правда, меня обрадовала фамилия
директора художественных мастерских: Гольданский. Помнишь, он раньше в
"Регине" с Халилом в одном оркестре на ударных стучал. Ты же раньше знался
со всеми джазменами в городе, и ребят с Кашгарки знавал... Они там и
заправляют. Марик, кажется, до землетрясения жил на Узбекистанской — в
одном дворе с твоим другом Нариманом. Короче, вся надежда на тебя. До юбилея
осталась неделя, добудь стенд — ты знаешь, за это строго спросят, — а в
качестве стимула — путевка на море в первую очередь, учитывая важность
задания...
Как тут было отказаться? Да и Марика захотелось повидать, вспомнить
"Регину", Халила, двор на Узбекистанской, откуда вышел знаменитый футбольный
бомбардир Геннадий Красницкий...
Художественные мастерские находились где-то во дворах напротив ОДО --
Окружного дома офицеров. Некогда внушительный особняк, с мраморными
колоннами на парадном входе, с роскошными залами, салонами, рестораном
принадлежал до революции Дворянскому собранию Туркестана, где часто по
вечерам играл в бильярд великий князь Николай Константинович, двоюродный
брат царя Николая II, там часто давались балы и принимали высоких гостей.
ОДО славился знаменитым парком с редкими деревьями, ухоженными
клумбами, огромным розарием, рестораном на свежем воздухе и танцплощадкой,
где собиралась солидная публика, а по воскресеньям играл духовой оркестр.
Рушан жалел, конечно, что не было теперь в бывшем Дворянском собрании
ни картинной галереи, ни редких скульптур, ни бюстов, мраморных и бронзовых,
в изобилии расставленных когда-то во всех залах и коридорах, у лестничных
пролетов. Жаль было, что из шестнадцати гобеленов, некогда украшавших залы
собрания, сохранился лишь один, да и то прожженный в двух-трех местах.
Один знающий старик, хаживавший в бильярдную еще до революции,
рассказывал, какая роскошная библиотека была при доме, какие сервизы из
фарфора и серебра на триста персон украшали столы в дни приемов и на
праздники. Но чего нет, того нет, хорошо хоть фотографии остались. Но и
разграбленное, запущенное здание ОДО даже через пятьдесят лет поражало
воображение, и Рушан любил бывать в нем.
По пути в художественные мастерские он прошелся по знакомому парку, год
от года ужимавшемуся, словно шагреневая кожа, где то одна организация
внаглую оттяпает кусок территории, то другая.
А ведь парк бывшего Дворянского собрания, наверное, был единственным в
Ташкенте, заложенным по проекту известного русского ландшафтного
архитектора, специалиста по садово-парковой культуре, — теперь-то ни слов
таких, ни профессии в нашем упрощенном быте нет. Грустно, что ни построить,
ни создать ничего толком не умея, доставшееся в наследство от предыдущих
поколений рушим варварски и без оглядки.
После землетрясения 1966 года прямо напротив розария ОДО строители
возвели громадную столовую национальных блюд. Место бойкое: и Алтайский
базар рядом, и Сквер Революции в квартале ходьбы. Но Рушан, глядя на стекло
и бетон очередной столовки-забегаловки, видел канувший в небытие
краснокирпичный особняк в два этажа с каменным львом у высокого мраморного
крыльца. Он знал, что в этом, ныне разрушенном, доме смотрителя народных
училищ вырос гимназист Александр Керенский, в пору столетия В.И.Ленина
доживавший свой век в Париже. Всякий раз, проходя по бывшей улице Сталина,
менявшей потом названия так часто, что ташкентцы окончательно запутались,
возле особняка со львом, с годами ставшего похожим на большую домашнюю
кошку, Дасаев ощущал какое-то волнение, личную связь с историей, да и с тем
же Октябрем, к которому был причастен и мальчик из дома напротив бывшего
Дворянского собрания...
Направляясь к Марику, Рушан припомнил, что там же, во дворах, рядом с
художественными мастерскими, останавливался некогда поэт Максимилиан
Волошин. Дасаев любил Ташкент, интересовался его историей и поражался, что
нет до сих пор книги о том, какие выдающиеся люди жили здесь до революции и
позже, в годы войны, и в недалеком прошлом гуляли по его тенистым улицам,
сидели в уютных чайханах. В общем, он шел к Марику, проникнутый сознанием
исторической важности юбилея вождя, но в душе жалея мальчика из
краснокирпичного особняка, вынужденного бежать с родины и доживать глубокую
старость на чужбине...
Гольданского на месте не оказалось, хотя кабинет был распахнут настежь
и, судя по дымящемуся окурку на обшарпанном и залитом чернилами столе,
хозяин недавно вышел. Сами мастерские занимали две просторные комнаты с
высокими, давно немытыми окнами. Впрочем, судя по стенам и потолкам, здание
лет тридцать не знало и ремонта. На дверях каждой из комнат висела табличка
"Студия No1", "Студия No2". Ни в одной из них Марика не было.
Студии, ничем не отличающиеся друг от друга, оказались заставленными
холстами — одни уже были загрунтованы, другие поспешно грунтовались, а
высохшие торопливо и ловко расчерчивались на квадратики и тут же, следом,
какие-то мужики, мало похожие на художников, замазывали клетки краской.
Причем, большинству бегающих по залу разрешалось заполнять незначительные
части картины: пиджак, галстук, рубашку, а голову вождя к темным пиджакам,
тоже по клеткам, малевали четверо в одинаково замызганных беретах, а один из
них был даже в галстуке-бабочке. Между теми, кто бегал по залу, и между
людьми в беретах, видимо, была, конфронтация, и они не общались. По обрывкам
разговора Рушан понял, что люди, рисовавшие костюм, настаивали на том, что
они выполняют большой объем работ, и, видимо, требовали соответствующую
оплату.
На Рушана никто не обращал внимания — конвейер работал без остановки,
— и он был вынужден подойти к мэтру в бабочке, позволившему себе небольшой
перекур, что вызвало неодобрительные взгляды всех студийцев. На вопрос, где
Марк Натанович, мэтр ответил, что тот в соседнем переулке, в спортзале
"Мехнат", который они арендовали на три месяца.
Спортивный зал общества "Мехнат" Рушан хорошо знал: на первых порах в
Ташкенте он пытался возобновить тренировки по боксу, но как-то беспричинно
вдруг охладел к рингу и повесил перчатки на гвоздь. Он никак не мог взять в
толк, зачем Гольданскому неожиданно понадобился спортивный зал, где свободно
разместились бы поперек три волейбольные площадки. Во дворе, буйно заросшем
цветущей сиренью, царствовала весна, но аромат сирени перебивал такой запах
клея, что у Рушана мелькнула мысль, не цех ли по изготовлению особого клея
открыл Гольданский, бывший ударник из знаменитой "Регины", от которой после
землетрясения не осталось и следа...
Появление Рушана в спортзале, и для тех, кто в нем находился, да и для
него самого, можно было сравнить с классической сценой из "Ревизора" в конце
спектакля.
Дасаеву, по крайней мере, было от чего растеряться: на всей огромной
площади спортзала, на наспех сколоченные козлы были набросаны длинные
половые доски, образовавшие непрерывный стол-конвейер, вокруг которого
сновали знакомые и незнакомые гранд-дамы столицы: с бриллиантовыми серьгами
в ушах, с хорошо уложенными высокими прическами, называемыми в то время
"хала", в экстравагантных сапогах-чулках, только-только входивших в моду и
стоивших безумные деньги... Все они, манерно оттопырив тщательно
наманикюренные пальчики в кольцах и перстнях, наклеивали фотографии на
большие картонные щиты, штабель которых высился у входа.
Рушан мало кого знал лично, хотя и увидел несколько знакомых, но все
эти примелькавшиеся лица он встречал на премьерах в театре, часто — в
"Регине", на концертах и на шумных свадьбах, столь популярных в те давние
годы.
И они, конечно, его признали, — опять же из-за того, что часто
встречались в одних и тех же местах, да и балетмейстера Ибрагима знал в
городе каждый мало-мальски культурный человек, а Рушан появлялся с ним
повсюду. Если кто не знал Ибрагима, тот наверняка знал красавчика Наримана,
Аптекаря, которому принадлежала знаменитая фраза: "Все проходят через
аптеку", — и с ним Дасаев часто бывал на людях.
Гольданский находился в глубине зала, стоял к двери спиной, но сразу
почувствовал по лицам находившихся рядом с ним: что-то стряслось, — и резко
обернулся. Увидев растерянного Рушана у входа, он понял тревогу дам и,
рассмеявшись, разрядил обстановку:
— Работайте, работайте спокойно. Это не ОБХСС и даже не фининспектор.
К нам пожаловал мой друг Рушан, товарищ Балеруна и Аптекаря... — Подойдя к
Дасаеву, обнял его и быстренько вывел во двор.
— Как тебе удалось набрать такой цветник? — шутливо спросил Рушан.
— Временно, временно... — уточнил Марик. — Не мог же я платить
сумасшедшие деньги кому попало, меня бы никто в Ташкенте не понял. А тебя
почему занесло в спортзал? Решил Кассиуса Клея вызвать на ринг, или знал,
что я арендовал это помещение?
— Да я к тебе по делу... Выручай. Говорят, ты монополист в республике
по наглядной агитации к 100-летию со дня рождения вождя... В нашу контору
пришла телеграмма сверху, велели приобрести, развесить, внедрить...
— Молодцы ребята, хорошо работают! — оживленно сказал Марик и
рассмеялся. Наверное, он имел в виду кого-то из горкома или райкома по
идеологической части. — Только по большому блату, как старому другу. Да и
то, если рассчитаешься по чековой книжке, чтоб нам легче деньги изымать, --
заявил он открытым текстом.
— Чек так чек, — согласился Дасаев, — парторга подключу, он заставит
бухгалтерию. Но ты хоть покажи, за что мы должны выложить деньги...
Гольданский подозвал парнишку, подававшего на столы картон, и попросил
принести готовую продукцию.
Через несколько минут появился стенд. Заголовок "Ленин — наш вождь и
учитель" было аккуратно вырезано из десятикопеечного плаката, изданного к
юбилею на прекрасной мелованной бумаге. Чуть ниже шел подзаголовок, тоже
позаимствованный из плаката, но уже из другого: "К 100-летию со дня рождения
В.И.Ленина". Свернутые рулоны этих плакатов лежали горкой на
столах-конвейерах.
Слева стенд украшал действительно прекрасный портрет вождя кисти
знаменитого Андреева, в золотисто-бежевых тонах, но это тоже была
изопродукция, изданная на отличном мелованном картоне миллионными тиражами и
за чисто символическую плату. Стопка таких портретов возвышалась рядом с
рулонами плакатов. Остальное пространство стенда в два квадратных метра
оказалось заполненным многочисленными фотографиями. Чтобы разглядеть их,
Рушану даже пришлось наклониться.
Ленин в детстве, Ленин на коленях у матери, Ленин с братьями и
сестрами, Ленин-гимназист, Ленин с братом-террористом, школьная медаль и
похвальные грамоты, Ленин-студент, Ленин в эмиграции, Ленин на велосипеде,
Ленин в шалаше, сам шалаш в Разливе, Ленин на броневике, Ленин с какими-то
мужиками, Ленин с Луначарским, Ленин с Крупской, Ленин в коляске в Горках,
Ленин в гробу...
Фотографии были столь низкого качества, что Ленина трудно было узнать,
особенно в зимней одежде, где он смахивал на узкоглазого разбойника, не
говоря уже о тех, с кем он был снят.
— Плохие фотографии, да и Ленин в гробу в юбилейный день ни к чему, --
заметил Рушан, отрываясь от творения Гольданского.
— А я и не говорю, что хорошие, — согласился Марик. — Жаль,
государство не догадалось буклеты классных фотографий отпечатать, мы бы их и
наклеили. Но не переживай, Рушан, бьюсь об заклад — никто их так тщательно,
как ты, рассматривать не будет, и гроба не заметят. Хотя с гробом ты прав,
промашка вышла... — Оторвавшись от разговора, Марик крикнул в провал двери:
— Срочно убрать Ленина в гробу и заменить на Ленина среди женщин Востока.
Это будет гораздо политичнее и к месту. — И, обернувшись, продолжал: --
Мажем хоть на ящик коньяка: вставь я собственную фотографию на горшке --
вряд ли кто обратит внимание. — И вдруг, опять без перехода, спросил: --
Хочешь большой портрет маслом, всего за тысячу рублей?
— Тот, что по клеткам рисуют? — усмехнулся Рушан.
— По клеткам или в полоску - неважно, — парировал хозяин конторы. --
Важно, кого нарисовали и кто должен висеть в каждом кабинете. Не портреты же
Кипренского, Рокотова или какого-то чуждого нам Гейнсборо, или пейзажи
Айвазовского, Куинджи... Ты, дорогой, оказывается, еще политически незрелый,
оттого, наверное, в прорабах и застрял.
— Ты сам такую грандиозную халтуру придумал? — спросил напрямик
Дасаев — его, надо сказать, поразил размах предприятия, — и тут же
растерянно добавил: — Не думал, что идеология может так щедро кормить...
— Только идеология, только партия и кормит по-настоящему, мотай на ус,
товарищ прораб... — Гольданский довольно потер руки, и, как несмышленышу,
стал объяснять Рушану: — Такие мероприятия действительно бывают раз в
столетие, и я его давно ждал: за два года ленинскую символику, плакаты,
картинки начал скупать. Идея моя, но без тех, кто заставляет все это
"творчество" покупать, и обязательно у Гольданского, она и ломаного гроша не
стоит. Теперь понял, почему все эти дамы полусвета у меня на временной
работе? Через неделю синекура кончится. И они получат за свой "вдохновенный"
труд на благо родной страны такую сумму, которая, наверное, равна твоему
полугодовому заработку со всеми премиальными и сверхурочными. Усек теперь,
как деньги делают умные люди?..
Тогда Дасаев не понял, но сегодня, опять же запоздало, дошло: за месяц
наклеивания фотографий Ленина в гробу или Ленина с братом-террористом, жены
и любовницы дельцов и партноменклатуры получили зарплату, которая ему и не
снилась. За эти деньги при их связях и возможностях можно было приобрести и
"Волгу" — она стоила всего 5 600 рублей, и трехкомнатную кооперативную
квартиру, стоившую почти столько же, да в придачу полный комплект импортной
мебели для всех комнат. Сегодня это поражало даже больше, чем тогда, когда
он узнал о таком "вдохновенном" труде.
Сейчас, на пороге старости, когда за спиной ни кола, ни двора, Рушан
иногда вспоминает разрозненные разговоры, редкие тексты, которые он изредка
встречал, и все они как-то связаны и с давним юбилеем вождя, и с нынешним
отрицанием идей коммунизма повсюду в мире, выражающемся в варварском
истреблении не только памятников Ильичу, но и всех символов социализма,
включая и отчеканенный повсюду в бронзе и металле, граните и мраморе лозунг
"Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" В пору молодости, когда он был занят
главным делом своей жизни — строительством, те маленькие, разрозненные
историйки не оставляли следа в душе, а вот поди ж ты, эта ниточка,
оказывается, протянулась еще оттуда.
Где-то он вычитал, как мать Фридриха Энгельса, женщина высокой
культуры, прекрасно образованная, из богатой и родовитой семьи, в одном из
своих писем к сыну, увлекшемуся марксизмом и финансировавшему его
основоположника, мягко, по-женски тактично, написала: "Фрид, милый, мне
кажется, что ты занимаешься не тем..."
Карл Маркс, работая над "Капиталом", получил от своего издателя грозное
письмо: "Уважаемый господин Маркс! Если Вы не представите в оговоренный срок
работу "Капитал", мы будем вынуждены заказать ее другому автору..."
А Бисмарк, прочитав многостраничный и фундаментальный "Капитал",
написал на титульном листе: "Человечество еще намучается с этим
бухгалтером..."
Жаль, что эксперимент великих вождей и мыслителей начал осуществляться
не там, где он был выношен. Идея зародилась в Европе, в тиши и уюте
столичных кафе, гостиниц, библиотек, а расхлебывать кашу до сих пор
приходится другому народу, отчаянному на всевозможные пробы и эксперименты.
Видно, уж очень заманчива была идея справедливости, равенства и братства...
В том санатории, где Рушану из-за идеологических споров коммунистов
пришлось пересесть за другой стол, произошла еще одна история.
Он обратил внимание на надменную старушку, держащуюся вызывающе и
яростно вступающую в любые споры. Если соседи по столу открыто не хаяли
Горбачева и перестройку, то бабуля во всех бедах обвиняла гласность и
демократию, и Рушан спросил у своего лечащего врача, отчего старуха не
приемлет никаких перемен.
Все объяснялось донельзя просто: оказалось, что старая дама --
скульптор, всю жизнь она лепила Ленина и была непревзойденным мастером по
его бюстам — в кепке или без, работала и в малой форме, и в монументальной.
Шутили, что небольшие безрукие статуэтки вождя из бронзы, гипса, чугуна,
мрамора, заполонившие все отделы канцтоваров, — ее монопольная продукция.
Десятки лет на всевозможных выставках и вернисажах она получала призы и
медали, и вдруг, в один день, все оборвалось — кончились заказы,
спецзаказы, спецмашины. Было ей отчего так рьяно кидаться на перестройку...
Недавно он проходил мимо Окружного дома офицеров — с облезлым,
обшарпанным фасадом, давно не знавшими лака могучими резными дверями с
тяжелыми бронзовыми ручками, помнящими тепло рук великого князя, любившего
по вечерам заглядывать в Дворянское собрание. И возникли в памяти давние
художественные мастерские, где по клеткам рисовали портреты вождя за тысячу
рублей. Вспомнился и старый мехнатовский зал, где гранд-дамы столицы вносили
свой "посильный" вклад в грандиозный юбилей основателя государства. Давно
все прошло, исчезло, растворилось во времени. "И временем все, как водой,
залито..."
На месте, где все это происходило лет двадцать назад, ныне высится
монументальное здание Министерства Энергетики, нет в Ташкенте и Марка
Гольданского — он давно уже живет в Нью-Йорке, и, говорят, играет в
оркестре на Брайтон-Бич в русском ресторане "Одесса" — вновь, как и в
"Регине", вернулся за ударные инструменты.
Наверное, давно уже оставили свои кабинеты те, кто давал грозные
телеграммы об обязательной "ленинизации" каждого учреждения, вплоть до
детского садика. Давно не встречал он никого из тех гранд-дам, да и редко
где теперь бывает, если честно признаться, чаще проводит вечера у окна.
XXXVI
Вспоминая ушедшие годы и судьбы окружавших его людей, Рушан порою
натыкался на события вроде бы незначительные, но сегодня вдруг неожиданно
отражавшиеся на жизни его поколения, заставлявшие увидеть все под иным углом
зрения.
Совсем недавно, уходя на работу, он увидел у подъезда оброненную кем-то
двадцатикопеечную монету. Правда, лежала она в расщелине между бетонными
плитами, и чтобы достать ее, нужно было воспользоваться прутиком или
обрывком провода, чего всегда в изобилии у захламленных и загаженных
подъездов.
Двугривенный у входа в многоквартирный дом напомнил ему о денежной
реформе тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Экстравагантный генсек,
тот самый, что стучал на Генеральной Ассамблее ООН по столу ботинком,
объясняя причины реформы, по простоте душевной, как очень убедительный
аргумент, выдал с трибуны: "Ишь, заелись, будет лежать на дороге копеечка --
не нагнутся. А теперь, когда мы ее поднимем в цене в десять раз, никто мимо
не пройдет..."
Ошибся Никита Сергеевич, как ошибался и во многом другом. Десятикратно
выросший в цене двугривенный давно никого не привлекает, — а ведь с прошлой
девальвации прошло тридцать лет. Уже и новая, более жестокая, мощно
постучалась в дверь и, распахнув ее, с такой силой навалилась на народ, что
и дохнуть невмочь.
Девальвация... И если бы только денежная. Сплошь, куда ни глянь,
девальвация — чувств, отношений, долга. Ничто не в цене — ни судьба
человека, ни сама жизнь.
Вглядываясь в сегодняшний день, Рушан обнаружил, как резко у него
сузился круг общения за последние годы. Конечно, здесь играли роль и
возрастные потери, когда, хочешь не хочешь, распадаются компании, куда-то
деваются друзья, как в знаменитой строке: "Иных уж нет, а те далече".
Когда председатель профкома направил Рушана к Марику Гольданскому
добыть стенд к юбилею вождя мирового пролетариата, он обронил фразу: "Ты
хорошо знал ребят с Кашгарки, они там заправляют"...
Кашгарка — знаменитый еврейский район в центре Ташкента, навсегда
исчезнувший после землетрясения.
На Кашгарке вырос актер театра сатиры Роман Ткачук, отсюда и
кинорежиссер Юнгвальд Хилькевич, и ленинградский поэт и актер Владимир
Рецептер, и певица Роксана Бабаян. Кашгарка дала стране и много известных
спортсменов, почему-то только боксеров: Иосифа Будмана, теперь живущего в
Нью-Йорке, и Володю Огоронова, и блестящего Тимура Гулямова, ныне известного
рефери на ринге. Имела Кашгарка и своего Мишку Япончика — Фиму Боднера, и
даже Мюллер — Леонид Броневой тоже родом отсюда. Список при желании можно
продолжать и продолжать...
Кашгарка для Ташкента была чем-то вроде Молдаванки для Одессы. Надо
признать, что города, где есть мощная еврейская прослойка, будь то
восточные, европейские или кавказские — например, Баку или Тбилиси, --
только выиграли от такой диаспоры, от нее всегда исходил мощный импульс
духовной и деловой жизни.
Да, Рушан хорошо знал ребят оттуда, а ниточка, наверное, потянулась от
того еврейского дворика с вечной лужей у колонки на Узбекистанской, где в
соседях с Гольданскими жил его друг Аптекарь, красавец Нариман. Сегодня,
когда неожиданно обостренно вспыхнули национальные чувства у всех народов и
стали предъявляться друг другу обоснованные и необоснованные претензии,
трудно представить, что в пору молодости Рушана пятая графа в паспорте --
"национальность" — не играла в жизни ташкентцев никакой роли — люди
сближались совсем по иным критериям.
Взять хотя бы их троицу: Ибрагим — кокандский узбек из детдома,
Нариман - азербайджанец из Баку, и он сам — оренбургский татарин, родом из
Западного Казахстана.
И окружение, в кого ни ткни, такое же, интернациональное. Известные
братья Рожковы, Славик и Гера, — непонятно какой национальности, хотя и с
русской фамилией. Юра Толстой — русский бакинец, изумительно танцевавший
рок-н-ролл. Ваган Адамян — ташкентский армянин, но корнями из Карабаха, как
и большинство армян Средней Азии. Знаменитый саксофонист Халил из "Регины"
— узбек, легендарный Берадор Абдураимов, нападающий "Пахтакора",
единственный узбек в клубе бомбардиров имени Григория Федотова...
Сегодня рядом с ним обязательно вспоминается милый, очаровательный, с
быстрым подвижным лицом и умными глазами подросток по прозвищу Тайванец.
Мальчик так любил футбол и обожал своего кумира, что когда Абдураимова
пригласили в московский "Спартак", он поехал вместе с ним. Вспоминается он
неспроста, хотя взрослым Рушан видел его лишь однажды.
Поздней осенью 1971 года два футбольных клуба, "Динамо" и ЦСКА, набрали
в чемпионате страны одинаковое количество очков. Между ними должен был
состояться дополнительный матч, и местом встречи команды выбрали Ташкент,
как раньше это уже делали московское "Торпедо" и тбилисское "Динамо".
Матч вызвал невероятный ажиотаж, стадион "Пахтакор" был в осаде, но
Рушан не просто попал на игру, а умудрился проникнуть в ложу прессы, где по
традиции размещают дублирующий состав и гостей, сопровождающих команду. К
тому времени Абдураимов играл уже за ЦСКА, а повзрослевший Тайванец был
определен на какую-то хозяйственную должность в клубе, и так случилось, что
Рушан оказался рядом с Аликом, как звали в миру Тайваньца.
Игра для армейцев складывалась неудачно: к перерыву они проигрывали
0:2, — результат для матча такого уровня нокаутирующий. В ложе для прессы
находились и несколько ярых поклонников "Динамо" — не те юные фанаты, что
кочуют с командой и бьют в поездах стекла, а люди солидные и состоятельные,
меценаты, ныне исчезнувшие совсем. Эти люди, знавшие Тайваньца, начали
заводить Алика, приглашая его на банкет по случаю победы "Динамо",
предусмотрительно заказанный для команды в ресторане "Ташкент", и Алик, не
отрывая глаз от поля, предложил пари, по тем годам на сумасшедшую сумму — в
десять тысяч рублей. Поклонники "Динамо" тут же протянули ему банковскую
упаковку сторублевок. Алик, достав из кармана костюма такую же пачку,
передал всю сумму Рушану — такова традиция, деньги отдаются нейтральному
человеку. Можно представить, с каким волнением следили за ходом матча в ложе
прессы.
В основное время армейцы сравняли счет. В перерыве перед дополнительным
таймом Тайванец, утирая со лба пот, сказал уверенно: "Ну, теперь наши
дожмут..."
Так оно и случилось. И героем финального поединка стал Владимир
Федотов, сын легендарного бомбардира, — он сыграл свой лучший в жизни матч,
забив два решающих гола, а ведь он доигрывал, и сезон тот для него оказался
последним в футбольной карьере.
Вот таким азартным знатоком футбола остался в памяти Дасаева Тайванец.
Но вспомнился он не из-за любви к футболу и даже не из-за пари.
Много позже Рушан слышал, что тот стал в Москве "авторитетным"
человеком, вроде знаменитого мафиози дона Корлеоне, держал в руках столицу и
никогда не отказывал ташкентцам в помощи. Однажды у "Лотоса" он услышал, что
Алик за один вечер выиграл в карты миллион. А в разгар — или в разгул? --
перестройки прочитал в "Правде", что наша отечественная мафия широким
фронтом вышла на международную арену и уже имеет весьма существенное влияние
на Западе. Упоминался там и Тайванец. Алик, оказывается, жил в Германии, на
роскошной вилле, и страстно болел за мюнхенскую "Баварию".
Вот так, неожиданно, открылась Дасаеву еще одна — правда, ненужная ему
— тайна мальчика, страстно любившего футбол.
Да, ребята с Кашгарки были фанатами футбола. Да и кто не был им увлечен
в то время, когда свежий ветер дул во все паруса страны? В этом увлечении, в
обожании знаменитых спортсменов тоже раскрывается время и познаются люди.
Рушан помнит и еще один финал — между тбилисским "Динамо" и московским
"Торпедо". Такого ажиотажа и наплыва гостей Ташкент не знал ни до, ни после.
Наверное, впервые в истории нашей страны десятки чартерных рейсов в день
доставляли любителей футбола из Грузии в Узбекистан, не прерывалась
правительственная связь между республиками.
"Мы сдали город грузинам на три дня", — шутили ташкентцы. Повсюду
слышалась кавказская речь, мелькали модные в ту пору кепи-аэродромы.
Горожанам в те дни было невозможно попасть ни в один ресторан, ни в одно
кафе — кругом гуляли гости.
В день матча удивительное происходило в аэропорту. Откуда бы не
объявляли о прибытии рейса — из Москвы, Киева, Баку, Еревана, Ростова,
Минеральных Вод, Симферополя, Адлера, — пассажирами оказывались одни
грузины: окружными путями они добирались до Ташкента на игру любимой
команды. Можно представить, сколько стоил билет на такой матч в городе, где
около футбола крутилось немало "жучков"...
Уже за час с небольшим до начала игры у гостиницы "Ташкент", откуда со
стадиона "Пахтакор" десять минут хода пешком, творилось что-то
невообразимое. Собравшиеся со всей страны репортеры, фотокорреспонденты,
тележурналисты, болельщики, поклонники грузинского футбола из Узбекистана и
близлежащих городов Казахстана и Таджикистана, сами грузины ожидали выхода
из гостиницы своих кумиров, своих любимцев.
Большой нарядный "Икарус" с распахнутыми настежь дверями уже стоял на
площади. Видимо, чтобы подогреть страсти, с большим отрывом от основной
группы появились трое защитников: Гурам Петриашвили, Джемал Зейкеншвили и
Гурам Цховребов. Вышли не как повелось ныне — в мятых спортивных костюмах,
а при галстуках, тщательно причесанные. Элегантные, уверенные, они быстро
исчезли в чреве вишневого автобуса с зашторенными окнами.
В тот момент, когда Рушан с друзьями не отрывал взгляда от живого
коридора, оцепленного милицией, где вот-вот должна была появиться вся
команда, сквозь строй стражи протиснулся Володя Огоронов и направился в
сторону аптеки Наримана, а не к стадиону.
Огоронов с Будманом недавно стали чемпионами Спартакиады народов СССР,
вошли в сборную страны и пользовались в Ташкенте огромной популярностью.
Оттого, наверное, Володю пропустили через милицейский кордон. Кто-то рядом с
Рушаном с неподдельным удивлением в голосе окликнул парня:
— Володя, ты не идешь на футбол?
Огоронов, приостановившись посреди гостиничной площади, обернулся на
знакомый голос и беспечно спросил:
— А кто сегодня играет?
Площадь содрогнулась от гомерического хохота, и появившаяся в этот
момент команда так и не поняла, что бы это могло означать.
XXXVII
Сейчас в Ташкенте мало осталось знакомых ребят с Кашгарки. Словно
ветром разметало их по миру. Иногда в почтовом ящике Дасаева, вызывая
зависть соседей, появляются роскошные открытки то из Тель-Авива, то из
Хайфы, из Лондона и Амстердама, Сан-Франциско и Гамбурга. Не объяснишь же
каждому соседу, что уехали друзья совсем не по доброй воле и не только в
поисках более сытой жизни. Кашгарские ребята и здесь имели свой кусок хлеба
с маслом. У иных давно уже есть и виллы, и "Мерседесы", но вспоминается им
до сих пор, до спазм в горле, квартира без удобств на Кашгарке, сирень под
окнами, яркий, шумный Алайский базар, и давние дни, когда они, оказывается,
были так счастливы, — ничто не заменит улиц детства.
Поколение кашгарских ребят, с которыми он дружил в юности, тоже
страдало от безотцовщины, и большинство из них получали высшее образование
заочно, как и Рушан. И группа у них на стройфаке собралась
интернациональная: треть составляли евреи, еще одну треть — греки и немцы,
последним заметно перекрывали путь в очном образовании, и потому им
оставался единственный шанс.
Такое примерно соотношение было и на других курсах, и на соседних
факультетах. Нельзя не заметить, что когда он заканчивал институт, резко
увеличилось число студентов корейской национальности — людей, в массе своей
обладающих четким, аналитическим мышлением, важным в любом инженерном деле.
Почему-то в те годы профессия инженера-строителя не привлекала коренное
население — они стремились в юридический, торговый, нархоз, автодорожный.
У Рушана было немало друзей среди евреев, греков, немцев, тем более он
понимал и мог изъясняться худо-бедно по-немецки — дружба в Мартуке с
Вуккертом не прошла бесследно.
В последние годы, когда стало очевидным, что перестройка зашла в тупик
и не оправдала надежд, и резко обострились национальные отношения, многие
его знакомые начали покидать страну, и не только те, с кем он знался в
институте или на Кашгарке.
В те давние шестидесятые годы Ташкент бурно развивался, расстраивался,
и ради объективности надо сказать, что почти все крупные тресты и управления
возглавляли инженеры еврейской ...
