Рауль Мир-Хайдаров. Ранняя печаль
страница №14
...рное, время еще не пришло. Аможет, ты построишь такую пекарню-магазин, Рушан?..
Глория остановилась у подъезда обычного блочного дома.
— А вообще-то мы уже шесть раз обошли мой квартал, вот здесь я живу,
на втором этаже. Я не приглашаю — поздно уже, не хочу, чтобы ты проспал
тренировку. Хорошо, что у нас оказались общие друзья. До свидания, я рада
знакомству с тобой.
Она, торопливо попрощавшись, скрылась в темном подъезде, а Рушан стоял
у дома, пока не загорелось и не погасло окно на втором этаже.
Он шагал по сонным безлюдным улицам Заркента, припоминая сегодняшний
удивительный вечер, неожиданное знакомство и в раздумье не заметил, как
вновь очутился у "Жемчужины". Горели редкие фонари, освещая тускло
блестевшие полы, на миг Рушану почудилась музыка, смех, как несколько часов
назад. Он прошел за ограду, теперь уже иными глазами рассматривая кафе.
Вдруг он скорее почувствовал, чем заметил, что в красном круге для
танцев орнамент из золотых линий хотя и напоминал экзотический цветок,
выглядел несколько странно, словно скрывая какую-то тайну. Обнаружил Рушан и
то, что, при общей схожести, в каждом из четырех кругов для танцев цветы
разные. Вглядевшись внимательнее, как в криптограмму, он увидел искусно
зашифрованные в линиях цветов четыре варианта монограммы из букв "Г" и "К"
— "Глория Караян"...
XXXXI
В ту ночь воспоминаний Дасаев заснул на рассвете, и приснилась ему,
впервые за долгие годы, собственная свадьба. Как в цветные слайды, переживая
все заново, вглядывался он в свое прошлое...
Глория только вернулась из Дубровника, морского курорта на Адриатике,
где проводился международный конкурс молодых архитекторов. Ее проект отеля
на морском берегу для молодоженов, совершающих свадебное путешествие,
получил в Югославии гран-при, а организаторы конкурса вместе с Европейской
ассоциацией архитекторов вручили ей еще и специальный приз как самой
очаровательной участнице конкурса.
Одна итальянская фирма тут же подписала контракт о покупке проекта.
Когда бойкие итальянцы спросили, что навело ее на мысль о таком необычном
отеле, Глория с улыбкой ответила:
— Мне очень хотелось бы, чтобы мое свадебное путешествие закончилось у
моря, в таком отеле.
— Как вас зовут? — спросил вдруг представитель одной из строительных
фирм.
— Глория, — просто ответила девушка.
— Глория? — переспросил итальянец и вдруг радостно воскликнул: --
Глория! Прекрасное название для отеля, лучше не придумать. Что может быть
точнее для такого отеля? Я смею вас заверить, синьорина, мы построим с
десяток таких отелей в Италии и на Лазурном берегу во Франции, и ни одной
линии не изменим в проекте, фирма гарантирует...
Щелкали фотоаппараты, и итальянцы тут же протягивали моментальные
фотографии, прося автограф.
Когда представитель фирмы протянул ей снимок, Глория вдруг сказала:
— Я буду очень признательна вам, если отель будет носить мое имя, но
можно, чтобы хоть где-нибудь значилась моя монограмма? — И тут же на
обратной стороне фотографии вывела одну из тех монограмм, зашифрованных в
"Жемчужине".
Деловой итальянец тут же спросил:
— Может быть, синьорина и вывеску подскажет?
Кто-то услужливо протянул ей альбом и фломастеры, и Глория, не
раздумывая, необычной для латыни вязью, написала свое имя, а слева
проставила монограмму.
— Цветовое решение? — нетерпеливо уточнил итальянец. Шел
профессиональный разговор.
— По темному бордо золотом, монограмма — белое с черным, символы
добра и зла, ожидающих молодых, — любая буква на выбор.
Все произошло в считанные минуты, — экспансивный итальянец даже
присвистнул от удивления и радости...
В ту же ночь Рушану доставили в гостиницу международную телеграмму,
наверное, не столь частую в Заркенте, в ней было всего несколько слов:
"Рушан, любимый, я победила!" Никогда за три года их знакомства она к нему
прежде так не обращалась.
Встречал Рушан Глорию в аэропорту в Ташкенте, — такой счастливой он ее
больше никогда не видел. Успех шумно отмечали с друзьями, конечно, в
"Жемчужине". Провожая ее из кафе по опустевшим улицам, Рушан решился сказать
то, на что долго не мог собраться с духом:
— Глория, выходи за меня замуж.
Она остановилась, словно это было для нее неожиданностью, растерялась,
как когда-то давно в "Жемчужине", приглашая на танец Габдурахмана Кадырова.
Долго не отвечала, то ли взвешивая предложение, то ли, как обычно,
погрузившись внезапно в свои прожекты.
— Рушан, милый, — сказала она наконец грустно, и в глазах ее он
увидел слезы. — Я ли нужна тебе? Ну посмотри на меня хорошенько: какая я
хозяйка? Сумасбродная, неуравновешенная особа, помешавшаяся на архитектуре.
Ты ведь намучаешься со мной, хотя я всем сердцем желала бы и тебя, и себя
сделать счастливыми. Я очень, очень сомневаюсь, будет ли наша семья
счастливой. Но что бы я ни говорила, я счастлива, еще никто не делал мне
предложения. Другие умнее тебя...
Шок у нее прошел, она вновь уходила в тень спасительной иронии. Рушан,
почувствовав это, все же сказал:
— Ты мне ничего не ответила.
— Ах, была не была! — Она вмиг преобразилась, повеселела. — Раз уж
ты сам напрашиваешься на свою погибель, вот мое условие: если через неделю,
в субботу, не передумаешь и повторишь свое предложение, я согласна выйти за
тебя замуж. Должна же я, Рушан, дать тебе шанс на спасение... — и,
неожиданно поцеловав его, убежала в подъезд, благо они были уже у ее дома.
Рушан не стал догонять ее, ему тоже хотелось побыть одному...
Неделя выдалась сложной: сдавали градирню, приходилось работать в три
смены. Нелегкой оказалась и суббота, после приезда Глории они не виделись ни
разу, занятые до предела.
В субботу, предчувствуя, что планерка может затянуться, Рушан позвонил
Джумберу. Ничего о своих намерениях он капитану не сказал, только попросил
его заказать стол в "Жемчужине" попраздничнее и назвал, кого пригласить,
особенно не выделяя Глорию среди гостей. Джумбер не стал любопытствовать,
только спросил: "По-грузински?", что на языке компании означало — роскошный
стол с непременным заходом на базар за зеленью, брынзой, фруктами, свежими
овощами и прочим...
В "Жемчужину" Рушан немного опоздал, но не из-за планерки, а из-за
цветов: белых роз не нашлось на вечернем базаре, пришлось ехать на дом к
цветоводам, и розы срезали прямо с кустов — на длинных ножках, с тугими к
ночи, нежными бутонами, — такие он часто дарил Глории.
Когда он объявился в кафе, вечер уже начался. В их привычном секторе,
за большим банкетным столом, накрытым белоснежной скатертью, что не было
обычно принято в "Жемчужине", уже веселились его друзья. Мельком окинув
стол, Рушан благодарно улыбнулся Джумберу. Они часто отмечали компанией свои
маленькие радости и удачи, и это застолье никого не удивило, разве что стол
сегодня был побогаче и праздничнее.
Глория сидела рядом с Джумбером, и только ее необычно белая кожа,
трудно поддающаяся загару, и прекрасное белое платье из Белграда скрывали
нервную бледность ее лица, мало кому заметную. Но Рушан увидел это сразу. Он
подошел к Глории и вручил ей цветы. Принимая их, она ответила ему незаметным
благодарным пожатием руки и шепнула среди шума: "Спасибо, милый".
— Что, Глория, еще один проект? - улыбаясь, прокомментировал церемонию
Тамаз.
— Ты бы так часто голы забивал, — ответил ему Джумбер, и за столом
дружно засмеялись.
— Хотел бы я знать, по какому поводу так красиво сидим? Рушан, ты стал
начальником управления? Или тебе удалось зачислить нас в бригаду Силкина,
рекордсмена по зарплате в Заркенте? — спросил Джумбер, желая знать, ради
чего он сегодня так старался.
— Стареешь, капитан, не ты ли говорил: "Главное — выдержка, терпение.
Просто пробить по воротам и дурак сможет, а пробить когда надо и куда надо
— только мастер"? Не дал ты мне пробить когда надо, а вообще-то мне самому
не терпится сказать... — Рушан встал и, окинув стол взглядом, уже серьезно
продолжил: — Друзья мои, я сделал предложение Глории, и мы сегодня хотели
решить с вами, на какое число назначить день свадьбы.
Какой гвалт поднялся за столом! Даже оркестр на миг сделал паузу.
Роберт молниеносно, как и на поле, метнулся из-за стола, и пока кто-то
кричал: "Шампанского!" — уже возвращался к столу с шампанским, а оркестр,
которому он успел что-то сказать на ходу, прервав мелодию, заиграл туш. И от
стола к столу прокатилось: "Рушан женится... Глория выходит замуж..."
Глория сидела по другую сторону стола от Рушана, рядом с Тамазом, и,
когда хотели посадить их рядом, Тамаз заартачился:
— Сегодня ни за что не отпущу тебя от себя. Знаем мы хана Рушана,
больше никогда не разрешит посидеть рядом с прекрасной девушкой. А вообще --
пусть он нам выкуп или калым платит, это ведь мы с Джумбером познакомили его
с таким замечательным архитектором. Глория, скажи!
Глория нашлась тут же:
— Поэтому мы с Рушаном решили, что вы будете свидетелями в загсе и
шаферами на свадьбе.
— Ну, если так, сдаюсь, — согласился Тамаз, и друзья обменялись
местами.
Стали подходить знакомые и малознакомые люди, поздравлять Рушана с
Глорией, интересовались, когда свадьба. Тамаз, перехвативший вопрос, шутливо
отвечал всем:
— Следите за вечерними газетами, возможен экстренный выпуск...
Когда волна поздравлений схлынула и за столом воцарилось относительное
спокойствие, Джумбер, обращаясь к Рушану, спросил:
— И все-таки — когда?
Рушан неопределенно пожал плечами, кивком переадресовав вопрос теперь
уже своей невесте, но она не ответила.
И тут молчаливый Роберт попросил у Джумбера, бессменного и бессрочного
тамады компании, слова.
— Я думаю, что свадьба в следующую субботу — в самый раз. Поясню
почему: во-первых, откладывать нет причин, во-вторых, в среду игра,
последняя игра первого круга и у нас двухнедельный перерыв, значит, мы,
большинство твоих друзей, можем гулять на свадьбе, не оглядываясь на тренера
и на общественность. Я предлагаю создать штаб свадьбы, включая всех
присутствующих за столом, а себя назначаю начальником — хоть раз в жизни
похожу в высокой должности! — осенью я выдавал замуж сестренку, у меня есть
опыт. Джумбер, Тамаз, подтвердите!.. Рушан, Глория, вы первые из нашей
компании женитесь, и свадьба ваша для каждого из нас должна отчасти стать
репетицией собственной. Где проводить, надеюсь, двух мнений нет — в
"Жемчужине", детище невесты... Тьфу ты, ну и каламбур: дитя невесты...
— Злые языки станут утверждать, что Глория специально для себя
построила "Жемчужину", — перебил Тамаз.
Но Глория отпарировала в своей обычной манере:
— Нет, Тамаз, "Жемчужину" я придумала только для того, чтобы
познакомиться здесь с Рушаном.
— К вам, молодожены, — продолжал Роберт, — просьба такая: ко
вторнику передать в штаб список гостей. Заканчивая, объявляю: следующее
заседание штаба свадьбы в среду, после игры, здесь же. К тому времени многое
прояснится...
— Роберт, дорогой, прошу тебя только об одном: не женись раньше меня.
Хочу, чтобы ты и на моей свадьбе был начальником, — Тамаз обнял друга...
Два дня спустя после свадьбы собрались компанией у Глории дома, куда
переехал Рушан. Танцевали под музыку, вспоминали веселое, шумное застолье.
Глория призналась, что не очень ловко чувствует себя на улице, когда
знакомые поздравляют или оглядываются вслед, будто она знаменитость какая. И
тут Джумбер предложил:
— А не поехать ли вам в свадебное путешествие, а заодно убежать от
жары и назойливого внимания?
— Я думаю, — не преминул вмешаться Тамаз, — итальянцы еще не успели
отстроить отель, Глория ведь не предупредила, что по возвращении осчастливит
Рушана.
Джумбер улыбнулся.
— Не в пример тебе, Тамаз, я даю только мудрые советы, и поэтому у
меня шестой разряд плотника-штукатура, а у тебя только пятый. Верно, Рушан?
Так вот... У нас две недели перерыва между играми, и я собирался слетать в
Гагры, на море. Там у меня родной дядя живет — в двухэтажном особняке,
прямо на берегу моря. Не махнуть ли нам туда вместе? Я отдохну свои дни, а
вы останетесь насколько пожелаете или как позволит отпуск...
Компания шумно высказала свое одобрение.
Так молодожены оказались на море, провели там отпуск за два года, и это
были самые счастливые дни их совместной жизни.
Джумбер, в студенческие годы проводивший каникулы в Гаграх, прекрасно
знал не только город, но и все маленькие городки-курорты в округе, и пока
был с ними, успел показать многое и познакомить со всеми гагровскими
друзьями.
Пицунду они открыли для себя случайно, уже после отъезда Джумбера. В те
годы на мысе Пицунда, что рядом с Гагрой, крупные работы только
разворачивались и знаменитый ныне мировой курорт только поднимался из
фундаментов. Глория сразу оценила размах предстоящего строительства. Правда,
сами шестнадцатиэтажные корпуса, пока в проекте, ее не очень радовали --
слишком обычно и однотипно, на ее взгляд, не на чем глазу задержаться. Зато
пространственное решение находила замечательным.
Вся зона продувалась насквозь морскими ветрами, реликтовый сосновый лес
вплотную подступал к корпусам. Прогулочные дорожки, аллеи, скульптурные
композиции на развилках дорог, площадях, летние рестораны, кафе очаровали
Глорию. Она быстро сошлась с архитекторами из Тбилиси, и те часто проводили
с ними вечера в Гаграх. Уже строились необычные, гипсокерамические, покрытые
яркой глазурью, сказочные драконы, спруты, осьминоги, задиристые петухи,
важные павлины, сонные совы, волшебные терема, горницы, сакли — автобусные
остановки от Гагр до Пицунды работы уже тогда знаменитого Зураба
Каргаретели.
Иногда они проводили вечер только в компании художника, — с Глорией у
них с первого дня знакомства сложились дружеские отношения, чаще всего
говорили они на языке архитектуры, не всегда понятном присутствующим за
столом. И теперь в его снах эти кавказские застолья почему-то плавно
перетекали в заркентские , где все вдруг начинали скандировать: "Горько", --
и они с Глорией целовались, как в "Жемчужине" на свадьбе.
В какие-то вечера прямо среди застолья Зураб вдруг загорался новой
идеей, и не было сил удержать его за столом, не говоря уже о том, чтобы он
дождался утра. Тут же находилась машина и ночью несла к Пицунде творца,
которому необходимо было на месте проверить свои задумки.
"Одержимый", — говорила Глория Рушану о Каргаретели и, конечно,
подразумевала, что только таким и должен быть истинный мастер.
Возвращались они в Заркент через Тбилиси. В Грузии оба оказались
впервые и, уезжая, увозили в сердце своем нежную любовь к этому
удивительному краю и его людям. Много позже, когда Глория сталкивалась в
жизни с равнодушием, она всегда повторяла, что в Грузии этого не может быть,
ибо была абсолютно убеждена: равнодушный грузин - это аномалия природы...
XXXXII
Три года после свадьбы Глория, кроме основной работы в "Градострое",
готовила индивидуальный проект Дома молодежи для Заркента.
Задание давалось ей трудно, браковался вариант за вариантом, а каждый
из них отбирал уйму сил и бездну времени. Дважды она летала в Тбилиси,
показывала работу Каргаретели и его друзьям-архитекторам. Возвращалась
окрыленная, с полными блокнотами записей, советов, рекомендаций своих
грузинских коллег. Говорила, что, кажется, все — нашла. Но через неделю
законченная работа перечеркивалась, советы казались банальными, запоздалыми,
блокнот летел в мусорную картину.
Архитектуру сравнивают с поэзией, песней, но это не литература,
постоянно подвергающаяся критическому анализу, всегда находящаяся в поле
зрения миллионов. Значительные произведения литературы быстро становятся
достоянием всех, предметом пристрастного обсуждения. В среде архитекторов
ведутся не менее горячие споры о работе, но все же нельзя не признать — это
спор узкой среды, за закрытыми дверями, работа архитекторов, к сожалению,
известна лишь небольшому кругу людей.
Глория вдруг почувствовала, что Заркент, предоставляя ей шанс выразить
себя, лишал ее среды, необходимой творческому работнику. В признанных
центрах архитектурной мысли страны происходили какие-то существенные
перемены — это она поняла по проектам, которые неожиданно получали широкую
огласку, и становились таким образом неким эталоном для подражания. И эта
новая волна, быстро набиравшая силу и мощь, как весенний горный ливень,
застала Глорию врасплох. Она не находила иных слов, кроме возмущенных:
"бездарность... безликость... коробки... стандарт". С работы она
возвращалась так же поздно, как и Рушан, часто с охрипшим голосом, — без
боя архитекторы все же не сдавались, на "ура" навязываемое сверху не
принимали.
— Рушан, милый, — говорила она, волнуясь, — ну как я могу утверждать
проект нового жилого массива, если потолки требуют занизить до двух с
половиной метров?! И это в Заркенте, где и так дышать нечем: жара
сорокаградусная все лето! А совмещать санузлы с ванной у нас, в Средней
Азии, где много детей, большие семьи, где ванна служит семье и прачечной --
это же полный абсурд! — Глория горячилась, забывая об ужине: — А что
скажете вы, строители? Архитекторы с ума посходили? В здравом ли мы уме? В
здравом, да что толку, не завизирую проект я — это с удовольствием сделает
другой.
Рушан запомнил из той поры термин, многое изменивший в судьбе Глории,
— "архитектурные излишества".
Прожив несколько лет в Узбекистане, Глория выработала принципы,
обязательные для работ в Средней Азии, и свои открытия не раз обсуждала с
Рушаном. Она не представляла ни одно свое сооружение без окружения зелени,
ориентировалась не на формальные клумбы и посадки "Зеленстроя", в общем-то
присутствующие в каждом проекте, а на элементы парковой архитектуры, которая
со временем убережет строение от пыли и зноя, главных разрушителей в Азии, и
создаст необходимый микроклимат вокруг здания.
Не мыслила она ни одно свое детище и без воды — фонтанов, арыков,
каналов, лягушатников и питьевых фонтанчиков. Правда, здесь она опиралась на
традиционное восточное зодчество, чтившее воду издавна и как элемент
архитектуры. Чтобы раз и навсегда решить для себя этот вопрос — а
собиралась она работать в Узбекистане всю жизнь, — Глория копалась в
архивах, объездила не только Хиву, Самарканд и Бухару, но и менее известные
города — Китаб, Коканд, говорила со старцами и с их слов создавала эскизы
оригинальной формы хаузов, похожих на современные бассейны, только имевших
другое назначение — украшать внутренние дворы мечетей и дворцов.
Задуманная ею парковая зона с фонтанами и хаузами изобиловала местами
отдыха: уставший прохожий, любопытный гуляющий и, конечно, влюбленные — все
могли найти свой уголок. Скамейки, лавки, айваны — для одного человека, для
двоих, для компании... Глория создавала их с неиссякаемой фантазией,
смелостью, они поражали не только формой, материалом, но и тем, как она
умудрялась их располагать. Они у нее словно вырастали из земли, как грибы,
естественно, словно только тут им и место.
Зная любовь восточных людей к фонтанам, Глория придумала расположить
вокруг фонтана, в зоне недосягаемости брызг, еще одно каменное, разрезанное
на сегменты, кольцо-скамейку, где можно было, никому не мешая, отдыхать у
воды. Но больше всего удивляла она своими шатрами-беседками для влюбленных.
Легкие, ажурные, по весне оплетенные виноградником, вьющейся зеленью,
чайными розами, они словно сошли на землю со страниц восточных сказок.
Беседок таких Глория придумала десять вариантов, и каждая из них была
приподнята над землей — одни чуть выше, другие чуть ниже. В беседку вела
ажурная или витая спиральная лестница, оттуда можно было обозревать здание,
площадь, фонтан, парк, и никто не мог помешать влюбленным.
Глория говорила, что у нас, к сожалению, мало архитекторов по парковой
культуре и, получи она когда-нибудь солидный заказ на создание настоящего
сквера, сада, парка вокруг сооружения, она и не знает, к кому обратиться,
кого пригласить для совместной работы. При случае мечтала: вот бы, пока
строится город, заложить где-нибудь загородный парк, чтобы он спокойно
поднялся, а потом город все равно подступит к нему. И для себя, уверенная,
что это все пригодится, изучила и парковые секреты. Часто ездила в Ташкент,
в ботанический сад, в институт Шредера, и узнала о деревьях, кустарниках,
цветах Средней Азии многое — по крайней мере, точно знала, сколько нужно
лет, чтобы выбранные ею деревья создали вокруг здания достойный ландшафт.
Но и деревья, и вода, которым Глория придавала важное значение, все же
служили интерьером для главного — самого здания. В Глории, несмотря на
молодость, на женский романтизм, кое-где проскальзывавший в работах,
чувствовались хватка и мужской расчет, доставшиеся ей, наверное, от далеких
предков.
Рушан помнит, как однажды за столом в Гаграх Зураб Каргаретели сказал:
"Стоит мне взглянуть на безымянный проект, я всегда безошибочно скажу --
мужская это работа или женская". Друзья Зураба, тоже архитекторы, тогда
рассмеялись и сказали, что такое чутье дано не ему одному... Сколько раз
Глория, отправляя на архитектурные конкурсы свои работы, получала
какую-нибудь бумагу, начинавшуюся словами: "Уважаемый товарищ Караян Г..." А
ведь в жюри конкурсов наверняка тоже сидели люди, уверенные, что без труда
отличат мужскую работу от женской...
Мужские черты в характере Глории Дасаев уловил сразу, в первый же вечер
их знакомства, когда она рассказывала ему о "Жемчужине". Позже Рушан не раз
убеждался в этом. А когда они поженились, он уже жил интересами жены и знал
об архитектуре гораздо больше, чем иной дипломированный специалист, --
Глории был присущ и талант педагога — умного, умеющего раскрывать суть,
идею. Тогда он и понял, что в ее проектах обязательно будет присутствовать
что-то, не дающееся ни одному талантливому мужчине, — должны же были
выразиться ее неповторимая женственность, обаяние, вкус. Недаром же она
работала так неистово, целиком отдавая себя делу, забывая о нем, о семье, о
доме. Эта рациональность, чувство ответственности, полнейшее отсутствие
конъюнктурных соображений, погони за сиюминутной выгодой и помогли ей
выработать главные принципы, которым она старалась не изменять.
Она быстро поняла, что в Средней Азии для зданий, строящихся по
индивидуальному проекту, для сооружений, определяющих лицо города, годятся
только материалы, менее всего подверженные воздействию солнца и пыли --
высококачественный светлый кирпич, камень, желательно полированный, и
металл: тонкие листы красной меди, цинка, алюминия и сплавов из этих
металлов. Каждый из перечисленных материалов годился самостоятельно, но
Глория считала, что лучше, если сочетать все эти три вида. Работая, она не
витала в облаках, не закладывала в проект того, чего днем с огнем не сыщешь,
— все это имелось в достатке в Средней Азии, кроме хорошего кирпича. А
цветной металл, непривычный для нашей архитектуры, за которым Глория видела
будущее, она придумала использовать только потому, что жила в Заркенте, где
он производился, и была уверена, что при любом дефиците город изыскал бы
необходимые резервы для своих дворцов.
Иногда Глория с грустью говорила, что опоздала в архитектуре лет на
десять. Проектируя Дом молодежи, она, конечно, знала, что сейчас время
блочного строительства, бетона, новых облицовочных материалов, время стекла,
время серийного строительства, эра домостроительных комбинатов. Знала и
часто с карандашом в руках убеждала, что дешевые, на первый взгляд,
материалы дают только сиюминутную выгоду, с годами на ремонт уйдет во много
раз больше средств. "Скупой платит дважды", — это сказано об архитектуре,
уверяла Глория.
О стекле в одной из своих статей она высказалась сразу и определенно:
для Средней Азии, с ее палящим солнцем, оно противопоказано. Да и в других
климатических зонах скоро пройдут первые восторги, и во весь рост встанет
проблема отопления, а обогревать стеклянные здания — все равно что
отапливать улицу. Кроме того, человек в аквариуме, по ее мнению, просто
подвергается психологическому насилию — он открыт всем глазам...
Со статьей у нее тогда были неприятности: Союз архитекторов обвинил ее
в непонимании современных задач градостроительства и недооценке новых
материалов, за которыми будущее архитектуры. Он помнит, что Глория написала
тогда ответ, состоящий всего из одной фразы: "Во все времена перед
архитектором стояла и будет стоять одна задача: строить красиво, добротно,
навечно". Но Рушан, вызвавшийся отнести письма на почту, ответ не отправил,
ибо знал уже: молодым дерзости не прощают.
Сейчас, вспоминая борьбу жены за свой взгляд на архитектуру Средней
Азии, Рушан понимал, как она была права, хотя и тогда нисколько не
сомневался в верности ее идей.
Ему припомнились многие здания Ташкента, отстроенные после
землетрясения, за какой-то десяток лет, где бетон и облицовка выгорели,
постарели, — и тут ничем уже помочь нельзя. А с многих высотных зданий
выпадают плитки облицовки, казавшиеся тогда такими заманчиво дешевыми.
Теперь же замена одной плитки на огромной высоте оборачивается сотнями
рублей и практически неразрешима: не будешь же все время держать здание в
лесах, ожидая, пока упадет следующая плитка.
Рушан хорошо помнил работу Глории над Домом молодежи, ведь она
приступила к ней сразу после свадьбы. Все три года, что жена трудилась над
этим проектом, ни одна встреча с друзьями у них в доме не заканчивалась без
разговоров об этом.
В Дом молодежи Глория "заложила" рваный и шлифованный камень,
высокосортный кирпич и почти все металлы Заркента, но больше всего красной
меди — считала, что медь — металл Востока.
К тому времени она объездила Узбекистан и уверяла, что почти не
встречала современного здания, где летом люди не обливались бы потом (тогда
ведь бытовых кондиционеров и в помине не было). И вопрос, как дать зданию
прохладу, волновал ее больше всего. Она шутила, что сейчас, например,
принимая концертное здание, комиссия обращает внимание на полы, потолки,
лестницы, на что угодно, кроме главного — слышимости. Оттого и "звонкие"
залы можно по пальцам пересчитать, достаточно спросить у певцов. Она же
обратила внимание Рушана и на то, что в современной архитектуре исчезает
целый элемент — крыша. Кажется, уже навечно пропала зеленая окраска
железных крыш...
Забытая крыша и натолкнула Глорию на идею. Поначалу она хотела сделать
обыкновенную крышу из хромированного цинкового железа, как зеркало
отражающего солнечные лучи. Но Дом молодежи она представляла себе
романтическим зданием, которое бы уже внешним видом притягивало юность, и
поэтому от традиционной крыши отказалась. А другую идею подал Рушан --
почему бы на крыше не сделать кафе?
Кафе, и даже гораздо любопытнее, чем "Жемчужина", Глория набросала
быстро, но главное — она придумала крышу-шатер над кафе, а значит, над всем
строением. Кафе она спроектировала на восточный манер: крыша-шатер из
легкого хромированного цинка опиралась на множество столбов, украшенных
затейливой национальной узбекской резьбой — ганчем. Глория честно
признавалась, что этот элемент она позаимствовала из полюбившейся ей
самаркандской мечети. Крыша в ее задумке решала сразу две проблемы: отражала
самые жаркие, прямые лучи солнца, а над зданием появлялся постоянный поток
воздуха, охлаждавший его.
Отсюда и родилось название кафе — "Ветерок", а в жарком краю он ох как
важен. На этом Глория не успокоилась и, опять же по предложению Рушана,
увеличила толщину стен против сложившегося современного норматива, а в них
проложила трубы, по которым летом циркулировала бы холодная вода, охлаждая
здание. Интерьеры, лестницы, освещение Глории давались легко — фантазии ей
было не занимать. Рушан, с которым она делилась неожиданными решениями,
потихоньку, втайне от жены, все записывал, и записи эти не однажды
оказывались кстати. Тогда-то он и понял, что архитектурная мысль похожа на
поэтическую: не запишешь вовремя — не вспомнишь, не вернешь...
Большую стену холла должно было украшать мозаичное панно "Мотогонщики"
— Глория все-таки не забыла страстей на гаревой дорожке. Панно обещал
выполнить сам Зураб Каргаретели, человек, неравнодушный к скорости. Рушану
нравился проект: и кафе на крыше, и концертный зал, но больше всего холл,
где со второго этажа на рваные камни струился водопад, у края бирюзового
хауза журчал фонтан, а в прозрачных шахтах бесшумно двигались лифты,
поднимающие гостей из холла в "Ветерок".
Раньше, слыша выражение "родиться вовремя", Рушан не придавал ему
никакого значения, чаще всего оно упоминалось всуе и касалось времен
романтических, когда хотелось быть мушкетером или скакать рядом с Чапаевым,
а девушки мечтали о балах во дворцах, чтобы из-за них дрались на дуэлях, а
поутру многочисленные воздыхатели анонимно присылали корзины роз. А ведь
выражение наверняка родилось вдогонку чьей-то трагической судьбе. Сейчас
Рушан понимал, что людей, отстающих от своего времени, тьма, и они нисколько
не страдают от этого, а людей, опережающих время, — единицы, и ждет их либо
великая судьба, либо трагичная, если некому их понять, поддержать, и даже
время не всегда восстанавливает их забытые имена.
Так было и с проектом Дома молодежи Глории, который "наскочил", как
корабль на айсберг, на только что вышедшее постановление "Об излишествах в
архитектуре", имевшее, как потом оказалось, недолгий век.
Молодой, малоизвестный архитектор приняла на себя первые мощные залпы
критики. Выбор, как понимала Глория, оказался случаен, козней она тут не
усматривала — просто судьба. Конечно же, в ее проекте, созданном с позиций
нового течения в архитектуре, излишеств хватало с избытком.
Смело, изящно, красиво? Все это комиссии представлялось только
роскошью, даже сами определения эти казались крамольными. А затея с
охлаждением здания иначе чем барством и не воспринималась. Лифты, водопады,
внутренние хаузы, фонтаны? В Доме молодежи? В Заркенте? Которого еще и на
карте-то нет... Все отвергалось с ходу, без обсуждения, без споров...
Как ни странно, дольше всего дебаты шли о панно "Мотогонщики": при чем,
мол, здесь мотоциклы, гонки в городе металлургов?
Глория пыталась объяснить, что скорость, гонки — символы молодости,
времени, века. И никто из членов жюри не узнал ни Кадырова, ни Плеханова, ни
Самородова, а ведь портреты их в те годы не сходили с газетных полос --
как-никак многократные чемпионы мира, гордость советского спорта.
Один из руководителей комиссии великодушно заявил, что панно — не
главное, это изменить, мол, нетрудно, и подал, на его взгляд, бесценную
идею: поставить во весь рост улыбающегося здоровяка-металлурга с кочергой
(так и сказал!) в руке, а рядом — огненная река меди, и сам аж засветился
от восторга и щедрости своей, как заркентская медь. На что Глория, не
сдержавшись, резко ответила: это все равно, что изобразить вас рядом с
ванной и с мухобойкой в руке, потому что медь добывают в Заркенте химическим
способом, в гальванических ваннах, очень похожих на домашние, только поболее
размером, и выложены они винипластом, против агрессивной среды, так что
никакой героики в добыче меди здесь нет, и хоть раствор прекрасного
изумрудного цвета, но ядовит...
Пренебрежение бесценным советом председателя комиссии — известного
скульптора, автора многих композиций мужчин с кайлом, молотом, женщин с
веслом, подойником, дорого обошлось Глории: ее обвинили во всех смертных
грехах...
XXXXIII
Год тот для них, четвертый после свадьбы, вообще выдался неудачным.
Ранней весной, в самом начале футбольного сезона, получил серьезную травму
Тамаз — весельчак и балагур, светлая и щедрая душа их компании. Три месяца
пролежал он с переломом в институте травматологии в Ташкенте и выписался
инвалидом. Страшно было видеть осунувшегося Тамаза с палкой в руке, которая,
как уверяли врачи, нужна будет ему всю жизнь.
На проводах в "Жемчужине", скорее похожих на поминки, хотя каждый
пытался казаться веселее, чем есть, неодолимая, как плотный смог, грусть
зависла над столом.
Провожая Тамаза, они чувствовали, как распадается их некогда дружная
компания, уходит их молодость, они вступали в новый этап жизни, где меньше
ожиданий и куда как меньше надежд, и где, против воли, пропадают куда-то
лучшие друзья, когда не обрадуешься шальному полуночному звонку и уже
начинаешь оглядываться назад, чего еще вчера не случалось, а если и
случалось, то не вызывало грусти и боли.
Тамаз, охваченный таким же настроением, понимавший, что со многими из
них, с кем прошла его молодость в этом городе, он видится в последний раз,
тем не менее пытался шутить:
— Нет худа без добра, ребята. Вот обрадуются дома, что я наконец-то
оставил футбол и отдам свои силы Фемиде, я ведь юрист... Для начала
собственную пенсию отсудить у бюрократов придется, я же не по пьянке, а на
глазах десятков тысяч людей покалечился. Считай, практикой на годы
обеспечен. И прошу вас, друзья, согнать печаль с ваших лиц! Хоть со мной и
случилась беда, я ни минуты не жалел, что отдал футболу лучшие годы. О,
футбол — большая страсть! Глория, милая, надеюсь, ты-то понимаешь, что
футбол для меня — все равно, что для тебя архитектура...
На следующий день рано утром Тамаз улетел, и больше уже никогда в
полном прежнем составе их компания не собиралась: медленно, по одному,
выбывали они из-за стола встреч и странно исчезали, словно проваливались в
пространство.
В том же году сдавали последнюю, третью очередь гигантского комбината,
и, как всегда перед пуском, работали денно и нощно. Сдача комбината в
эксплуатацию — событие государственной важности, и к этой дате готовились
не только строители, но и весь город.
Еще до замужества Глория знала, что Рушан мечтает о сыне — не хочет,
чтобы род Дасаевых прервался на нем. Но как бы она ни разделяла желание мужа
иметь ребенка, работа заслоняла мечту. Она говорила: "Подожди, милый,
закончу Дом молодежи и буду тебе примерной женой, хозяйкой, стану матерью,
сделаю перерыв в работе..." Уезжая защищать проект, она призналась, что
беременна.
Из Ташкента Глория вернулась ни с чем, "на щите", как она грустно
шутила. Казалось, с поражением она смирилась, хотя это и было весьма
подозрительно. Рушан успокаивал ее, говорил: "Вот недели через две, как
только пройдет пуск, уедем надолго в Гагры, отдохнем, а там видно будет".
Но через два дня после возвращения Глория неожиданно оформила отпуск и
объявила, что едет в Москву, пообещав непременно вернуться к празднику
пуска. Как ни уговаривал Рушан, удержать ее от поездки не удалось, --
сказала, что хочет испытать свой шанс до конца.
Пуск, ожидая каких-то высоких гостей, откладывали дважды. Глория не
возвращалась, звонила редко, вести были неутешительны. Рушан сдавал объект
государственной комиссии и вырваться к жене, как ни хотел, не мог.
В Заркент Глория вернулась через полтора месяца. Худая, изможденная,
нервная, прилетела без телеграммы. Весь ее вид свидетельствовал о том, что
дела неважные. С порога она бросилась мужу на шею и горько, навзрыд,
расплакалась. Плакала долго — гордая, не позволившая себе расслабиться в
Москве, здесь дала волю чувствам. Видя, что у нее поднимается температура,
Рушан отнес ее на диван, и там, на его руках, обессиленная, она задремала.
Среди ночи она вдруг очнулась, словно и не спала, и сказала тревожно:
— Рушан, я убила в Москве твоего сына... — и вновь безутешно
заплакала.
Рушан, уже чувствовавший, что случилось что-то непоправимое, сдерживал
в себе какой-то невообразимо дикий крик, который поднял бы среди ночи на
ноги весь дом, и, задыхаясь от горечи, успокаивал вновь забившуюся в
истерике больную жену. И всю жизнь потом он благодарил судьбу, что в тот час
не сказал усталой, отчаявшейся женщине ни одного упрека. Три дня она не
поднималась с постели, не выходила из дому, — Рушан был постоянно рядом.
Как только Глория немного пришла в себя, решили уехать к морю, у них обоих
силы были на пределе.
В Гаграх они сняли квартиру подальше от гостеприимного дома Дато
Джешкариани, дяди Джумбера, решив, что в таком настроении лучше не
показываться на глаза людям, хорошо относившимся к ним. Модных и людных мест
они избегали. Днями пропадали на пляже, никогда не вспоминая, как некогда
были веселы и счастливы в этих краях, никуда не выезжали, хотя знали
окрестности не хуже местных, даже о Пицунде не заговаривали. По вечерам
ходили в один и тот же ресторан, где хозяйка их квартиры работала
официанткой, — у них на террасе в углу был столик, на который вечерняя
смена всегда ставила табличку "Заказано".
Странно, раньше казалось, что только веселье убивает время, а теперь
вечера убывали незаметно, хотя за столом и не плескался смех, и музыка,
звучавшая на другой террасе, не срывала их с места. В обоих словно что-то
надорвалось, и они, как немощные старики, старались поддержать друг друга.
Удивительно, что и темы для разговоров они выбирали нейтральные, плавно
обходя свою жизнь.
В то лето, любуясь каждый вечер с террасы морским закатом, они много
говорили о литературе. Вернее, рассказывала Глория, а Рушан слушал, не смея
оторвать глаз, как тогда, в первый раз, в "Жемчужине", от ее прекрасного,
начинавшего возвращаться к жизни, лица.
Вернулись они домой в сентябре, когда в Заркенте спала изнуряющая жара
и установилась долгая, теплая осень, удивительно красивое время года в
Узбекистане. Вернулись тихо, никого не предупредив, и гостей по случаю
возвращения, как прежде, собирать дома или в "Жемчужине" не стали.
Как-то ночью раздался телефонный звонок. Звонил из Павлодара Джумбер.
Они обрадовались полуночному звонку, и проговорили, наверное, целый час,
хотя звонок ничего радостного не принес, скорее наоборот. Джумбер сообщил,
что Роберта срочно забирают в "Пахтакор" — у них получил травму правый
крайний, и тренерский совет остановил выбор на нападающем "Металлурга".
Команда прилетала из Павлодара после обеда, и у Роберта был единственный
вечер в Заркенте — на другой день он с "Пахтакором" улетал на игру с
тбилисским "Динамо".
Компания теряла еще одного лидера, и Джумбер просил организовать
прощальное застолье.
Хотя Роберт, выражаясь чиновничьим языком, шел на повышение, застолье
получилось далеко не веселым, — все понимали, как и сам Роберт, что
приглашение крепко запоздало. Единственной отрадой служило то, что через три
дня он выйдет на поле в родном Тбилиси, а это — исполнение самой высокой
мечты любого грузина, играющего в футбол. Но, что скрывать, он был бы
гораздо счастливее, если б играл за родной клуб.
Поэтому, наверное, эта игра Роберта и стала его лебединой песней.
Джумбер, смотревший матч по телевизору у Дасаевых дома, не скрывал слез.
Впервые играя за "Пахтакор", в незнакомой команде, Роберт творил
невозможное, невероятное, ему удавалось все. И опытные партнеры,
почувствовав, что у новичка пошла игра, все пасы адресовали ему. Два гола,
что забил Роберт в той игре, взбудоражили грузинских болельщиков: откуда
такой парень взялся? И, наверное, не было в те дни в Тбилиси более
счастливого человека, чем Тамаз, рассказывавший о грузинских футбольных
варягах, сражающихся на чужбине.
Игру друга Джумбер прокомментировал коротко:
— Каждый из нас, грузин, кому не посчастливилось играть дома, в
Грузии, должен был сыграть только так, на пределе своих сил. Или умереть на
поле. — Прощаясь с ними в тот вечер, рано седеющий капитан с горечью
произнес: — Вокруг столько людей, а мне кажется, что нас в городе осталось
трое...
Нерадостные события еще больше сплотили Глорию и Рушана, их совместная
жизнь стала обретать семейные черты, — странно, наверное, звучат эти слова
на пятом году брака, но что было, то было. Те, пролетевшие одним днем, годы
у каждого из них оказались до предела заполнены лишь работой. Глория и по
ночам иногда вдруг оказывалась у кульмана, если приходила какая-то идея, а у
Рушана на объекте стояла заправленная раскладушка. Только поменял их
несколько раз, слишком уж хрупкими они выпускались, видно, не были
рассчитаны на издерганных прорабов, которые и спать-то спокойно не могут. А
когда выпадало свободное время, старались общаться с друзьями, принимать
гостей и не упускали мало-мальского случая съездить в Ташкент.
Рушан оставался по-студенчески неприхотлив, на домашних обедах и уюте
не настаивал, он понимал Глорию, гордился ею, работа ее вызывала у него
огромное уважение, и он тайком думал, что его сын непременно станет, как
мать, архитектором.
Нельзя сказать, что Глория охладела к архитектуре, нет, просто стала
вовремя, как все, возвращаться с работы. Из квартиры исчезли кульман и
десятки листов ватмана со схемами, планами, видами, и комната стала похожа
на комнату, а не на мастерскую проектного института. В доме появились
диковинные, в горшках, цветы, сингапурские чайные розы. Возвращаясь с
работы, она заходила на базар, и к приходу мужа из кухни доносились
аппетитные запахи. Рушан был приятно удивлен, что жена его замечательно
готовит. На дом, как прежде, работу она теперь не брала.
Изменилось кое-что и в распорядке Рушана. Он тоже стал вовремя
возвращаться с работы, и наконец-то поставил рамы на балконе, настелил там
деревянные полы. Работа, откладывавшаяся годами, была сделана за неделю, и
они оба были поражены этим. Тогда-то и решили своими силами сделать в
квартире ремонт, и у Глории вновь засветились сумасшедшие огоньки в глазах.
Рушан чувствовал: работать на износ, как работал на строительстве
комбината, у него уже нет сил, и подумывал взять объект поспокойнее, как
поступали многие его коллеги, но ничего об этом Глории пока не говорил. Чаще
стали бывать в Ташкенте. В ту весну они приохотились ездить в новый органный
зал и, конечно, не пропускали ни одной игры "Пахтакора", болели за Роберта.
— Зная, что вы на трибуне, я увереннее чувствую себя на поле, --
говорил им после игры Гогелия.
В то лето их компания распалась окончательно.
"Металлург" сильно обновился: шла смена поколений, из прежнего
чемпионского состава доигрывали двое — бессменный капитан и вратарь.
Сменился и тренер, и с ним пришло полкоманды. У Джумбера сразу не сложились
отношения ни с тренером, ни с новобранцами — у них оказалось разное
отношение к футболу. Вот тогда-то в Заркенте впервые появились на поле
патлатые, нечесаные футболисты, игравшие со спущенными гетрами, в футболках
навыпуск, а на шее у каждого болталась какая-нибудь чепуха, называвшаяся
талисманом.
По игре Джумберу трудно было предъявить претензии, хотя он уже потерял
в скорости, но пришла футбольная мудрость, обострилось тактическое чутье, а
главное — он забивал по-прежнему много, хотя потерял свои крылья, Тамаза и
Роберта, а новые нападающие не очень-то баловали его пасом, — за этим он
чувствовал козни не только молодых, но и тренера. Видимо, так оно и было,
Рушан с Глорией в футболе все-таки разбирались.
На очередной игре дома, в разгар второго тайма, когда команда вела в
счете и Джумбер забил гол, тренер подошел к полю и знаками показал, что
собирается поменять Джешкариани. Джумбер поначалу не понял — менять его?
Глория с Рушаном увидели, как смертельно побледнел капитан, — это было
рядом с их сектором. В ту же секунду он подбежал к кромке поля и, схватив
тренера за грудки, прохрипел:
— Только попробуй, только попробуй! — и, не оборачиваясь, побежал к
ценру.
Пожалуй, кроме Рушана и запасных, никто и не понял, что произошло...
— Все, друзья, настал и мой черед проститься с футболом, — сказал
капитан после игры и решения своего не изменил, даже когда стали уговаривать
остаться.
Джумбер, устраивавший другим пышные проводы и встречи, от прощального
вечера в "Жемчужине" отказался. Его отъезд они отмечали дома, втроем, в
только что отремонтированной квартире, и просидели до утра. После отъезда
Джумбера им долго казалось, что Заркент несколько померк.
Джумбер словно предчувствовал кончину футбола в Заркенте. Осенью класс
"Б" упразднили, и уже больше никогда настоящий футбол в этот город не
заглядывал. Перестали по весне приезжать и гонщики, но здесь все объяснялось
проще: гаревых дорожек понастроили повсюду и не было резона тащиться через
всю страну в заштатный городок.
Пролетали месяц за месяцем, в их упорядоченной семейной жизни время
катилось стремительно. Рушан, радуясь за свою семью, за то, что Глория как
будто обрела покой, постоянно думал: "Вот еще бы сына для полного счастья".
Но никогда Глории об этом не говорил, хотя догадывался, что и она думает о
том же. Он знал, что она зачастила к врачам. Шло время, но радостного,
стыдливого признания, что у них будет малыш, он так от жены и не услышал.
Однажды среди ночи он проснулся, почувствовав, как Глория, прижавшаяся
к его плечу, беззвучно плачет. Он не подал вида, что проснулся, подумал:
"Может, приснилось что". Но когда это случилось и во второй, и в третий раз,
и он попытался ее успокоить, с ней случилась истерика. Не владея собой,
обезумевшая от точившего ее горя, она кричала:
— Я убила твоего сына, почему же ты не выгонишь меня? Почему не
прогонишь прочь? Я ведь сломала тебе жизнь, у тебя никогда не будет сына,
Рушан! Я знаю, ты мечтаешь о нем день и ночь. Прогони меня! Прогони!!! --
плакала она, упав к его ногам.
Рушан, целуя ее безумные глаза, успокаивал как мог, и в эти минуты
искренне сожалел, что когда-то так настойчиво внушал ей мысли о сыне, о роде
Дасаевых, перед которым он якобы в долгу. Сейчас он отказался бы от десяти
своих будущих сыновей, чтобы только в душе жены вновь поселился покой, — он
чувствовал, как она погибает.
После этого случая Рушан стал еще внимательнее к жене, не работал в
ночные смены, — он боялся оставлять ее дома наедине с угнетавшими ее
мыслями.
Как он хотел тогда, чтобы Глория поняла, что на свете дороже ее для
него никого нет! Иногда это, кажется, ему удавалось, и она на месяц-другой
преображалась, ходила веселая, покупала наряды, и они чуть ли не каждую
субботу выезжали в Ташкент.
В отпуск туристами съездили в Болгарию, отдыхали на новом курорте
"Албена", где Глорию восхищали отели на берегу моря. Здесь она опять стала
много рисовать, подружилась с болгарскими архитекторами.
Рушан радовался вновь проснувшемуся в Глории интересу к архитектуре. Он
готов был пожертвовать сложившимся семейным уютом, вновь превратить квартиру
в проектную мастерскую, лишь бы жена по ночам не плакала, не мучилась виной.
Тогда в Болгарии было немало дискотек, а в ресторанах играли
первоклассные оркестры, и Глория, как когда-то в "Жемчужине", каждый вечер с
упоением танцевала. А когда они возвращались обратно из Варны в Одессу
пароходом, в танцевальном зале на верхней палубе кто-то из отдыхающих
позавидовал Рушану: какая, мол, у вас веселая, беззаботная жена. Рушан, не
став разуверять говорившего, про себя обрадовался: "Хвала Аллаху, кажется,
она пришла в себя".
Через неделю после приезда из Болгарии Рушан вернулся с работы домой с
цветами и нашел на столе записку.
"Рушан, милый, не ищи меня. Из нашей жизни ничего хорошего не выйдет,
постарайся начать все сначала. Вины твоей ни в чем нет, и я благодарна тебе
за все. Если можешь, прости и прощай. Целую, Глория".
Рушан несколько раз прочитал записку, не в состоянии вникнуть в
страшный смысл слов, — если бы не знакомый дорогой почерк, решил бы, что
это чья-то злая шутка. В доме ничего не изменилось: кругом чисто, прибрано,
цветы в горшках свежевымыты, из кухни доносился запах готового ужина...
Он распахнул гардероб — вперемежку с его вещами висели два ее
стареньких платья и плащ. Не было чемодана и ее любимой дорожной сумки. Он
кинулся к шкатулке, где у них хранились деньги и документы, — паспорта
Глории не было.
"Хоть бы деньги взяла", — подумал он мельком и, рухнув на тахту, еще
хранившую ее запах, заплакал. Заплакал громко, как не плакал уже много лет,
с детства.
XXXXIV
Прошел месяц, другой... Рушан никому не говорил, что Глория ушла от
него, впрочем, и говорить-то было некому — в последнее время они мало с кем
общались.
Он еще и сам до конца не верил случившемуся, ему казалось, что у нее
вновь какой-то срыв, и скоро все образуется, и она вернется домой.
Почерневший от дум и бессонных ночей, он летел после работы домой, каждый
раз надеясь, что Глория вернулась. Если он знал, что задержится на работе,
оставлял в двери записку: "Глория, я буду во столько-то..." Однажды,
поднимаясь по лестнице, он не увидел своей записки на месте и на радостях
чуть не задохнулся. Но радость оказалась ложной — записку, наверное,
забрали озоровавшие мальчишки. По ночам ему иногда чудилась трель звонка, и
он, радостный, вскакивал и бежал к двери, а потом, огорченный, никак не мог
уснуть до утра.
Первые месяцы Рушан не пытался разыскивать Глорию — боялся
скомпрометировать ее, что ли. А может, потому, что был уверен — она
непременно вернется. На третьем месяце уверенность пропала, и он лихорадочно
начал поиски жены по известным адресам, но утешительных вестей не было. По
вечерам он перестал выходить из дома — ему казалось, а вдруг она позвонит
или позвонят люди, которых он просил сообщить
