Ольга Лаврова, Александр Лавров. Он где-то здесь
страница №2
...менским в контору. Пока шофер разминается, а затемпристраивается с книгой на солнышке, Томин успевает войти и представиться.
Мы застаем его и хозяйку в провинциально-уютной комнате "смешанного"
назначения: тут и буфет с посудой, и трельяж, уставленный парфюмерией, и
телевизор под кружевной салфеткой. По стенам развешаны кашпо с незатейливыми
растениями и много чеканки, что бросается в глаза.
С тахты таращится собака — копия Абы и Фанты.
Хозяйка дома, Снежкова, молода и хороша собой, но с налетом
вульгарности. Привычка разыгрывать секс-бомбу поселкового масштаба помогает
ей сейчас не теряться в присутствии нежданного и неприятного для нее гостя.
— Симпатичный мальчик, жаль, не знакома, — говорит она, возвращая
Томину фотографию Артамонова. — Это с вами кто-то пошутил. Надо же, в какую
даль зазря проездили!
— Совсем уж зазря?
— Ну если в ином смысле... Такого интересного мужчину грех всухую
отпускать.
— Филя, ты тоже не припомнишь?
Томин протягивает фотографию собаке, та ее равнодушно обнюхивает.
— Неблагодарное животное! Это хозяин твоей мамаши. Соседка — та
сразу узнала, — обращается он к Снежковой.
— Ой, да она рада-радешенька наклепать! Со зла, что я вон, --
оглаживает стройные бедра, — а она — во! — показывает руками нечто
бочкообразное. — И на работу мою завидует, да к тому ж Филя кур у ней
гоняет.
— А вы где работаете?
— Преподаю на курсах кройки и шитья.
— Обидно, если ехал зря... Придется показать еще одну картинку.
Снежкова беспечно взглядывает и хватается за сердце.
— Толя!.. О-о-ой...
Услышав из раскрытого окна рыдания, толстая соседка вылезла на крыльцо
полюбопытствовать.
Томин вышел из дома, сел рядом с шофером.
— Минут через пятнадцать надо ехать, — угрюмо говорит он.
На Петровке Снежкова уже не "вамп", а напуганная и страдающая женщина.
Выплакаться не дали, ничего толком не объяснили...
— Не пойму, зачем вы сначала все отрицали, Таисия Николаевна, --
говорит Знаменский.
— А если жена подослала? — она делает жест в сторону Томина.
Тот сидит в уголке с видом человека, который больше ни во что не
вмешивается.
— Ну-у, частных сыщиков у нас нет... Вы давно встречаетесь с
Артамоновым?
— Год два месяца.
— Кто-нибудь "сосватал"?
— Нет, голоснула на шоссе, Толя подвез, ну и...
— Ясно. Скажите, что вам известно о его работе?
— О работе?.. — Женщина пожимает плечами.
— Скрывал?
— Кажется, по линии часов что-то... Управляю, говорит, ходом времени.
Захочу — назад пущу. Хохмил.
— А какие-нибудь побочные занятия? Приработки?
— Я ему не благоверная. Не отчитывался.
— С неблаговерными порой откровенней, Таисия Николаевна.
Снежкова молчит и опять нервно пожимает плечами.
— Ну, хорошо, вернемся к дню гибели Артамонова. Пожалуйста.
— А чего еще рассказывать? — подрагивает она губами. — Побыл-то
всего ничего. В четыре уже позвонил домой и засобирался.
— У вас городской телефон?
— Через восьмерку.
— Артамонов с женой разговаривал?
— Нет, не с женой... Он ее сестре звонил.
— О чем?
— Не хотел к теще идти... А эта Аля разоралась, он и поехал...
Чувствуя близкие слезы, Пал Палыч переглядывается с Томиным, тот
выходит в коридор. Дергает одну дверь, другую, бормочет с досадой:
— Разбежались!
В криминалистической лаборатории Кибрит тоже стягивает халат --
собирается домой. Звонит телефон.
— Да... — снимает она трубку. — Валерьянки нет, Шурик. С вами
сегодня хоть аптечку заводи!.. Хорошо, попробую что-нибудь найти.
За прошедшие минуты в тоне Снежковой появилась истерическая
агрессивность.
— Это мое совершенно личное дело! — заявляет она Знаменскому.
— Таисия Николаевна, я спросил лишь о характере ваших отношений.
— А чего спрашивать?! Чего вы от меня добиваетесь?! Сами не понимаете,
какие бывают отношения, если от жены гуляют? Я про это с мужчиной говорить
не могу!! Вообще лучше ничего не говорить! — Снежкова утыкается лицом в
ладони и бурно плачет.
За ее спиной отворяется дверь, входят Кибрит и Томин. Пал Палыч жестами
просит Кибрит побыть со Снежковой, успокоить ее.
— Я вас позову, — шепчет Кибрит.
Мужчины выходят.
Когда Снежкова отнимает руки от лица, она видит на месте Знаменского
женщину.
— Вы тоже следователь?
— Нет, я эксперт. Но случайно в курсе: меня посылали на место аварии
для осмотра.
— Ой... Вы Толю видели?
— Да.
— Он... сильно мучился?
— Нет, по счастью. Все случилось мгновенно... И лицо совсем не
пострадало. Он, наверно, даже испугаться не успел.
— Когда сюда ехали, видели этот поворот. Толя столько ездил, даже
поддатый... Он с закрытыми глазами мог! И вдруг... Судьба, что ли?..
— Да, странно... Как вас зовут?
— Тася. А вас?
— Зина, — с едва уловимой заминкой отвечает Кибрит, решив не
разрушать возникшего к ней доверия Снежковой.
— Замужем?
— Замужем.
— И как у вас? — нащупывает Снежкова почву для общения.
— Ну... всяко бывает... — Кибрит предлагает собеседнице
почувствовать себя на равной ноге. — Вы его любили, Тася?
— Это трудно сказать... Наверное, любила, если реву... А другой раз
глаза бы не глядели...
Вздыхая и сморкаясь, она начинает изливать душу.
— Знаете, сперва он мне до того понравился, совершенно удивительно!
Чего-нибудь сделает и покраснеет, представляете? Игорька привозил. С рук у
меня не слезал, такой ребенок ласковый. Теперь вырастет — забудет... Мать,
Галина эта, раз его наказала, а он ей: Тася, говорит, лучше... А потом...
Даже не знаю, как рассказать... Что-то ему вступило — не угодишь...
Разврата захотелось, — почти шепчет Снежкова. — Представляете? А что я
такое могу? Я ж не какая-нибудь! Уличная я, что ли?.. Если, говорит, все
обыкновенно, то я и в законном браке имею, а ты научи меня прожигать жизнь.
Вы понимаете? Нет, вы не подумайте, Зина, он был хороший. Если за ним что
подозревают — это неправдаТоля был очень хороший. Попроси — все отдаст.
Честно. Такие подарки дарил! А недавно вдруг мебель привез. Я даже подумала,
может, имею перспективу. Не к жене привез — ко мне. Дом обставляет...
Господи, как его угораздило на том повороте?!
Во время разговора Знаменский и Томин топчутся в коридоре. Из кабинета
появляется Кибрит, кивает Пал Палычу: можешь допрашивать.
Знаменский уходит к себе.
— Я сейчас, Паша, — говорит Томин. — Что скажешь? — спрашивает он
у Кибрит.
— Ничего.
— За двадцать минут ничего?
— Шурик, тайна исповеди!..
Снежкова успокоилась и стала словоохотливей. Увидев на столе чемодан,
она с грустью говорит:
— Толя часто с ним ездил, служебные документы носил.
— Вы их видели?
— Зачем мне их смотреть?
— Таисия Николаевна, женщины ведь наблюдательны.
— Ну?
— Как вам кажется, Артамонов приезжал прямиком из города? Или
заворачивая еще куда-то в округе?
— Трудно сказать, — отвечает Снежкова после раздумья. — Но чего ему
в округе делать?
— А часто он звонил от вас? На службу или друзьям?
— Нет, только жене: "Галочка, задержусь, работаю с Климовым". Я после
шутила: приезжай, говорю, работать с Климовым, я соскучилась.
Знаменский с досадой убирает в сторону чемодан, вошедший Томин
понимает, что допрос почти бесплоден.
— Вам не случалось бывать у знакомых Артамонова или принимать их у
себя?
— Привозил одного старика как-то. Не помню, как зовут.
— Плешивый и носатый? — полувопросительно вставляет Томин, имея в
виду владельца Абы.
— Да. И еще Антона. Это уже весной. Друг его. Тоже знаете?
Пал Палыч и Томин оживляются при имени Антон.
— Пожалуйста, все, что припомните.
— Ну, Толя заранее сказал, что будет гость, и давай, мол, постарайся
встретить на высшем уровне. Хорошо, у соседки свинья опоросилась. Пришлось
кланяться. Сделала я молочного поросенка заливного, пальчики оближешь.
Парад, конечно, навела...
Воспоминание относится к разряду приятных, и Снежкова погружается в
него с удовольствием.
...За празднично накрытым столом сидят Артамонов и Бардин. Звучит
музыка. Прифранченная хозяйка играет глазами и мечется между кухней и
гостями. Бардин холодновато любезен, его забавляют старания Артамонова
произвести впечатление.
— Как тебе Тася?
Бардин улыбается Снежковой, та, прервав хлопоты, ждет оценки.
— Красивая женщина, хорошая хозяйка. Чего еще желать?
— Благодарю за комплимент, — воркует Снежкова. Бардин представляется
ей весьма привлекательным мужчиной.
— Валяй, соблазняй его, валяй! — смеется Артамонов и подталкивает ее
к шурину.
— Попозже, — обещает Снежкова.
— Сначала гарнитур посмотрим, — решает Артамонов.
Хозяйка отпирает им комнату, загроможденную дорогим кабинетным
гарнитуром. Мебель просто составлена сюда, книжный шкаф без книг, письменный
стол без единой бумажки.
Артамонов с победоносной ухмылкой плюхается в кресло.
— Сила?
— Зачем тебе?
— Ну... красиво, приятно. Посижу, о чем-нибудь подумаю.
— Подумать тебе полезно, — со скрытым раздражением роняет Бардин...
— Я слушаю, Таисия Николаевна, — прерывает Пал Палыч воспоминания
Снежковой.
— Знаете, Толя чувствовал свою гибель! — вдруг выпаливает она. --
Такой был тоскливый и никак не хотел ехать! Перед дорогой он зашел в
кабинет...
...На диван брошены плащ, шляпа и пресловутый чемодан. Артамонов
бесцельно бродит по комнате, отрешенно разглядывая пустые полки и голый
стол, трогает пальцем верхнюю доску шкафа.
— Неизвестно, откуда пыль, — бормочет Снежкова. Прислонясь к косяку,
она наблюдает за Артамоновым. Тот садится в кресло, подпирает голову кулаком
и застывает.
— Толюшка! — не выдерживает женщина. — Ну чего ты так переживаешь?!
— Не мешай. Я думаю о жизни.
От непривычности ответа Снежкова теряется...
— Я, говорит, думаю, — повторяет она теперь Знаменскому и Томину. --
"Не мешай думать", понимаете? Он предчувствовал! Он как знал!
— Умоляю вас не плакать! — вскакивает Томин. — Поговорим о другом.
Вот вы познакомились. Кстати, где? Голосовали ближе к городу или уже
недалеко от поселка?
— А при чем поселок? Я к тете ездила в Сосновку. Это по Киевскому. На
возвратном пути Толя и подвез.
— Он был с чемоданом? — спрашивает Знаменский. Оба настороженно ждут
ответа.
— Да, спереди в ногах мешался. ("Заладили с этим чемоданом", — думает
она в раздражении).
Наутро после допроса в кабинете Знаменского проводится опознание. Как
положено, вместе с двумя другими мужчинами того же примерно возраста и
комплекции Снежковой показывают Бардина.
— Знаете ли вы кого-либо из этих людей? — обращается Пал Палыч к
Снежковой.
— Да, в середине — Антон.
"Зачем нужна столь официальная процедура? — думает она. — Может
быть, она чревата опасностью для обходительного, любезного Антона?" И,
глядя на него с неловкостью, Снежкова добавляет:
— Извините...
— Пожалуйста, Тася, пожалуйста, — иронически улыбается тот.
Звонит городской телефон.
— Минуточку, — говорит Пал Палыч в трубку и кладет ее на стол.
x x x
Артамонова позвонила Знаменскому из дому, по настоянию сестры. И
теперь объясняет следователю причину своего звонка. Прижав трубку к уху,
Артамонова ждет, пока Пал Палыч освободится.
— Товарищ Знаменский?.. Это Артамонова. Простите, что мешаю, но каждый
день неизвестности — для меня мука!.. Приедете?.. — Предложение
Знаменского неожиданно. — Нет, пожалуйста, раз вы считаете... Я немного
нездорова, застанете в любое время. До свидания.
— Сюда?! — всплескивает руками Бардина.
— Да.
— Галочка, только не пугайся, это, наверно, с обыском.
Артамонова своим характерным жестом вскидывает руки к вискам.
— Боже, до чего я дожила!
— Где у тебя фотографии, письма? Я унесу, чтобы не рылись. Хоть это!
— Нет, Аля. Пусть обыскивают! Мне прятать нечего.
Бардина понимает, что ей надо как-то подготовить сестру.
— Галочка, родная... — начинает она, терзаясь тем, что предстоит
выговорить. — Это ужасно, но я наконец должна тебе рассказать кое-что...
Лучше уж я...
x x x
— Весьма пышная церемония, — улыбается Бардин, оставшись после
опознания с Пал Пальнем. — И велика вам радость, что Толя возил меня к
своей бабенке?
— Возил, между прочим, на "Волге", показывал дорогую мебель и так
далее. Следовательно, вы знали о его второй, тайной жизни.
— Хм... Один — ноль.
— И безусловно догадывались, что дело не чисто. Человек вы неглупый,
бывалый.
— Даже сиделый, — замечает Бардин, поняв, что Пал Палычу известно о
его судимости.
— Да, не скрою, поинтересовался вашим прошлым.
— И представляете, что я за фрукт, — это звучит в вашем голосе.
— Разубедите, если не так.
— Хорошо, — помолчав, соглашается Бардин и, решившись, рассказывает
уже без понуканий. — Заложили меня тогда собственные коллеги. Два резвых
молодых человека сдали органам. Я был слишком сильный конкурент. Но я
успел сесть, когда за валютные операции еще давали два года. Пока за
проволокой — казалось ужасно много. Но едва приехал домой — указ: до
высшей меры. И читаю в газете, что те резвые молодчики пошли под вышку.
Представляете, что я чувствовал?
— Надеюсь, не только злорадство?
— Что вы! Готов был благодарить за прежнюю подлость! Решил:
стопСудьба подарила жизнь — но четко предостерегла. Не скажу, что я
суеверный, но мистическое было ощущение. Да... Ну, вспомнил свое
музыкальное образование, пристроился работать, женился. Теперь вот средней
руки организатор в области легкой музыки. Как валютчик был гораздо
талантливей. Но зато на каком боку лег, на том и просыпаюсь.
— Ладно, верю. Но тогда я спрашиваю вас, спрашиваю человека, который
со всем этим покончил: зачем вы меня путали разными баснями?
— Старый служака, что вел мое дело, твердил классическую фразу:
"Следствию все известно, советую признаться". Сейчас следствию, видимо,
почти ничего не известно, и все равно советуют признаться... — Бардин
говорит скорее грустно, чем насмешливо. — Вы не учитываете одного
обстоятельства, Пал Палыч. В происходящей драме центральное лицо — не я,
не вы, не погибший Толя, а его жена, Галина. Вам — служба, мне — семейные
неприятности. Над ней же в буквальном смысле разверзлось небо! Не встречал
человека, настолько помешанного на честности и долге. Обычной женщине
стыдно, скажем, не иметь модного пальто. Галине стыдно иметь что-нибудь,
чего у других нет!
— А чем плохо?
— Скучно! Я к ней очень привязан — выросла на глазах. Но скучно.
Ходячая добродетель.
— Она знает про вашу судимость?
— К сожалению.
— И не верит в ваше перерождение.
— Она верит, что горбатого могила исправит. — В его тоне застарелое
раздражение. — Думаете, мы с Алей сочинили про находку в расчете на
какое-то там вознаграждение? — Он машет рукой. — Да Галина и не взяла бы
ни за что! Чужие деньги. Но... ее надо понять. Смерть, похороны — это она
перенесла стоически. Выходит, с одной стороны, — железный характер. А в то
же время ее свалить ничего не стоит. Расскажи я про Анатолия всю правду --
сразу, и неизвестно, где потом искать: в психушке или под трамваем! Так что
мы больше Галине голову морочили, не вам. Чтобы на тормозах, понимаете? К
тому же надо было чем-ничем сдвинуть ее с идеи, будто я свернул на старую
дорожку и Анатолия потянул.
— Давайте поближе к протоколу.
Бардин кивает.
— Значит, так. Узнав об аварии, я объяснил своей жене вероятное
происхождение обнаруженных денег. Она, естественно, ничего не подозревала.
— Совсем уж ничего?
— Только то, что Толя погуливает, — твердо говорит Бардин. — Ей и
того хватало, чтобы волчицей рычать... Так вот, мы взвесили возможную
реакцию Галины Артамоновой — и изобрели историю с находкой.
Знаменский коротко записывает.
— Но вы еще прежде сымпровизировали заем на катер, — напоминает он.
— Сами спровоцировали, Пал Палыч, — усмехается Бардин. --
Притворились простачком, грех было не попробовать. Я только с суммой
ошибся, а так-то Климов — лакомый кусок, чтобы отманить следствие в
сторону.
— Вы имеете в виду его приятеля Муромского?
— Раскопали? Обидно, что не увлеклись этой версией. Вы бы в ней увязли
как в болоте!
— Потому и не увлеклись. О Муромском вы слышали от Артамонова?
— Ну да. Климов — Толе, Толя — мне.
— Сколько усилий, чтобы пощадить нервы своей родственницы!
— Есть ехидное подозрение, если позволите... Вы тоже щадите ее нервы?
— Следственная хитрость, — парирует Пал Палыч. — Да?.. — берет он
трубку зазвонившего телефона. — Еще тут, Саша, заходи, — приглашает он
Томина.
— Антон Петрович, а не проще ли было удержать Артамонова, чем теперь
вот...
— Прошляпил. Несколько месяцев был на гастролях, вернулся, вижу: глаза
в разные стороны. Раньше, правда, проскальзывало: серое существование и
ничего не имею, другие берут от жизни. Явно с чужого голоса, я не придавал
значения. Конечно, поговорили. Объяснил ему, что он не создан для коммерции,
тем более с Галиной под боком. Попусту. Уже понесло.
x x x
В ожидании приезда Знаменского между сестрами происходит тяжелое
объяснение.
— Не могу понять, — шепчет Артамонова уже в изнеможении от всего,
что пришлось услышать.-- Как — вторая машина?
— Новая, Галочка, "Москвич" в гараже стоит целехонький... — Бардина
всхлипывает. — И никто с Толей не ехал. Вещи в машине были его собственные.
Некоторое время обе молчат. Артамонова сидит напряженно, крепко
ухватившись за подлокотники, будто кресло вот-вот уплывет из-под нее.
— Все время притворялся... лгал... Он же не был такой... раньше...
Добрый... веселый... Он хороший был, Аля... Нет, я не понимаю... Помнишь,
как мы первый раз поехали на "Москвиче"?
— Позапрошлым летом, — сквозь слезы отзывается Бардина.
— Да, — шепчет Артамонова, — позапрошлым летом.
...Это был для Артамонова день торжества, день сбывшейся мечты: его
горбатенький "москвичек", возрожденный из груды лома, резво и полноправно
катил по улицам города.
— Ты замечаешь, как берет с места? — спрашивал. Артамонов сидевшего
рядом Бардина. — Замечаешь?
— Мм, — одобрительно мычал тот, чтобы не омрачать Анатолию
лучезарного настроения.
— Теперь я буду тормозить, обрати внимание... Сила?
— Толька, я не автомобилист!
— Но ездишь же ты в такси, например. Неужели не видишь разницы?
— Вижу, — засмеялся Бардин. — В такси коленками не упираешься...
— А, перестань! Это все, — Артамонов пренебрежительным жестом обвел
поток машин, — по сравнению с моим "жучком" — дрянь, будь уверенЗаводская
сборка, скорей-скорей, колеса крутятся и ладно. А у меня, Антоша, ручная
подгонка, предел точности. Не мотор — хронометр!
Пока Артамонов хвастался машиной, сестры на заднем сиденье забавляли
Игорька.
— Как ему — нравится машина? — спросил Артамонов.
— Улыбается, — весело ответила жена.
Артамонов нашел местечко на стоянке, все вышли и направились к воротам
парка.
Артамонов раз-другой оглянулся на ходу полюбоваться "жучком". Нет,
безусловно, всякие там "Жигули" и "Волги" меркнут рядом с его сокровищем!..
В парке буйно цвели клумбы, дети толпились вокруг аттракционов.
— Эх, — сказал Артамонов, минуя мужчин, сгрудившихся возле пивного
ларька, — теперь уже и кружечку не пропустишь: за рулем! — Но прозвучало
это не сожалеюще, а, напротив, блаженно...
Вертелась детская карусель, визжали малыши, проносясь на лошадках мимо
ожидающих за оградой мам и бабушек. На руках у Артамоновой таращился Игорек,
завороженный пестрым зрелищем.
И вдруг скрежет, вращение замедлилось. Карусель остановилась.
— Слазьте, ребята! — возник откуда-то дюжий мужик. — Поломка!
Ребятишки слезать не хотели, те, кто ждал своей очереди, галдели, не
желая расходиться. Кто-то из взрослых потребовал вызвать техника.
Артамонов нырнул под ограду и направился к "карусельному начальству".
О чем-то они там заспорили, мужик замотал головой, но потом все же допустил
добровольного ремонтника к механизму.
— Дяденька пошел чинить? — спросил Артамонову тоненький голосок.
— Да, — улыбнулась та.
— А он починит?
— Починит.
И действительно починил. Разве мог он видеть чье-то огорчение в такой
счастливый для себя день?
Снова кружилась карусель и радовалась детвора. Артамонова ласково и
спокойно смотрела на мужа, оттиравшего запачканные руки.
Как все было хорошо!..
И как теперь все ужасно...
— Зачем?.. Зачем?.. Зачем?.. — повторяет Артамонова в пространство.
— Ну зачем же?! Хоть бы спросить...
— Аля, когда началось... все это? — глухо произносит она, помолчав.
— Года полтора назад, — тяжело выдавливая слова, говорит сестра.
— И ты знала?!
— Ничего я раньше не знала! Я бы ему глаза выцарапала! Антон уже
после аварии сказал.
— Но Антон знал! И ни слова?! Аля, этому нет названия!..
В кабинет Знаменского входит Томин.
— Как вы только разыскали несравненную Тасю? — говорит Бардин,
здороваясь. Он оборачивается к Пал Палычу и вздыхает: — Самое смешное, что
все это было абсолютно ни к чему. Очень любил жену, сына. Вкусы
непритязательные. Вообще простецкий, славный парень. Ему бы пахать или
слесарить... Я когда-то летал ужинать в город Ереван и умудрялся получать
удовольствие! На то нужен особый склад. А Толя рожден для мирных, здоровых
радостей... В последнее время уже понял, что живет "на разрыв". Еще бы
немного — и мог образумиться. Жаль, не успел.
— Откровенный разговор? — спрашивает Томин.
— В таких пределах, — отзывается Знаменский, передавая ему протокол
на одном листе, пробежать который — минутное дело. — Возникают вопросы?
— Два совсем маленьких, — невинно подыгрывает Томин. — Кто впутал
вашего шурина? И во что впутал?
Бардин, стреляный воробей, сдержанно улыбается.
— Рад бы ответить!
— Антон Петрович! — укоризненно восклицает Знаменский.
— Что поделаешь. Толя был слабовольный, да, но надежный парень, не
трепло. Сочетание этих качеств, вероятно, и привлекло, понимаете?
Томин готов отпустить сердитое замечание, Знаменский останавливает его
жестом.
— Напомню одну мелочишку, Антон Петрович. Когда мы впервые обсуждали
аварию на шоссе, вы поинтересовались: по дороге туда или обратно? Узнали,
что обратно, и тотчас смекнули — крупная сумма!
— Да? — машинально роняет Бардин.
— Да. А я смекнул, что товарищ Бардин, стало быть, в курсе.
— В самых общих чертах, Пал Палыч. Наверняка не больше вашего.
Насколько понимаю, через Анатолия проходила туда документация, обратно --
деньги. Какая-то шарашка в области.
— По Киевскому направлению? — нажимает Томин.
— Да, кажется.
x x x
Однокомнатная квартира Артамоновых. Тут чисто, прибрано, немного голо.
Обстановка до аскетизма проста. Комнату "утепляет" лишь детская кроватка, да
горка игрушек на столике у окна. Единственное украшение стен — десятка два
образцов чеканки разных размеров. Знаменский их задумчиво рассматривает,
ожидая возвращения хозяйки, которая умывается в ванной.
Первый этап разговора уже состоялся, и ее худшие опасения окончательно
подтвердились.
Артамонова входит в сопровождении собаки.
— Простите... минутная слабость.
— Вы увлекаетесь чеканкой? — Пал Палыч старается не выдать
заинтересованности.
— Толе нравилось. С прошлого года начал собирать... Можно не
развлекать меня светской беседой. Я действительно взяла себя в руки. — Она
напряжена, натянута до звона, но голос ровный, глаза сухие.
— Галина Степановна, случалось, что муж работал дома с документами?
— Иногда приносил и что-то заполнял по вечерам. Раза два в месяц.
"Два раза в месяц выдают, например, зарплату..." Пал Палыч машинально
берет поролоновую игрушку, сжимает и следит, как она принимает прежнюю
форму. Артамоновой чудится невысказанный вопрос.
— Игорек у Аллы. Она опасалась обыска, ребенок мог испугаться. Вы
будете делать обыск?
— Если ваш муж хранил какие-нибудь бумаги... то я бы посмотрел, с
вашего разрешения.
— Письменного стола у него нет. Верстачок — вы видели — и
инструменты. — Она достает из шкафа две небольшие коробки. — Здесь
семейные фотографии, здесь справки и квитанции... Еще вот, — поверх коробок
ложится небольшая пачка поздравительных открыток и писем, перевязанная
шнурком. — А это я нашла за книгами.
Знаменский берет протянутый бумажник, бегло просматривает содержимое и
возвращает: ничего важного.
— Когда в квартире был ремонт?
Артамонова не отвечает, делая досадливый жест.
— Извините, — настаивает Знаменский, — но вопрос о ремонте имеет
вполне определенный смысл: свежие обои и побелка могут скрывать следы
тайников.
— Ремонтировали в семьдесят восьмом, как въехали.
— А позже муж что-нибудь переделывал?
— Собирался оборудовать кухню. Но потом все меньше бывал дома и...
Знаменский понимающе кивает.
— Не планировал он сменить место работы?
— Н-нет. Очень вымотался, пока был техником-смотрителем. Не умел
поддерживать дисциплину и работал за всех. Водопроводчик запил — Толя сам
чинит краны. Кто-то в котельной прогулял — Толя бегает включать подкачку.
Каждые четыре часа, круглые сутки. Говорил уже: мечтаю сидеть на стуле. Даже
поступил на заочные курсы счетоводов.
— И кончил? — оживляется Пал Палыч.
— Кончил.
"Значит, знаком с бухгалтерским учетом. Не это ли объясняет его функции
в шарашке?" — думает Пал Палыч.
— Сядем, Галина Степановна?
— Пожалуйста, садитесь. Мне легче стоя... — Она к чему-то готовится.
— Мне надо спросить: Толя нанес стране материальный ущерб?
— Ну... в подобных случаях без ущерба не бывает.
— Мой долг — возместить, насколько возможно. Я буду выплачиватьБрать
дополнительную работу и вносить государству. Нужно написать заявление?
Пал Палыч смотрит на нее в замешательстве. Женщина говорит безусловно
серьезно и искренне. Есть вещи, которые нельзя имитировать.
— Вряд ли это справедливо по отношению к вам и к сыну, — произносит
он после изрядной паузы.
— Для меня это вопрос чести и самоуважения!
Артамонова работает секретаршей. Оплотом всех ее планов служит пишущая
машинка, стоящая тут же в ожидании, когда ей придется трещать вечера и ночи
напролет, чтобы "смыть позор" и "возместить ущерб".
Наивно? Пожалуй. Даже немного комично. Но по существу? Скучноватая
"ходячая добродетель" в экстремальной ситуации обернулась готовностью к
подвижничеству во имя своего символа веры. И то, что до сей поры
настораживало Пал Палыча, — ходульность фраз, излишний пафос — становится
понятным; возникает сердечность, которой недоставало в его общении с
Артамоновой.
— Стране не нужно, чтобы вы приговаривали себя к каторжным работам! --
говорит он и, видя, что та порывается возразить, придает голосу строгость:
— Оставим идею искупления, Галина Степановна. Следствие продолжается, и
пока наша общая задача довести его до конца!
Артамонова, притихнув, ждет.
— Мы ищем в окружении Анатолия того человека, который втянул его в
темные дела. — Увидя, как женщина сжалась, он добавляет: — Бардина можете
вычеркнуть.
— Та женщина... вы ведь знаете? Если она требовала денег, она могла
толкнуть... Толя любил ее? — Вопрос вырывается помимо воли.
— Нет. Она в общем-то немного для него значила, эта женщина. Анатолий
изменял не столько вам, сколько себе. Понимаете?
Знаменский снова возвращается к чеканке, разглядывает. Снимает, чтобы
проверить, нет ли на оборотах товарных ярлыков. Аккуратно вешает обратно.
— Мне пора, Галина Степановна. До свидания.
— До свидания... — Она не ожидала, что все так быстро кончится.
Знаменский на площадке дожидается лифта. Вдруг отворяется дверь.
— Пал Палыч!
Выдержка оставила женщину. Она едва владеет собой, говорит с паузами:
— Вот вы... вы знаете жизнь, реальную... Скажите, была я права? Толя
называл меня "вечная пионерка"... Я с ним теперь все разговариваю,
разговариваю... ночи напролет, чтобы понять... Все спрашиваю и спрашиваю.
Иногда мне кажется, я его слышу, он говорит... ужасные вещи. Если бы не твои
железные принципы... ты по уши в иллюзиях... Если бы не ты, я не убегал и
был бы жив. Может быть, — переходит она на шепот, — я неверно жила и
думала? А правы те... другие?..
Знаменский молчит. Он может сказать, что все случившееся с Артамоновым
— аргумент ее правоты. Но назидательные слова здесь не к месту.
— Нет, не надо! — отшатывается Артамонова. — Я должна сама... все
решать сама!
Пал Палыч молча наклоняет голову и осторожно прикрывает красиво обитую
дверь квартиры.
x x x
Туго движется расследование, ох, туго! Вот Кибрит беседует с
председателем совета, утверждающего ассортимент художественно-прикладных
изделий.
Кабинет его сочетает черты административного стиля с небольшой
выставкой образчиков продукции: керамика, дерево, чугунное литье, плетенье
из соломки. Председатель передает Кибрит четыре металлические пластины с
заурядной чеканкой, на которых болтаются круглые сургучные печати УВД.
— Возвращаю в целости.
— И что скажете?
— Наше производство. Месяц назад партия пошла в торговую сеть. Сюжет,
пожалуй, не из лучших, но как декоративное пятно в интерьере... — Он
отставляет чеканку на край стола и прищуривается.
— Нас волнует не столько сюжет, сколько возможность махинаций вокруг,
— усмехается Кибрит.
— Комбинат чист! Недавно закончилась комплексная ревизия — полный
ажур. Если обещаете вернуть, дам экземпляр акта.
— Вернем. Еще меня просили узнать: этот цех, — ока указывает на
чеканку, — не в области?
— В городе.
— А за городом есть у комбината склады, базы, филиалы?
— Нет, все здесь...
Эти же не оправдавшие надежд Пал Палыча экземпляры чеканки лежат на
столе в следственном кабинете. В сборе вся троица.
— А все-таки! Ладно, что понавешаны дома. Ладно, у любовницы. Но на
кой шут вез еще в машине четыре штуки? Причем одинаковые и без торговых
ярлыков!
— Ну, купил и вез, — возражает Томин. — Может, он их дарил. С
подарков всегда цену сдирают.
— Если купил для подарка — в магазине завернули бы в оберточную
бумагу, а не в газету.
— А какая газета?
— "Сельская жизнь" от двадцать пятого мая, — уточняет Кибрит.
— "Сельская жизнь"... Кстати, о селе. Мне не приснилось, что ты брала
пробы грунта с колес?
— Я с этими пробами уже людей замучила, Шурик! Сначала ведь
ориентировались на Калужское шоссе. Ну и никакого толка. Если же танцевать
от Киевского, то есть одно похожее место.
— И скрываешь от следствия! — обрадованно восклицает Пал Палыч.
— Нет, рассказываю, но перебивают.
— Молчим, — смиренно складывает руки Томин.
— Только не ждите чудес! В грунте обнаружилась примесь химиката,
который употребляют в борьбе с дубовым шелкопрядом. Районный лесопатолог
участ...
— Кто?
— Лесопатолог, Шурик. Лесной врач. Он участвовал в экспертизе и
начертил примерную схему. — Кибрит достает из папки лист машинописного
формата. — Вот смотрите: шоссе. Это лесной массив, который в прошлом году
обрабатывали с самолета. До него километров семь. — Она обводит большое
заштрихованное пятно, вытянутое вдоль шоссе. — Здесь поле и сосновая роща.
А вот проселочная дорога. — Кибрит показывает направление,
перпендикулярное шоссе.
— Через рощу, через поле в зараженный массив? — прослеживает Пал
Палыч дорогу. — А дальше?
— Дальше — увы! После дубняка она разветвляется, след потерян.
— Единственная дорога на этом участке? — перепроверяет Томин.
— Единственная проезжая для легковушек.
— Ага... Тогда здорово, братцы! Мы знаем место, где деньги выехали на
шоссе!
— Но откуда выехали?.. Надо прикинуть на карте этот поворот и радиус
поиска. Придется отрабатывать объект за объектом: поселки, предприятия...
Томин вскидывается.
— Ох, долго! Пока мы набредем на ту шарашку, ее по кирпичику разнесут.
Время, Паша, время!
— Что ты предлагаешь? Не вижу, кого еще допрашивать и о чем. Связи
Артамонова не доработаны.
— Нет у него больше связей! — в сердцах восклицает Томин. — Копай
вглубь те, которые есть!
— Без драки! — вмешивается Кибрит.
Томин переходит на вкрадчивый тон.
— Слушай, Паша, предложу-ка тебе одного старичка. По профессии
часовщик. Когда стал прихварывать, устроился завтехотделом в контору по
ремонту часов. Три года на пенсии. Очень прелестный старичок!
— Чем?
— Во-первых — А. П. Во-вторых, имеет собачку, родную дочь
артамоновской Фанты.
— А, опять ты с Щепкиным!
— Опять. Купи, Паша, недорого отдам!
— Пал Палыч, берегись, — шутя отговаривает Кибрит. — Сплавляет
лежалый товар.
— Лежалого не берем.
— Начальник, обижаешь! Нет, серьезно. Он за свои семьдесят пять лет ни
разу не привлекался. Но, думаю, и участвовал и состоял. Вперемежку с часовым
делом немало крутился в артелях, знакомства могли сохраниться — ого-го!
Мне он понравился с первого взгляда.
— Тебе много кто нравился, — припоминает Кибрит. — И обойщик
дверей, и шурин, и какой-то еще беглый на даче.
— Саша, допустим даже, что все на свете ему известно. Дальше?
"Присаживайтесь, пожалуйста, товарищ Щепкин, — говорю я. — Будьте любезны,
просветите. Нам надо бы узнать следующие фактики". Или как?
— Нет. Будьте любезны, товарищ Щепкин! — Томин произносит фразу с
категорической, не допускающей возражения интонацией. — Не на цыпочках, а с
ходу, прыжком! Не "надо узнать", а "мы знаем"! Чем мы рискуем, в конце
концов?Твоя чеканка, Зинин поворотик и мой старичок. Ну? Идет?
x x x
Положив руки на набалдашник антикварной трости, Щепкин, элегантный
старый джентльмен, скептически наблюдает за разыгрываемым перед ним
спектаклем.
Пал Палыч и Томин тщательно отрепетировали решающий "прыжок". Они
очень заняты и пока не обращают на Щепкина ни малейшего внимания.
— Оформи в срочном порядке! — Знаменский передает Томину некий
бланк.
— Понял, — серьезно отвечает тот, вынимая из портфеля запечатанную и
опломбированную картонную коробку. Он водружает ее перед Знаменским. — Я
пару звоночков, не возражаешь?
Пал Палыч делает великодушный разрешающий жест. Томин пристраивается
так, чтобы видеть Щепкина в профиль, придвигает телефон и несколько раз
набирает внутренний номер.
— Занято и занято! — ворчит он и отстраняет трубку от уха, чтобы были
слышны короткие гудки.
Возясь с телефоном, он наблюдает за Щепкиным. Его задача уловить,
какова будет реакция на содержимое коробки.
А Пал Палыч целиком поглощен ее распаковыванием. Вооружился ножницами,
разрезает веревочки, неспешно снимает печати. Достает из коробки плотный
опечатанный пакет. Сосредоточенно вскрывает его и стопкой выкладывает на
стол чеканки, изъятые из машины Артамонова.
Процедура с распломбированием и распечатыванием невольно вызвала
внимание и некоторую настороженность Щепкина. А поскольку следователь на
него не смотрит, будто забыл, то самоконтроль у старика ослаблен, и при
виде чеканки он на мгновение меняется в лице. Томин это засекает. И когда
Знаменский, убрав со стола всю тару, оборачивается к нему, Томин кладет
трубку и подмигивает: сработало!
Пал Палыч усаживается против Щепкина и спрашивает весело и напористо:
— Как вам нравятся эти изделия, Алексей Прокопыч?
— Я к подобным штукам равнодушен, — неторопливо откликается Щепкин.
— Даже если ехать по Киевскому шоссе? И потом свернуть налево? — с
расстановкой говорит Знаменский. — Мимо деревни Сосновка?
Чувствуется, что вопросы бьют в цель, но старик крепится.
— Нет, — говорит Щепкин, точно от него и впрямь ждали художественной
оценки. — У меня другие эстетические критерии. Я часовщик.
— Но с большим опытом организации всяких артелей и тэ дэ. Не так ли?
— наступает Пал Палыч.
То, что Щепкин подчеркнуто пропустил мимо ушей вопрос о дороге мимо
Сосновки, лишь подтверждает, что Знаменский и Томин "взяли след".
Упоминание артелей Щепкина не радует.
— Ну и что? — с неприязнью произносит он.
— Констатация характерного факта. Не менее характерно, что вы
проигнорировали мой предыдущий вопрос. Это психологическая ошибка, Алексей
Прокопыч. Если б вы не поняли его подоплеку, то непременно задали бы
встречный вопрос: при чем тут Киевское шоссе и какая-то деревня?
— Что еще за подоплека? — уже напряженно спрашивает Щепкин.
— Хотя бы эта! — весело отвечает Знаменский и постукивает по столу
конвертом с надписью "А. П.". По нему не скажешь, что он выложил последний
козырь. Напротив, впечатление, будто в запасе имеется еще немало улик
против Щепкина.
— Не к лицу нам с вами в кошки-мышки играть, Алексей Прокопыч.
Взрослые же люди!
— Считаете, вы меня обложили? — вскипает Щепкин и стукает тростью об
пол. — Изобличили? Да чтобы так со мной разговаривать, молодой человек, вам
еще носом землю пахать и пахать!.. Минутку, — останавливает он сам себя и
щупает пульс. Движение привычное, даже не надо следить по часам, чтобы
различить учащенность и перебои. Щепкин долго смотрит в окно, отвлекаясь и
постепенно возвращая себе душевное равновесие.
Знаменский и Томин переглядываются, но не нарушают молчания.
Оторвавшись наконец от окна, Щепкин возвращается к прерванной фразе, но
тон у него теперь спокойный, даже философски-юмористический. Он как бы
выверяет его по внутреннему камертону, если реплика не соответствует
"стандарту", Щепкин повторяет ее иначе — поправляет себя.
— Да-а, молодые люди, пахать бы вам и пахать носами... Но — ваше
счастье: мне категорически запрещено нервничать. Прописаны положительные
эмоции и юмор. Как-никак два инфаркта — это обязывает... Вдруг что-нибудь
да и выйдет у двух энергичных молодых людей! — добавляет он спокойно и
снисходительно. — Очень вредно тревожиться. Мой доктор сочинил мудрую
присказку на аварийный случай: "На кой бес мне этот стресс". — И он
повторяет на разные лады: — "На кой бес мне этот стресс?", "Ну на кой бес
мне этот стресс!.." — Щепкин гипнотизирует себя, улыбается и констатирует:
— Все в порядке. Итак, по-дружески и по-деловому. Я облегчу жизнь вам, вы
— мне. Драгоценный остаток моей жизни.
— Давайте не торговаться! — твердо заявляет Томин. — Неподходящее
место.
— Храм правосудия? — Щепкин смеется. — Ах, инспектор, вы еще верите
в свое дело на земле? Люди всегда будут стараться обойти закон.
— А другие будут за него бороться.
Старик легко соглашается:
— Верно, диалектика жизни. И, смешно, ситуация вынуждает меня вам
помочь. Хотя ничего бесспорного против меня нет. Только — подаренный щенок.
Пал Палыч, сейчас какое веяние: собачка — смягчающее обстоятельство или
отягчающее?
— Смягчающее. По крайней мере, с моей точки зрения.
— Вот с этим человеком я буду разговаривать! Так-то, инспектор!
Друзья разыгрывают классический дуэт на допросе: один жесткий, другой
мягкий. Мягкий при этом достигает большего, чем в одиночку.
— Ближе к делу, а? — предлагает Томин.
— Торопиться тоже вредно! — Щепкин прислушивается к произнесенной
фразе: не позволил ли себе рассердиться на нетерпеливого инспектора? --
Торопиться вредно, но и спорить вредно, — рассуждает он. — Беда... Так
вот, Пал Палыч, очень скромно: я хочу вернуться сегодня домой, а в
дальнейшем умереть у себя в постели под присмотром любимого доктора. В
камере душно, жестко и посторонние люди... За меня: чистосердечное
признание, собачка, почтенный возраст, два инфаркта и куча прочих тяжких
недугов.
— Приплюсуйте сюда щедрость! — решительно говорит Томин.
— То есть?
— Добровольно отдайте незаконно нажитое!
— Почему он такой мелочный? — спрашивает Щепкин у Пал Палыча.
— Боюсь, он прав.
— Отдать ни за что ни про что? Помилуйте, это грабеж! Нет-нет!
Впрочем... На кой бес? На кой бес... А, будь по-вашему, пропади оно
пропадом! — Старику трудно остаться равнодушным, и он снова устремляет
взгляд в окно. — Здоровье всего дороже...
Знаменский прерывает паузу.
— Где можно получить документы о состоянии вашего здоровья?
Щепкин достает справки — они предусмотрительно приготовлены и сложены
в небольшой изящной папочке.
— Вверху телефоны для проверки, — поясняет он.
Томин заглядывает через плечо Пал Палыча в папку. Брови его ползут на
лоб.
— Богатейший ассортимент! И все без липы?
— Увы. Честно приобрел на стезях порока и излишеств... Я пожил со
смаком, инспектор! — добавляет он, зачеркивая горечь последних слов. — Все
имел, всего отведал!
— Доложу прокурору, — говорит Знаменский, кончив проглядывать
медицинскую коллекцию Щепкина.
— И объясните: чтобы дать показания, мне нужно дожить до суда. Это и в
его интересах.
Пал Палыч убирает в сейф чеканку и папку со справками. Кладет перед
собой бланк протокола допроса и берется за авторучку.
— Стол накрыт, признаваться подано! — возглашает Томин.
x x x
После допроса Знаменский и Щепкин едут в машине по Киевскому шоссе. Они
на заднем сиденье, рядом с шофером — сотрудник УБХСС Орлов.
— Вредна мне эта поездка, — вздыхает Щепкин. — Никитин человек
невыдержанный, могу нарваться на оскорбления. А денежки пока у меня. Нужные
сведения у меня. Вы, Пал Палыч, должны меня беречь как зеницу ока. Пушинки
сдувать!
— Да-да, — усмехается Знаменский. — "На кой бес..."
Машина проезжает мимо загородного ресторана. Памятно Щепкину это
нарядное стилизованное здание. Здесь он совращал Артамонова, когда
понадобился ему верный человек для шарашки...
...Они сидели тогда вдвоем за столиком — Артамонов лицом к залу, где
кроме русской речи слышался и говор интуристов, а в дальнем конце играл
оркестр.
Отвлекаясь от разговора со Щепкиным, он осматривал пары,
направлявшиеся танцевать, убранство и освещение зала — все ему было тут в
диковинку, вплоть до сервировки и заказанных блюд. Хозяином за ужином был,
естественно, Щепкин.
Он только что кончил что-то рассказывать, и с лица Артамонова еще не
сошло изумленное выражение.
— Алексей Прокопыч, я не пойму, это, ну... нелегально, что ли?
— Помилуй, Толя, как можно! Все официально оформлено, средства
перечисляются через банк. Гениальная комбинация! Деньги из ничего!
— Да-а... сила... — в голосе Артамонова некоторая неловкость, но
вместе с тем и восхищение чужой ловкостью.
— Сила, сила, — оживленно подтвердил Щепкин. — Я, как видишь, и на
пенсии не скучаю. Твое здоровье!
Они пили легкое столовое вино и закусывали — Щепкин слегка, Артамонов
со здоровым молодым аппетитом.
Официантка принесла горячую закуску.
— Это что?
— Грибочки в сметане, Толя.
— Надо же, игрушечные кастрюлечки!.. — умилился Артамонов.
— Ну давай рассказывай, как живешь.
— Нормально... У меня все хорошо, Алексей Прокопыч.
— Рад слышать. Вкусно?
— Ага.
— Ну, а как время проводишь?
— Да обыкновенно: встал, поел, завез парня в ясли — сам на работу. С
работы забрал из яслей, дома — ужин, телевизор. Иногда к теще в гости,
иногда к Галкиной сестре. Пока погода стояла, каждое воскресенье возил
своих то в парк, то за город... Зимой, конечно, не поездишь — днище сгниет.
Ну что еще?.. В общем ничего, живем. — Начав бодро, Артамонов под конец
как-то сник.
— Заскучал, — проницательно определил Щепкин.
Он проследил за взглядом, которым Артамонов проводил кого-то в зале.
— Хороша цыпочка?
— Ага...-- смутился Артамонов.-- Хотя мою Галку если так одеть да
подмазать, она тоже...
— Красивей! — подхватил Щепкин. — Галина прекрасная женщинаТолько
совсем в другом роде: немного монашка, а?
— Немного есть, — добродушно согласился Артамонов.
— А эта — для греха и радости... Ну да ладно, предлагаю тост... Так
вот: за тебя, замечательного парня...
— Ну уж... — застеснялся Артамонов.
— Именно замечательного! Начинал собирать машину — кто-нибудь верил?
Артамонов помотал головой.
— То-то! А ты, можно сказать, из металлолома — игрушку! За твое
мастерство, за смекалку, за упорство! За прошлые победы и за будущие!
Щепкин не глядя приподнял руку, и возле столика снова возникла
официантка.
— Подавать горячее?
— Да, пожалуйста.
Та собирала на поднос освободившуюся посуду, профессионально улыбаясь
Артамонову. Он простодушно, по-домашнему начал ей помогать.
— Не суетись, не на кухне, — остановил Щепкин. — Верно, Танечка?
— Верно, гость должен отдыхать.
И Артамонов почувствовал себя захмелевшим неотесанным дурнем.
— Скажу тебе, Толя, одну вещь, только не обижайся.
— Да что вы!
— Ты знаешь мое отношение...
— Знаю, Алексей Прокопыч, — заверил Артамонов. — Вы мне с гаражом
помогли и вообще всегда...
— Так вот. Серо существуешь, не взыщи за правду. Ты жизни не нюхал,
какая она может быть! Помирать станешь, что вспомнишь? Учился, женился,
работал? А время-то идет, Толя. В жизни должен быть блеск, удовольствия,
острые ощущения!
Артамонов был несколько растревожен искушающими речами собеседника. От
вина, музыки, пестроты впечатлений слегка кружилась голова. Но все это
проходило еще краем сознания, задевая не слишком глубоко. Щепкин
чувствовал, что пока достиг немногого.
— Ты себя, милый мой, не ценишь. Молодой, талантливый, красивый!
— Ну уж...
— Нет, просто диву даюсь! На корню сохнешь от скромности! Если сам не
понимаешь, то послушай мнение опытного человека, со стороны видней. Ты
сильный, обаятельный, рукам цены нет, трезвая голова на плечах. Да такой
парень должен все иметь! А ты прозябаешь. — Старик льстил напропалую и
наблюдал за Артамоновым, который хоть и краснел от комплиментов, но не
забывал опустошать тарелку. Крепче надо было брать этого телка, круче.
Щепкин изменил тон, фразы били резко:
— Не нашел ты себя в жизни, Артамонов, не нашел! Положа руку на
сердце, справедливо?
Артамонов перестал жевать, задумался.
— Может, и справедливо...
— Ничего не ищешь, плывешь по течению. Наливай, чокнемся за то, чтобы
жизнь твоя молодая в корне переменилась.
— Чокнуться можно.
— Думаешь, пустые нотации читаю? Нет, Толя, совершенно конкретно. В
организации, про которую рассказывал, есть вакансия. Предлагаю тебе. По
совместительству. Финансовая сторона дела и отчетность. Нужен абсолютно
порядочный, верный человек.
— Почему я?.. Никогда ничем таким... — в смятении бормотал Артамонов.
— Позволь, каким "таким"?
— Галкиной сестры муж... он в молодости валютой баловался, ну и
угодил, куда положено. Он, знаете, как зарекся? Хоть озолоти, говорит...
— Но он же имел, Толя! Он успел взять от жизни! А главное, случай
другой. Неужели я бы стал заниматься чем опасным? Просто мозги зудят,
закисать не дают. Тем и держусь. Нельзя закисать, Толя! Я тебе предлагаю
перспективу.
— Алексей Прокопыч, не по мне это...
— Что, моральные соображения? Тогда ты совершенно не понял! — Щепкин
разыграл обиду.
— Да нет, Алексей Прокопыч... — смущенно лепетал Артамонов. — Я
вообще, я не о вас... но как-то странно...
— Я надеялся, что тебе все ясно: вреда никому! А польза — и людям и
себе большая. Через полгода "Волгу" купишь.
Артамонов даже отшатнулся. Иной хмель, крепче алкогольного, ударил в
голову. В тот момент казалось, что "Волга" — предел мечтаний для смертного.
— Полгода?.. — повторил он непослушным языком. Глаза его
затуманились, и Щепкин — коварный змий — дал Артамонову насладиться
радужными видениями.
Официантка убрала остатки ужина и принесла десерт.
Артамонов в два глотка осушил чашечку кофе, вылил в бокал остатки вина,
потом набросился на минеральную воду. Он горел, как в лихорадке.
Согласиться? Отказаться?
— Ты подумай, — безмятежно разрешил Щепкин. — Никто не торопит. --
Он уже понял, что парень станет послушным исполнителем его воли. Так оно
все и вышло...
Ресторан остался далеко позади. Машина сворачивает на грунтовую дорогу.
Сосновая роща, за рощей — поле.
Щепкин опускает стекло со своей стороны и вдыхает деревенские ароматы.
Впереди виден дубовый лес.
— Первый поворот направо, — говорит Щепкин и прикрывает глаза.
Машина тормозит у правления колхоза.
— Вот оно, наше гнездышко, — вздыхает Щепкин. — Как жалко
разорять...
— Не расстраивайтесь, Алексей Прокопыч, — усмехается Знаменский.
— Ни-ни-ни! — спохватывается тот.
И все, кроме шофера, уходят внутрь.
Шофер распахивает дверцы, проверяет ногой шины после ухабистой дороги и
усаживается на лавочке с неизменной книжкой.
Во время очной ставки с Щепкиным председатель испытывает сложные
чувства: он знает, что виноват, не пытается оправдываться, но вместе с
чувством стыда испытывает и облегчение, освобождение от гнетущей тревоги.
— Вопрос к обоим: знаете ли вы друг друга? Если да, не было ли между
вами вражды? Пожалуйста, товарищ Щепкин
