Рауль Мир-Хайдаров. Ранняя печаль
страница №6
... как корь, переболеешь, встретишь другую и забудешь свою гордуюпианистку". Сегодня, считай, жизнь прожита, а он ее не забыл, впрочем, он и
тогда чувствовал, что это всерьез и надолго.
Когда в прорабской среди коллег возникают разговоры о первых увлечениях
своих детей, которые родители не воспринимают всерьез, у Рушана по лицу
пробегает грустная улыбка. Он не вмешивается в такого рода диспуты — кому
нужен его душевный опыт? Да и глядя на него, заезженного жизнью одинокого
прораба, разве можно предположить, что и его когда-то одолевали страсти, что
и он когда-то чувствовал в себе волшебный огонь обжигающей любви, и что
воспоминания о ней — самое дорогое, что осталось ему, ими он и жив.
"Воспоминания — единственный рай, откуда нас невозможно изгнать", --
вычитал он где-то и запомнил на всю жизнь.
Возвращаясь памятью к девочке с нотной папкой в руках, он мучился
сознанием того, что заглянувший ненароком в эту его ненаписанную "книгу" мог
бы резонно спросить: "Разве ты не любил Глорию? А как же Светланка
Резникова? Или Ниночка Новова? Наконец, Валя Домарова?.." Рушан, привыкший
отвечать за свою поступки и никогда не прятавшийся за словеса и чужие спины,
сникал от этого незаданного вопроса. Может, потому он и не спешил
откровенничать о себе?
Наверное, человек более тонкий, чем прораб, — художник, например,
писатель или артист, — легко разобрался бы в своих симпатиях, тем более
давних, ныне ни к чему не обязывающих, но для Рушана это стало непреодолимой
преградой: он не хотел унижать в воспоминаниях ни себя, ни своих любимых, ни
тех привязанностей, которыми дорожил. Поэтому он и затруднялся заполнять
страницы своей "книги" событиями личной жизни, где каждой из его подруг
нашлось достойное место. И вдруг он нашел ход к познанию себя, того давнего,
и всех своих привязанностей.
В одной мемуарной книге, совершенно случайно, попались ему на глаза
страницы о Жане Кокто. Они-то и дали ключ к пониманию давнишних событий.
Оказывается, после смерти писателя биографы обнаружили четыре письма, полных
любви, нежности, написанных перед отправкой на фронт, — послания эти
сравнивают с образцами любовной лирики. Но... все письма были написаны
словно под копирку, хоть и адресованы четырем разным женщинам. И что еще
более странно, ни одна из этих прекрасных дам, проживших долгую и счастливую
жизнь, позже, узнав истину, не только не отказалась от "своего" письма, но и
настаивала, что содержание адресованного ей признания отражает суть ее
истинных отношений с Кокто...
Дасаев, конечно, не француз Кокто, и прямой аналогии здесь не проводил,
но пытаясь понять известного драматурга и его поклонниц, столь рьяно
отстаивающих приоритет на его любовное послание, он пришел к разгадке
некоторых давних событий.
Два коротких, но бурных "романа" — со Светланкой Резниковой и Ниночкой
Нововой, — кстати, одноклассницами, входившими в одну недоступную компанию,
хорошо известную в их городе, — случились в последние полгода, когда Рушан
учился на четвертом курсе техникума и уже корпел нам дипломным проектом.
Сегодня он понимает, что дважды "пришелся ко двору", или оказался "кстати" в
каких-то их девичьих интригах, до конца не ясных и поныне. Знает лишь одно:
они не расставляли ему специально ловушек, просто он подвернулся случайно и
как нельзя лучше подходил для задуманной ими роли. Но в том-то и суть: обе
они не ожидали, что задуманная легкомысленная затея заденет струны и их
сердец и, как выяснится позже, тоже обожжет надолго, — теперь-то Рушан знал
это.
Конечно, он мог бы и не вспоминать об этих "романах", отнести их к
разряду легкомысленных юношеских увлечений. Тем более влюбиться за полгода
дважды — все это выглядело несерьезным, недостойным даже упоминания в
разговоре о любви. Однако сроки тут ни при чем, в серьезной классической
литературе он встречал примеры, когда дни и даже часы многое значили для
людей, определяли судьбу или на всю жизнь становились духовной опорой. Был и
более веский аргумент — на всем стоит тавро: "Проверено временем".
XVII
К тому новогоднему балу в сорок пятой железнодорожной школе, где у
Рушана неожиданно начался "роман" со Светланкой Резниковой, он уже три с
половиной года был безответно влюблен в Томочку Давыдычеву, и, конечно, в их
провинциальном городке многие об этом знали. Там все на виду, невозможно
уберечься от любопытных взглядов, а Рушан и не таился, да и любовь к такой
заметной девочке бросалась в глаза.
В ту пору школьники жили куда более насыщенной жизнью, чем нынешние:
каждую субботу в той или иной школе проводились вечера, организовывавшиеся с
большой фантазией, куда приглашались старшеклассники из других районов. На
такие встречи оказывались званы почти одни и те же лица, среди них и Тамара,
а уж где она — там и Рушан. Среди гостей хозяева сразу выделяли Тамару и
наперебой приглашали на танец, но как-то само собой быстро возникал барьер
между ней и новыми поклонниками — по залу неслышной волной прокатывалось:
"девушка Рушана". Так бывало и в "Железке", и на летней танцплощадке, и в
ОДК. Тамара знала об этом, ей даже иногда нравилось такое опекунство.
В семнадцать мы все бывали кем-то очарованы, часто безответно, и в
молодом эгоизме вряд ли замечали, кто в кого влюблен, а уж чтобы помнить об
этом через годы... Но их отношения запали кому-то в память, и лет десять
спустя, в один из своих наездов в Актюбинск, он получил тому подтверждение.
Остановился он в тот раз в гостинице "Казахстан" и часто прогуливался
по улице Карла Либкнехта, давно утратившей претенциозное название "Бродвей".
В день по нескольку раз поднимался вверх от парка Пушкина к сорок пятой
школе, стоящей на горе, напротив пожарки, и словно воочию видел себя юным,
азартным, раскланивавшимся с улыбкой направо и налево — на Бродвее он был
своим парнем. И вот однажды во время прогулки к нему подошла молодая женщина
с двумя авоськами и, смущаясь, спросила:
— Извините, скажите, пожалуйста, как у вас сложились отношения с
Тамарой? — Видя его удивление, она, растерявшись вконец, добавила: — Не
знаю почему, но я часто вспоминаю вас. Я никогда не забуду, как вы
выискивали глазами ее на вечерах в нашей школе, мне казалось, ваш взгляд
испепелял все на пути к ней. Поверьте, это не только моя фантазия, мне то же
самое говорили подружки, многие тогда переживали за вас, Рушан.
— Спасибо, — ответил растроганный Дасаев. — Увы, она вышла замуж за
другого и живет в Черновцах.
Пока женщина не скрылась за углом, он долго смотрел ей вслед, пытаясь
определить, кто же это, какой она была на тех вечерах, которые он отчетливо
помнил до сих пор, но, увы... Он заметил смущение незнакомки и от мятого,
невзрачного платья, и от стоптанных туфель, и от тяжелых авосек с картошкой,
и понял, как нелегко дался ей вопрос, — у нее своих забот хватало, это
бросалось в глаза сразу, и вот надо же...
Вообще в тех местах, где он появлялся, знали, в кого он был в свое
время влюблен, и эта верность у многих вызывала симпатию. Впрочем, по тем
временам это был не подвиг, а нечто само собой разумеющееся — верность
окружающими ценилась. Но каково было тогда самому Рушану? Через полгода он
заканчивал техникум, а что ожидает путейца? Разъезд или полустанок. Грезить,
что Тамара приедет туда, было абсолютно бесполезно, тут даже надежды на
переписку были шатки. Она знала, что есть такой парень, что он влюблен в
нее, и, кажется, воспринимала это как должное: иногда позволяла проводить
после школьного вечера, танцевала с ним, порою даже кокетничала, изредка
вдруг объявлялась на его соревнованиях по боксу и очень темпераментно
болела. Но все это было не то, не то, он же видел, как "встречались" с
девушками его друзья — Валька Бучкин, Ленечка Спесивцев, да тот же Роберт.
Девушкам, которые обращали на него внимание, друзья сразу говорили:
оставьте, его никто, кроме Давыдычевой, не интересует, безнадежный однолюб.
Вот такая у него была репутация в те годы.
Тот новогодний вечер был последним в Актюбинске. Летом он отбывал по
направлению и понимал, что навсегда расстается с беспечной студенческой
жизнью, а впереди - нелегкие взрослые будни. Он уже знал, что дорожный
мастер, например, не имеет права отбыть с участка ни ночью, ни в праздник,
не уведомив о том, где его можно найти — такова специфика профессии.
Возможно, поэтому его в тот праздничный вечер одолевали грустные мысли, хотя
после новогоднего бала в школе он был приглашен Жоркой Стаиным в одну
интересную компанию.
Жорик метался по залу, пытаясь выяснить, кто же скрывается под номером
"14", завалившим его любовными посланиями, а Рушан, задумавшись, стоял у
колонны, не решаясь пригласить на танец Тамару, почему-то державшуюся
сегодня особенно надменно. Объявили "белый" танец, и Рушана пригласила
Светлана Резникова, которую между собой ребята звали "Леди". Светланка --
очаровательная, острая на язык девушка из известной в городе семьи --
нравилась многим и знала об этом.
Рушан, давно не видевший ее, поздравил с наступающим Новым годом и
мимоходом поинтересовался:
— А где же Славик?
Он знал, что у нее был давний и прочный "роман" с парнем, учившимся в
мединституте. Светланка, положив ему обе руки на плечи — прежние танцы
позволяли это, — сказала весело и без всякого сожаления:
— А он бросил меня...
— Тебя, прекрасная Леди? В это трудно поверить, — подлаживаясь под ее
озорной тон, сказал Рушан.
— Да, такой вот он ветреник, — шутливо вздохнула Светлана. — Но, как
мне кажется, на сегодня мы — прекрасная пара. Ты не нужен Давыдычевой, я --
Мещерякову, двое отверженных. Ну как, гроза чемпионов бокса, закрутим
любовь? — она глядела на него, улыбаясь, и теснее сжимала пальцы рук у шеи.
Близость девушки, жар ее рук, аромат духов кружили Рушану голову. Видя,
что Дасаев не понимает, в шутку или всерьез она говорит, Светланка глазами
показала на вальсирующую у елки пару: Славик увлеченно танцевал с ее давней
соперницей — Верочкой Осадчей. Как только кончился танец, Света взяла его
под руку и, отойдя к колонне, осталась рядом с ним. Глядя нежно, как не
смотрела до сих пор на него ни одна девушка, она поправила Рушану
галстук-бабочку и с обворожительной улыбкой, от которой он терялся,
решительно заявила:
— Хочешь не хочешь, Дасаев, я беру тебя сегодня в плен. Уходя на
вечер, я слышала по радио призыв: обиженные в любви — объединяйтесь!
Дасаев, не понимая, разыгрывают его или это всерьез, смущенно улыбался.
Выручил объявившийся рядом Жорик — Светлана оказывается, откуда-то прознала
об их дальнейших планах на вечер и вдруг объявила оторопевшему Стаину:
— Жорик, на Рушана не рассчитывай, он сегодня мой. Я решила его
украсть. Могу я позволить себе в качестве новогоднего подарка обаятельного
чемпиона по боксу?
И тут Рушан почувствовал, что Светланка не шутит. Стаин с удивлением
глядел на нее, хотя знал, что своенравная Резникова под настроение могла
учудить и не такое, и ей все прощалось. "Она знает свое место в обществе",
— не однажды высокопарно говорил Жорик, и не зря: когда-то он безуспешно
пытался за ней ухаживать.
— А не боишься? Славик в гневе бывает крут, — видимо, дразня
Резникову, обронил Жорик.
— Не боюсь. Рушан Давыдычеву оберегал и не от таких, как Мещеряков, --
ответила Светланка и демонстративно прижалась к Дасаеву.
— Ну, тогда я пошел, у меня тоже сердечные проблемы. Желаю приятной
встречи Нового года. - Стаин, слегка приобняв Рушана, добавил: — Помни,
Татарка своих в обиду не дает, — видимо, он имел в виду, что Славик жил на
Курмыше, где обитала такая же оторва, как и на Татарке.
Новогодний бал набирал силу, становился все шумнее, ребята --
раскованнее, сбивались последние компании, чтобы встретить полуночный бой
курантов у кого-нибудь дома. Конечно, неожиданно образовавшаяся пара
Резникова — Дасаев не осталась без внимания, но в тот вечер вряд ли кто
всерьез воспринял их отношения, всем казалось, что Резникова просто дразнит
Славика, а Рушан с удовольствием ей подыгрывает.
За окнами падал снег, медленно вращалась наряженная елка, в зале
заметно поредело. Время неумолимо двигалось к полуночи, и властная
Светланка, весь вечер не отпускавшая Рушана ни на шаг, скомандовала:
— Идем, пора и нам отметить Новый год и начало нашего романа, — и
бегом потянула его к лестнице, ведущей в раздевалку.
Рушан предполагал, что Светланка пригласит его в какую-то компанию --
ей, как и Стаину, везде были бы рады, — но она, как давно решенное, вдруг
объявила:
— Ну, теперь идем к нам, нас ждет накрытый стол... — Видя удивление
на лице Рушана, с улыбкой пояснила: — Да-да, накрытый стол. Я была уверена,
что буду отмечать Новый год с тобой, ты моя сознательная и давно избранная
жертва. Не жалеешь? — И, наслаждаясь его смущением, добавила: — А чтобы
тебя не мучили угрызения совести или сожаление, скажу — я точно знаю: в
новогодних планах Давыдычевой тебе места нет. Она на днях мне звонила и мы с
ней целый час болтали. Правда, я ей не сказала о ссоре со Славиком, но что
мне надо — выведала. Представляю, как она сейчас бесится, — тебя ведь еще
никто не уводил. Но жизнь — борьба, как нас учат в школе. Ты не осуждаешь
меня, Рушан? — и, обхватив его голову ладонями прохладных рук, одарила его
жарким поцелуем, от которого у него перехватило дыхание...
Резниковы жили в десяти минутах ходьбы от школы, и они, свернув с Карла
Либкнехта на Орджоникидзе, поспешили вниз к вокзалу, где напротив "Железки"
высился приметный особняк за высоким глухим забором. Стояла поистине
новогодняя ночь — с легким морозцем, мягко падающим снегом, и Светланка всю
дорогу озоровала: сталкивала его в сугробы, бросалась снежками, пыталась
слепить снежную бабу. Целовались почти у каждого дерева, и Рушану всякий раз
приходилось опускать в снег ее завернутые в газетку лаковые "шпильки". На
катке во дворе "Железки" горела огнем наряженная елка, а стайки подростков в
ярких спортивных костюмах мирно катались возле нее на коньках; для этой
картины явно не хватало музыки, но их радостный смех, визг, ошалелые от
предчувствия близящегося праздника возгласы слышались издалека...
Эту давнюю прогулку в новогоднюю ночь Рушан прокручивал в памяти потом
сотни раз, припоминая все новые и новые детали. Говорят, что иногда прожитые
годы проносятся перед человеком в считанные минуты, — может, и так, но
Рушану со временем та пятнадцатиминутная дорога представляется прогулкой
длиною в жизнь.
Он шел как в бреду, иногда невпопад отвечал Светланке, не до конца
осознавая, что все эти ласковые слова, жаркие поцелуи адресованы ему. Он
никогда не думал, что от этого может так кружиться голова, биться сердце,
порою ему казалось: не сон ли это — надменная Светланка, недоступная Леди,
о которой грезили многие, рядом с ним...
Она своим ключом открыла дверь и пригласила в дом. В прихожей, заметив
его растерянность и то, как он замешкался у порога, ободряюще сказала:
— Мы одни. Родители в гостях, вернутся утром, семейная традиция --
встречать Новый год у деда. Проходи, — и распахнула застекленную дверь в
зал. За спиной щелкнул выключатель, и перед ним вспыхнула тяжелая люстра под
высоким потолком, прямо над наряженной елкой. Казалось, тысячи хрустальных
солнц струили на нее с потолка осколки своих лучей — волшебное ощущение,
которое он испытал в первый миг, надолго врезалось ему в память.
Удивительно, как в считанные минуты Рушан разглядел весь зал с
тяжелыми, на восточный манер, коврами на стенах, с громоздкими напольными
часами в корпусе из потемневшего красного дерева, чей неслышный ход,
наверное, долгие годы определял ритм этого дома, с книжными шкафами,
блиставшими золотыми корешками редких и незнакомых ему книг, с сервантом
между окнами, где на хрустальных бокалах, фужерах отражались огни люстры,
отсвет легких елочных игрушек и матово поблескивало тусклое серебро чайного
сервиза.
Чуть поодаль, за елкой, под белой крахмальной скатертью --
сервированный стол, заставленный салатами, закусками, но Рушану прежде всего
бросились в глаза две высокие вазы: одна с крупными золотистыми мандаринами,
другая с красным алма-атинским апортом, — с тех пор у него Новый год
ассоциируется с запахом яблок. Рушан уже четыре года обитал в общежитии на
Деповской, в комнате на восемь человек, и единственный дом в городе, где он
бывал — это дом на Почтовой, 72, где жил его друг Роберт.
В те же минуты он ощутил уют, тепло и надежность этого дома, и был рад,
что не ошибся, представляя жизнь Светланки именно такой, что она, как редкий
и нежный цветок, росла в любви и заботе. В ту пору считалось хорошим тоном
бывать в доме у девушки, с которой встречался, — старые, милые традиции их
провинциального городка, и Рушан понимал, что настал и его час, ведь в
особняк на 1905 года его никогда не приглашали, и этот фактор играл в ту
ночь немаловажную роль. Все навалилось на него неожиданно, стремительно,
поистине — новогодний сюрприз.
Не успел он осмотреться, обвыкнуться, как Светланка вдруг сказала:
— Простор зала и этот огромный стол просто гнетут меня. Ты не
возражаешь, если мы переберемся в мою комнату?..
Рушан, до сих пор ничего не понимая, словно в прострации, лишь кивнул
головой и привстал с кресла.
Ее комната, довольно-таки большая, выходящая окном во двор, оказалась
смежной с залом, и в приоткрытую дверь хорошо виделась в темноте светящаяся
мерцающими гирляндами наряженная елка. Между книжными шкафами, занимавшими
стену напротив окна, располагался уютный уголок с двумя глубокими кожаными
креслами и низким столиком, обтянутым зеленым сукном. У изголовья одного из
старинных кресел склонился стеклянный абажур диковинного бронзового торшера.
Рушан вмиг представил Светланку, забравшуюся с ногами в просторное кресло, с
книжкой в руках, и даже укутанную тяжелым шотландским пледом, которым была
покрыта ее низкая деревянная кровать.
Но что-то инстинктивно насторожило Рушана. Подняв тревожный взгляд от
ее ложа с двумя туго взбитыми подушками, он сразу увидел на стене приколотую
кнопками большую фотографию улыбающегося Мещерякова. Он так растерялся, что
не мог отвести от фотографии взгляда, и Светланка, вошедшая в эту минуту в
комнату со скатертью в руках, застала его в замешательстве.
— Это маман, ее происки. Где-то откопала любимого Славика. Видимо,
решила новогодний сюрприз мне устроить, — прокомментировала она и, тут же
сорвав фотографию, разорвала ее на клочки. — Потом, взяв Рушана за плечи, в
своей лукавой манере сказала: — Жаль, у тебя нет подходящего фотопортрета,
а то я бы организовала ответный сюрприз.
Она умела разрядить любую грозовую атмосферу, и Рушан ни на минуту не
усомнился, что все так и есть на самом деле — Леди отличалась искренней
прямотой, и в этом было ее очарование. Они часто общались, хорошо знали друг
друга, возможно, и сегодняшний выбор Светланки скорее всего не был минутным
капризом.
Высокие напольные часы известили глухим боем, что до Нового года
осталось лишь четверть часа, и Светланка попросила его помочь. Вдвоем они
быстро перенесли закуски и фрукты с праздничного стола в зале в ее комнату,
без пяти двенадцать она зажгла на столе свечи в тяжелом, под стать торшеру,
бронзовом подсвечнике, и, показав глазами на шампанское, волнуясь, сказала:
— Вот так я задумала неделю назад, и рада, что моя мечта сбылась. С
Новым годом, Рушан!
Они соединили бокалы, и звон хрусталя слился с боем часов в темном
зале...
XVIII
Та новогодняя ночь и дорога к дому Резниковой воспринимается через годы
как огромная и важная часть его жизни. Но в воспоминаниях ему ни разу не
удалось пробыть с ней весь этот вечер от порога до порога, хотя он помнит,
что находился там шесть часов. И все равно, чтобы описать эту встречу,
понадобится целый роман, и в никакой телесериал она не уложится, ибо через
годы всплывают вдруг в памяти забытые слова, оттенки и краски, жесты и
взгляды, шум и шорохи, запах и мелодии той ночи. Однако заставь его
кто-нибудь однажды записать хронологию новогодней ночи в доме Резниковой, он
бы не смог. Но почему? Если помнил все до мельчайших подробностей, если
пронес это волшебное свидание через всю жизнь? Но это и есть та тайна, магия
любви, которая не всякому открывается, не открылась и Рушану, хотя ему дано
было почувствовать волшебное дыхание любви. Кто-нибудь черствый, наверное,
сказал бы: вкусил - и отравился. Пусть так. Или не так. Или совсем не так...
Как-то давно в одной компании зашел разговор о любви, в котором он не
принимал участия. Но когда возвращались домой, товарищ, видимо, не остывший
от горячего спора, полюбопытствовал:
— А как выглядела твоя первая любовь?
Рушан, вмиг вспомнив девушку с улицы 1905 года, ответил без раздумий:
— Красивая. Очень красивая.
— Это не ответ, слишком обще, — рассмеялся приятель. — Какие у нее
были ноги, грудь, талия?
Видя, что Рушан надолго замолк, товарищ решил, что Дасаев обиделся, но
он не отвечал по другой причине.
Рушан просто не мог сказать, какие у нее ноги или грудь, он никогда не
думал об этом. Правда, он помнил ее глаза — большие, карие, с влажной
поволокой; мог еще сказать о трогательной родинке на правой щеке чуть выше
уголка хорошо очерченного рта; мог долго рассказывать, как она смеялась,
каким задумчивым бывал у нее взгляд, как она хмурила брови, как загадочно
улыбалась, но ноги, грудь...
Нет, этого он не мог вспомнить, как не мог воспроизвести в памяти
целиком и тот вечер в особняке напротив "Железки", — это тоже было из
области таинств любви.
Каждый ждет от Нового года удач, радости, исполнения давних желаний,
тем более на пороге взрослой жизни — Рушан получал в тот год диплом,
Светланка — аттестат. И так случилось, что в преддверии этого единственного
праздника, в котором есть привкус волшебства и с которым люди связывают
надежды, они оба оказались, по выражению самой Светланки, "отверженными".
Да, так случилось, как это ни странно, хотя знакомства, дружбы с Рушаном и
со Светланкой искали многие. Нет, не был случаен в тот день выбор
Резниковой, и не нашлось бы парня, отказавшегося провести новогодний вечер с
Леди, попасть в ее очаровательный плен.
Возможно, одного не учла Резникова — что Дасаев, безнадежно влюбленный
в недоступную Давыдычеву, никогда не слышал таких волнующих слов, не ощущал
на себе нежные взгляды, никогда еще не смущался по-девичьи от ласковых и
горячих рук, не задыхался от сладких губ.
А уж самому Дасаеву и на миг не могла прийти мысль, что эти слова,
поцелуи, объятия, долго вызревавшие в душе девушки, предназначались совсем
не ему, а иному, да хранить их было трудно. Разрывалось от тоски и
одиночества девичье сердце в праздник, суливший другим счастье и любовь, а
тут подвернулся Рушан — знакомый, печальный, одинокий. Наверняка "роман" с
ним сразу вызовет разговоры, и ее перестанут жалеть... Может, это и не
совсем так, но теперь Рушан думал, что именно это толкнуло Резникову к нему.
Скорее всего, слова, жесты и поцелуи Светланки можно было соотнести с
криком в горах после долгого и обильного снегопада, или ударом кочерги о
летку кипящего мартена, — в обоих случаях рождалась лавина - снега или
горячего, брызжущего огнем металла, удержать которые никому не удавалось.
Подобное произошло и с Рушаном: копившуюся годами в его душе страсть,
нежность, любовь, не имевшую выхода, тоже прорвало в ту ночь, и Светланка,
сама раненная в сердце, услышала то, что жаждала услышать ее изболевшаяся
душа. Проще — встретились два сердца, открытых для любви.
Они были пьяны не от бутылки шампанского, которую, кажется, и не
опорожнили до конца, их пьянила нежность слов, искренность взглядов, жестов,
чистота помыслов, неожиданно открывшееся родство душ. Наверное, тому
способствовала и музыка. В ту новогоднюю ночь в комнате, освещенной лишь
жарко оплывающими свечами, звучала разная музыка, но чаще минорная, она
больше соответствовала настроению, — их любимый Элвис Пресли в тот вечер не
понадобился.
Запомнилась и главная мелодия той ночи: та зима оказалась звездным
часом легендарного, рано ушедшего из жизни Батыра Закирова с его знаменитым
"Арабским танго". Под щемящую грусть танго они танцевали в зале у светящейся
елки, и казалось, сама богиня любви Афродита одарила их улыбкой, и не было,
наверное, в ту ночь более счастливых влюбленных, чем они...
Все способствовало тому, чтобы их отношения развивались стремительно,
по нарастающей, и обстановка праздника окружала их долго, как по
специальному сценарию. Начинались школьные каникулы, а это значит — две
недели подряд новогодние балы в "Железке", в ОДК, в "Большевике" под
джаз-оркестр братьев Лариных, в каждой школе. Они жили в атмосфере
праздника, музыки, веселья почти весь январь, потому что выпали еще и
три-четыре дня рождения, на которые они оказались приглашенными, дважды были
званы и к Стаину, на вечеринки.
Они виделись каждый день и проводили по многу часов вместе. Иногда в
общежитии раздавался звонок и Светланка говорила с волнением в голосе:
"Приходи, я соскучилась". Отодвинув дипломную работу в сторону, Рушан спешил
в особняк за зеленым дощатым забором. Кстати, первый в жизни номер телефона,
который он выучил наизусть - именно Резниковой, он помнит его до сих пор:
3-32.
В ту пору многое для него открывалось впервые. В начале февраля, опять
же впервые, в их город приехал на гастроли Государственный эстрадный оркестр
Азербайджана под управлением Рауфа Гаджиева. Красочные, яркие афиши,
фотографии оркестра, певцов, танцовщиков, известного в ту пору конферансье
Льва Шимелова, самого композитора Гаджиева украшали людные места их города,
не избалованного вниманием артистов. Казалось, на концерт не попасть, но
выручил Роберт — достал для него билеты, да еще на первый ряд, а уж сам он
ходил туда каждый день, перезнакомился со всеми музыкантами.
Сегодня, хочет он того или нет, "роман" с Резниковой предстает в
воспоминаниях как сплошной праздник — так вышло, так случилось. Разве не
праздник, что они сидят в первом ряду концертного зала ОДК, а перед ними на
эстраде в четыре яруса, полукругом, восседает чуть не до самого потолка
огромный оркестр? Продуманное освещение, мерцающие в темноте юпитеры,
серебро труб, черные фраки и ослепительные парчовые жилеты оркестрантов,
золотые зевы саксофонов, а на самой верхотуре — блеск меди и перламутровых,
огненных боков барабанов ударника. Тяжелый занавес, меняющийся в каждом
отделении, хорошо продуманные задники, появляющиеся с каждым новым
исполнителем, настоящие театральные декорации в концертной программе, — то,
к чему пришли звезды мировой эстрады сегодня, начиналось именно тогда.
Фантастика? Да, пожалуй, при нынешнем упрощении всего и вся, но в
профессионализме оркестр Рауфа Гаджиева и еще несколько, о которых Рушан
узнал позже — например, оркестр Орбеляна из Армении, Гобискерии из Тбилиси,
Лундстрема из Москвы, Вайнштейна из Ленинграда, любой из джазов Кролла, --
вряд ли в мастерстве уступали столь обласканным артистам Поля Мориа.
Это было так давно, что еще не существовало знаменитого вокального
квартета "Гайя", распавшегося уже много лет назад, а Теймур Мирзоев, Рауф
Бабаев, Левка Елисаветский, Ариф Гаджиев просто пели вместе, и в ту пору,
наверное, Лева не помышлял, что когда-то покинет воспеваемый им в песнях
любимый Баку. А кто теперь помнит лирический тенор Октая Агаева, ведущего
певца и любимца оркестра?
Но Рушану не забыть, как тогда Михаил Винницкий, подойдя к краю рампы и
чуть склонившись в зал, глядя прямо на Светланку, повторил рефрен грустной
песни: "Придешь ли ты?", а она инстинктивно прижалась к Рушану, хотя,
наверное, ее волновало, что именно ее, единственную, певец выделил из
партера...
Так катилась последняя студенческая зима Дасаева, и он был наконец-то
счастлив. В марте начиналась двухнедельная преддипломная практика, и он еще
с лета знал, что проведет ее дома, в Мартуке. Впрочем, в город он должен был
вернуться через неделю — в составе сборной Казахской железной дороги по
боксу он отправлялся в Москву на первенство "Локомотива".
Уезжая, он договорился, что Светланка каждый день будет выносить к
вечернему поезду письмо, — тогда в каждом пассажирском составе имелся
почтовый вагон, и особо нетерпеливые пользовались им.
Помнится ему влажный март, капель, оседающие на глазах сугробы, и он,
стерегущий на улице почтальоншу. Еще издали завидев ее, он бежал навстречу,
чтобы хоть на минуту раньше получить долгожданное письмо. Но увы...
Как рассказать минувшую весну,
Забытую, далекую, иную,
Твое лицо, прильнувшее к окну,
И жизнь свою, и молодость былую?
Как та весна, которой не вернуть...
Коричневые, голые деревья,
И полых вод особенная муть,
И радость птиц, меняющих кочевья.
Весенний холод. Сырость. Облака.
И ком земли, из-под копыт летящий.
И этот темный глаз коренника,
Испуганный, и влажный, и косящий.
О, помню, помню!.. Рявкнул паровоз,
Запахло мятой, копотью и дымом.
Тем запахом, волнующим до слез,
Единственным, родным, неповторимым.
А он, как условились, исправно бегал к ночному поезду. Бросив письмо в
щель сонного почтового вагона, смотрел, как паровоз сыпал в морозную ночь, в
темноту стылого неба искры.
Ночь, пустынный перрон, безлюдные улицы, светящиеся окна медленно
отходящего скорого... О чем он только не думал в эти поздние часы!
Накануне возвращения в город, на сборы, он уже по привычке дожидался
почтальоншу, и она, завидев его издалека, махнула белым конвертиком. Как он
помчался навстречу! Долгожданный конверт вблизи оказался бланком телеграммы
— "Локомотив" срочно требовал его под свои знамена, отъезд намечался на три
дня раньше.
Наверное, хорошо, что до отбытия в Москву в городе у него оказалось
несколько часов, — из разговора со Светланкой по телефону он узнал, что она
все-таки собралась замуж за Мещерякова. Внезапно начавшийся "роман" так же
неожиданно оборвался...
Сегодня Дасаеву хотелось бы запоздало принести многим людям извинения
за нечаянно нанесенные обиды, попросить прощения и у тех ребят, с кем
встречался на ринге на том первенстве "Локомотива", где стал чемпионом. За
две недели во Дворце спорта железнодорожников он заработал злую кличку
Лютый, к счастью, тихо умершую в Москве. Не мог же он тогда объяснить
каждому, что у него душа болит... Жаль, если у кого-то осталось впечатление,
что он был патологически жесток.
Вернулись домой они уже в апреле, когда в их краях царила весна и ожил
Бродвей, на котором Жорик Стаин каждодневно прогуливался с отцом Никанором.
В городе были наслышаны об успехе земляков на первенстве "Локомотива",
и то, как оборвался "роман" Рушана с Резниковой, осталось незамеченным,
отодвинулось на второй план. Никто не выражал ему сочувствия, скорее всего,
все его знакомые воспринимали этот "роман" как каприз Резниковой или женскую
уловку, чтобы вернуть ветреного Мещерякова. А может, потому, что отношения
Светланки с будущим врачом давно воспринимались всерьез, равно как и его
дружба с Давыдычевой. В общем, всем казалось, что ничего не произошло, хотя
его сердце, почувствовавшее дыхание любви, щемило от боли; с юношеским
максимализмом он ощущал себя еще и предателем по отношению к Тамаре. В
общем, Рушан запутался вконец, и однажды по пути в общежитие, задумавшись,
вновь оказался у окон дома на улице 1905 года...
Нигде в мире, наверное, не было такого отсчета времени: "пятилетку --
за три года", "год — за два". Хотя в первом случае термин из
идеологического ряда, во втором — из уголовного, для советского человека
суть ясна. Нечто подобное происходило в ту весну с Рушаном и его друзьями:
они жили такой насыщенной жизнью, с ежедневными открытиями, что можно было
иной день зачесть за месяц, а то и за год. Они открывали мир, себя, и все в
ту пору случалось впервые.
Тамару, учившуюся классом младше, чем Светланка, неожиданно стали
видеть в компании с одноклассником Резниковой, Наилем Сафиным. Наиль --
тихий, болезненный, домашний мальчик, вдруг стал провожать Тамару из школы,
о чем тут же доложили Рушану. Но теперь, после "романа" с Резниковой, он
считал себя не вправе вмешиваться, как делал это до сих пор, да и Наиля
всерьез принимать было смешно, тут, наверное, как и в его случае с
Резниковой, была какая-то уловка.
События разворачивались с калейдоскопической быстротой, одно он успел
заметить — что Светланка очень умело избегала компаний, где мог появиться
Рушан, да и он почему-то боялся такой встречи. Настроение было паршивое, не
до гулянок, и он усиленно занимался дипломом и готовился к первенству города
по боксу, финал которого, по традиции, много лет подряд приурочивался ко дню
открытия парка.
Не было соревнования, которое так жаждали выиграть местные боксеры, как
это. Можно было стать чемпионом любого знаменитого спортивного общества,
будь то "Спартак" или "Динамо", призером республики или даже страны, но
город признавал только своих чемпионов. Победители становились кумирами на
все долгое лето, а администрация парка вручала каждому выигравшему жетон,
дающий право бесплатного входа на танцы на весь сезон. Для них оркестр мог
повторить полюбившуюся мелодию, а строгие вахтеры дружелюбно улыбались,
когда обладатель жетона, пропуская подружку вперед, смущаясь, говорил: "Эта
девушка — со мной"...
XIX
В ту весну случилось много всяких событий — радостных и грустных,
нужных и ненужных. Однажды средь бела дня Рушану пришлось ввязаться в драку,
и произошло это в центре города, в тот момент, когда прямо на них вышли
Тамара с Наилем. Говорят, оцепенев от страха, она вымолвила Сафину: "И этот
бандит еще пытался за мной ухаживать..."
Рушан потом долго старался не попадаться ей на глаза, хотя не
чувствовал своей вины — он не мог поступить иначе. И все же...
В тот год Пасха выпала на конец апреля. А за год до этого в приход
назначили нового батюшку, оказавшегося, не в пример своему предшественнику,
не только молодым и красивым, но и деятельным, — приход в городе ожил, и
впервые религиозный праздник отмечался столь заметно. В то воскресенье Рушан
зашел в библиотеку в "Железке", а потом собирался подняться вверх по
Орджоникидзе на Бродвей. Тут-то и подвернулись ему на улице братья
Дроголовы, или, как их называли, "дроголята", — отчаянная шпана с "Москвы",
где он жил в общежитии. Разумеется, они друг друга хорошо знали.
"Дроголята" уже с утра "христосовались" с друзьями и знакомыми и
пребывали в добром настроении. Узнав, куда направляется Рушан, они тоже
решили прошвырнуться по Бродвею — праздник все-таки!
Два старших брата "дроголят", не раз сидевшие, которых Рушан встречал в
доме Гумеровых и часто видел в летнем ресторане за одним столом с Шамилем и
Исмаилом, были широко известны в городе. И младшие "дроголята", выросшие под
ореолом "знаменитых" братьев, знали свое положение и пуще всего берегли
"репутацию", говоря на жаргоне — не бакланили по пустякам.
Обсуждая вчерашний футбольный матч, где Стаин забил "Локомотиву" три
безответных мяча, отчего Татарку лихорадило всю ночь, они поднимались вверх
по Орджоникидзе, мимо тех деревьев, у которых в новогоднюю ночь Рушан
целовался со Светланкой. Дасаев издали заметил, что навстречу им спускаются
вниз к вокзалу четверо рослых парней, постарше их. По шумному разговору,
жестикуляции, громкому смеху было ясно, что они уже "разговелись", отметили
Пасху.
Узкий тротуар не позволял разминуться, если не уступить друг другу
дорогу, но, кроме Рушана, ни с той, ни с другой стороны никто не подумал
сделать такую попытку, больше того, кто-то случайно или намеренно зацепил
плечом одного из Дроголовых. Увидев сверкнувшие злым блеском глаза
"дроголенка", толкнувший презрительно процедил сквозь зубы:
— Что, козел, уставился? Не можешь старшему дорогу уступить?
Скажи он что угодно, но не это обидное в блатном мире слово "козел",
возможно, обошлось бы без стычки. Но подобное никто не мог оставить
безнаказанно. Видимо, пытаясь замять назревавший скандал, Дроголов на всякий
случай попросил:
— Повтори, я не расслышал...
Толкнувший, чувствуя явную поддержку подвыпивших дружков, повторил,
нажимая на слово "козел", и не только второму брату Дроголову, но и Рушану
стало ясно, что оскорбительный ответ — был как сигнал боевой трубы: такого
унижения, да еще прилюдно, "дроголята" снести не могли.
И вот в ту минуту, когда они, не сговариваясь, кинулись на обидчиков,
появилась на углу Тамара с Наилем...
Драка с тротуара переметнулась на дорогу, и здоровенные парни, имевшие
численный перевес, уверенные, что вмиг проучат зарвавшихся мальчишек, были
позорно и жестоко биты. Все произошло стремительно, в несколько минут. У
одного из "дроголят" оказался легкий, неприметный плексигласовый кастет,
после удара которым никто не мог устоять на ногах.
Собравшиеся на тротуаре и перекрестке зеваки вряд ли заметили тонкую
полоску кастета, но Рушан сразу понял, откуда такой страшной силы удар.
Кто-то, явно им симпатизирующий, вовремя крикнул: "Атас! Милиция!" — и
они исчезли в соседнем дворе.
Во время драки Рушан видел испуганное лицо Тамары, а на него наседал
парень крепкого сложения, и ему никак не удавалось отправить его в нокдаун,
хотя раз за разом сбивал того с ног. Дасаев избегал ближнего боя, где был
силен, — не хотел накануне праздника заработать синяк.
В тот день он высоко поднялся в глазах шпаны с "Москвы", настороженно
относившихся к Рушану, ведь он всегда держался ближе к ребятам с Татарки, и
не только из-за родства с Исмаил-беком и дружбы со Стаиным. Романтика
блатной жизни его не привлекала, а расположение Исмаила или дружба с
Дроголовыми для него не стоили и одной улыбки Давыдычевой. Он понимал, что
окончательно упал в ее глазах, о том, что она говорила о нем как о "бандите"
доложили ему в тот же вечер...
Иногда приходила шальная мысль, которой он, к счастью, ни с кем не
поделился: пойти "разобраться" с Мещеряковым, который "увел" Светланку,
пригрозить Сафину, чтобы навек забыл дорогу на улицу 1905 года... Но душа,
открытая любви, взрослела, умнела, прозревала и не хотела ни с кем
конфликтов.
Вот и с Мещеряковым... Рушан понимал, что посягнул на чужое. "Дети
сталинской поры" все-таки еще помнили библейские заветы: "Не убий", "Не
укради", "На соседское не зарься", вложенные в душу бабушками и дедушками,
— тогда еще не занесенный в анналы "Программы КПСС" моральный кодекс жил в
крови...
То же самое и с Наилем. Не будь "романа" с Резниковой, он, возможно, и
мог его поколотить и пригрозить, хотя молодым умом уже начинал понимать, что
насильно мил не будешь.
Вообще, Рушан чувствовал какой-то внутренний надлом, весеннюю
опустошенность и даже иногда радовался, что через два с небольшим месяца
покинет город, где не сбылись его сердечные мечты, и на новом месте
попытается начать все сначала. "С глаз долой — из сердца вон", — приказал
он себе и с головой окунулся в проекты, хотя, надо отметить, учился он легко
и сроки дипломной работы, на его взгляд, были непомерно растянуты.
Та весна вообще изобиловала странностями. Если ему решительно не везло
в любви, и он никак не мог разобраться в делах сердечных, то неожиданно
многое открылось в боксе, где он и без того был без пяти минут мастером
спорта.
Отправной точкой послужила драка на улице в Пасху. Отвлекая на себя
одного из противников, он успевал помогать младшему "дроголенку" — тому
приходилось туго. Сбивая с ног своего соперника, Рушан умудрялся наносить и
чужому короткий и резкий удар, отчего тот тоже валился на колени, однако
упрямо поднимался и снова лез вперед. Ребята попались крепкие, но в
состоянии опьянения они не были страшны. Хотя все происходило молниеносно,
Рушан с холодной расчетливостью сдерживал свой удар — боялся выбить
костяшки пальцев. Раньше такое опасение ему бы и в голову не пришло, азарт
подавлял разум. Но и это не все: он легко держал в поле зрения обоих
противников, и уж совсем немыслимое — почти все время видел испуганное лицо
Тамары, стоявшей на перекрестке. Обладая и силой, и техникой, и характером,
он вдруг почувствовал, что ему открылось главное в боксе: пришли
уверенность, хладнокровие и расчет, а зрение сделалось объемным, как в
голографии, — он видел все как бы насквозь и упреждал хитроумно задуманную
атаку. Это он понял на первых же тренировках по первенству города...
Неожиданная уверенность, пришедшая к нему в квадрате ринга, дала душе
необходимое равновесие, он обрел такое необходимое перед боями спокойствие.
А ведь еще в то утро Пасхи, во дворе "Железки", напротив дома Резниковых, он
боялся повернуть голову в сторону глухого зеленого забора в переулке, — так
ныло от тоски сердце.
Его перевоплощение на ринге, новая раскованная манера боя, в которой
сквозил не бесшабашный азарт, а расчет, бросилась в глаза сразу, но связали
это с пришедшим на первенстве "Локомотива" опытом: в столице, мол, пообщался
с мастерами, пришла пора зрелости. Рушан в объяснения не пускался, хотя
только ему было ведомо, с чем это связано на самом деле. Правда, в эти дни с
досадой признался себе: жаль, что за четыре года я преуспел только на ринге.
Да, только на ринге он чувствовал себя хозяином судьбы, мог диктовать
волю, навязывать свою манеру, но это не слишком радовало Рушана — он не
хотел связывать жизнь со спортом, хотя уже появились заманчивые
предложения...
А в те дни весь город с нетерпением ждал соревнований на призы парка,
особенно в легком весе: там собралось наибольшее число претендентов — лихих
парней в ту пору хватало, а сборная страны тогда на четверть состояла из
жителей Казахстана, где бокс на долгие годы оказался спортом номер один.
Самому Рушану казалось, что он исчерпал себя в этом городе и жизнь в
нем уже шла мимо него. Он потихоньку снялся с военного учета, сдал книги и
спортивный инвентарь, числившийся за ним, оставалось лишь два дела, которые
не могли пройти без его участия: защита диплома и первенство города по
боксу, о котором только и говорили на Бродвее.
Но судьбе было угодно, чтобы в оставшиеся два месяца произошли события,
наполнившие жизнь Рушана новым светом, и все дни с новогоднего бала с годами
сольются в один и станут той духовной опорой, которая будет поддерживать его
на всем жизненном пути. Теперь, когда через десятки лет на всем стоит
несмываемое тавро "проверено временем", он понимает: то забытое,
представлявшееся случайным, временным, преходящим, оказывается, было
дарованным свыше озарением любви, тем, ради чего рождаются на свет — любить
и быть любимым.
Благословенное время, жаль, не понял тогда, что волшебная жар-птица
была рядом, только поверни голову, протяни руку... А может, в недоступности
жар-птицы и есть счастье любви?
Бои на призы парка, начавшиеся за неделю до его открытия, дались Рушану
нелегко. Особенно первый, из-за которого собралось невероятное количество
зрителей, потому что волею слепого жребия в нем сошлись главные претенденты
на чемпионский титул в легком весе, Дасаев и Кружилин. В судейских
протоколах тех лет эта пара часто значилась как финальная.
В конце первого раунда, когда до гонга оставалось несколько секунд,
Рушан увидел, как среди болельщиков, занимавших ближайшие к рингу места,
появились Тамара с Наилем. Он даже как бы мысленно раскланялся с ней, и в
этот момент сильнейший боковой удар справа чуть не отправил его в нокаут, но
спас гонг. Он мог бы поклясться, что видел в ту секунду, как его верные
поклонники разом обернулись в сторону Тамары: они поняли, что произошло. Но
в оставшихся двух раундах он себе больше таких оплошностей не позволял.
Болельщикам понравилась его новая манера ведения боя, оказавшаяся
неожиданной для Кружилина. Куда подевался постоянно и нерасчетливо рвущийся
в атаку, напористый, жесткий Дасаев? Вместо него по рингу легко, по-кошачьи
вкрадчиво, передвигался боксер, скорее напоминавший фехтовальщика. Его удары
оказывались молниеносными и точными и возникали из ничего, уследить их,
казалось, невозможно, а каждая атака противника словно читалась,
разгадывалась, упреждалась нырками, уклонами и мощными встречными. "Словно
кошка с мышкой играла", — так прокомментировал Стаин первую победу Рушана.
Дасаев стал в ту весну не только чемпионом, обладателем заветного
жетона, но и получил приз самого техничного боксера турнира. Говорят, что с
него начался у них в городе "красивый" бокс, но то было его последнее
выступление в Актюбинске.
После торжественной части, где вручали грамоты, жетоны и призы,
произошла незаметная, вряд ли кому бросившаяся в глаза, сцена, но от нее,
наверное, и следует вести отсчет еще одной влюбленности Дасаева.
Когда он спустился с высокой летней эстрады, где были натянуты канаты
ринга, его обступили болельщики, знакомые и незнакомые, но ближе всех
оказались к нему ребята и девушки из железнодорожной школы, для которых он
был своим вдвойне, потому что представлял родной для них "Локомотив".
Да, местный патриотизм не был тогда пустым звуком. Нечто подобное в
последние десятилетия наблюдается в Америке, но там бросается в глаза
патриотизм в отношении страны — нет дома, где в праздники не вывешивали бы
государственный флаг США. Однако все это, наверное, начинается с такой вот
любви к своим парням, выигравшим обыкновенное первенство города...
Когда его обступили плотным кольцом, стоявшая ближе всех к нему Ниночка
Новова, проведя вдруг нежными пальцами по кровоподтеку под глазом, который
он заработал в финале, с трогательным участием спросила:
— Не больно?
Рушан улыбнулся в ответ и вдруг, не раздумывая, протянул ей приз --
большую хрустальную вазу. В ту пору — видимо, по причине изобилия --
победителей щедро одаривали изделиями из хрусталя, и только из знаменитого
Гусь-Хрустального.
— А это мой личный приз самой очаровательной болельщице...
Кто-то предложил сфотографироваться вместе на память, и Ниночка,
передав вазу Стаину, достала изящную пудреницу и припудрила налившийся
синяк. Что скрывать, Рушану было очень приятно ее внимание...
Сфотографироваться рядом с чемпионом пожелало так много друзей и знакомых,
что фотограф стал рассаживать и расставлять их, а в центре оказались Рушан с
Ниной. Пока шла суета — кого куда усадить или поставить, — Светланка,
находившаяся рядом с Мещеряковым, улучив момент, бросила ему веточку сирени,
— опять же, кроме них, вряд ли кто увидел этот жест.
В парке уже вовсю гремел джаз-оркестр. Первый танцевальный вечер сезона
начался, и большинство болельщиков перешло из летнего театра эстрады на
танцевальную площадку. Ниночка, обнимая огромную вазу, сказала вдруг Рушану:
— Твой подарок напоминает мне троянского коня. Надеюсь, он сделан без
умысла? Я ведь пробилась к тебе — жаль, ты не видел, как я толкалась, --
чтобы хоть раз в жизни попасть на танцы по жетону для чемпионов, тем более,
в день открытия парка. Сегодня или никогда, — такая я, Дасаев,
тщеславная...
В ту пору они изощрялись в какой-то иносказательно-шутливой манере,
изъяснялись с заметным налетом высокопарности, в которой всегда
присутствовал подтекст. Особый стиль разговора, — позже он никогда и нигде
не встречал подобного...
— Почему ты решила, что ваза помеха твоему желанию? Мы ее пристроим
музыкантам, на всеобщее обозрение. А на танцы, моя неожиданная болельщица, я
приглашаю тебя с удовольствием...
Нина улыбнулась и, опять же шутливо, добавила:
— Только при входе на танцы — а там сегодня такая огромная очередь,
которая наверняка расступится перед тобой — скажи, пожалуйста, контролеру
погромче: "Эта девушка — со мной".
Все вокруг понимающе засмеялись. Неделю назад в городе прошел фильм
Феллини "Ночи Кабирии", ставший навсегда знаменитым. Там была сцена, когда
Джульетту Мазини у ресторана подбирает в свою роскошную машину с откинутым
верхом некий известный актер, и она, захлебываясь от восторга, кричит
товаркам: "Смотрите, смотрите, с кем я еду!" Запоминающийся момент, и
Ниночка, переиначив удачную мизансцену, еще чуть-чуть приподняла успех
всеобщего любимца.
После танцев большой компанией, продолжая обсуждать финальные бои, они
возвращались в поселок железнодорожников, где на улице Красной жила и
Ниночка Новова.
Круг знакомых Ниночки и Рушана составляли в общем-то одни и те же люди,
"выдающиеся", по высокопарному определению Стаина, — кстати, это выражение
имело прочное хождение в быту их провинциального города, — и они, конечно,
знали друг о друге все. Да и открытость была едва ли не самой характерной
чертой того давнего времени.
Конечно, Ниночка знала, что Рушан безнадежно влюблен в Давыдычеву,
слышала и о "романе" с Резниковой, с которой дружила с первого класса и
состояла в давно сложившейся девичьей компании. И Рушану было известно о
Ниночке немало: она, как и Стаин, грезила Ленинградом, хотела непременно
стать врачом. Слышал, что она безответно влюблена в Рената Кутуева,
высокомерного мальчика из второй школы, признававшего только одну страсть --
джаз, а точнее — саксофон. Поговаривали, что его даже приглашали играть в
какой-то знаменитый оркестр.
Кокетливо-изящная, насмешливая Новова, на которой задерживалось немало
влюбленных юношеских взглядов, ни с кем до сих пор не встречалась, а на
дворе меж тем стояла последняя школьная весна. Через месяц с небольшим
Ниночка намеревалась отбыть на берега Невы, и, как ей казалось, навсегда.
Наверное, тот вечер в день открытия парка так и остался бы эпизо...
