Ольга Лаврова, Александр Лавров. Он где-то здесь

      Яркий летний день. Высокое небо. Крепкие, недавней пост­ройки дома деревни сосед­ствуют с заколоченными избами в зарослях крапивы.
      Артамонов, молодой мужчина в модном светлом костюме, покинув серую "Волгу", подходит к избе, ко­торая слепыми окнами смотрит из-за поваленного забора. Он озирает­ся, словно впервые видит окружаю­щий пейзаж. Лицо у него потрясен­ное. Автомобильный гудок заставля­ет его очнуться. Шофер грузовика, доверху нагруженного ящиками с надписью "Не бросать!", дает понять, что легковушка мешает ему проехать.
      Артамонов возвращается к "Вол­ге" и подает назад, освобождая путь грузовику. А затем рвет с места и катит, катит прочь, не разбирая до­роги. Проселок. Шоссе. На спидомет­ре уже -- 120, на авточасах -- поло­вина четвертого...

x x x

      В половине шестого Знаменский и Томин торопливо подходят к лифту на одном из этажей Петровки, ждут лифт.
      -- Через час тридцать контора закроется.
      -- Да, в обрез. А завтра там все будут знать.
      Махнув рукой на лифт, они сбегают по лестнице. Во дворе Управления к ним подруливает машина. Кибрит садится в другую, со спецсигналом на крыше.
      -- Связь через дежурного! -- кричит Пал Палыч.
      -- Хорошо, желаю успеха! -- отзывается Кибрит.

x x x

      Контора по техобслуживанию уличных электрочасов, куда прибыли Знаменский и Томин, -- одна из тех орга­низаций, которые ютятся вместе с десятком других в большом старом доме. Просторная лестничная площадка выполняет функции фойе, курилки и клуба.
      -- Где бы найти Артамонова? -- спрашивает Томин одного из перекуривающих.
      -- Седьмая комната, -- указывает тот направление, взмахнув рукой.
      Томин заглядывает в седьмую комнату.
      -- Простите, девушка, Артамонова ищу...
      -- Вышел.
      -- Вышел или ушел?
      -- Нет, вон его плащ, вон портфель. Где-то здесь.
      Друзья переглядываются. Проходит женщина средних лет, неся сумки с продуктами.
      -- Извините, вы Артамонова не видели?
      -- Попадался в коридоре, -- охотно приостанавлива­ется женщина.
      -- Давно?
      -- Вроде до обеда. Да сейчас прибежит. К концу рабо­ты все собираются.
      -- Прекрасный обычай, -- хмыкает ей вслед Томин. -- Ну? -- оборачивается он к Пал Палычу.
      -- Я -- к начальнику, ты -- в свободную разведку. Встречаемся у фонтана. -- И Знаменский стучит в дверь с табличкой "Управляющий".
      Томин возвращается на лестничную площадку, при­кидывает, с кого начать расспросы.

x x x

      До прихода Пал Палыча пожилой управляющий лис­тал иллюстрированный журнал. Визит следователя выз­вал у него любопытство и приятное оживление.
      -- Что значит -- нет на месте? Сейчас найдем. -- Он стучит в стену.
      -- А часто Артамонову приходится уезжать по службе?
      -- Понедельник и четверг у него разъездные дни. Ос­тальные оседлые. Он учет ведет, что, где, когда сделано: осмотр, ремонт, новые точки.
      -- Значит, если сейчас отсутствует, то по личной надобности?
      -- Выходит, так, -- соглашается управляющий.
      Он снова барабанит в стену, на пороге появляется давешняя женщина, но, естественно, без сумок.
      -- Артамонова ко мне!
      -- Отлучился куда-то, Дмитрий Савельич.
      -- Кто в универмаг, кто в универсам, кто неизвестно куда, -- добродушно ворчит управляющий. -- Признать­ся, любопытно, в связи с чем вы... -- Он выжидающе замолкает, но Пал Палыч не торопится отвечать. -- Ка­кая-нибудь, конечно, есть причина, но должен сказать, что Толя Артамонов как работник добросовестный и аккуратный. Раньше он был техник-смотритель в ЖЭКе, нам принес прямо блестящую характеристику. Между прочим, непьющий. И со всеми ладит.
      -- А вне работы?
      -- Вполне, вполне. Семьянин и прочее. У нас коллек­тив небольшой, немного по-домашнему. Бывает, в детс­ком саду карантин -- он сынишку приводит. Смирный такой мальчик, весь в отца. Да я и жену его неоднократно видел, очень порядочное впечатление. В общем, симпа­тичный парень Артамонов. Без затей, но приятный.

x x x

      Томин останавливает спешащую вверх по лестнице девушку.
      -- Марина?
      -- Да.
      -- Мне позарез нужна "уедиенция". Где-нибудь на за­валинке.
      -- Да? -- Марина лукаво оглядывает Томина. -- Тогда лучше к соседям. -- Она спускается на несколько ступе­нек и вводит его в коридор другой организации.
      -- Куда-то уехал Артамонов. Говорят, вы можете знать.
      -- А почему я за спиной человека должна сплетничать?
      -- Держаться со мной откровенно -- не называется сплетничать. -- Томин предъявляет удостоверение.
      Марина с веселым изумлением изучает красную кни­жечку.
      -- Надо же! Старший инспектор! Детям и внукам буду рассказыватьВыходит, у нас с вами допрос?
      -- Предварительный сбор информации.
      -- Об Артамонове?!
      -- А что?
      -- Да какая о нем информация! Любит профсоюзные собрания и ездит только на зеленый свет.

x x x

      Вертолет ГАИ опускается рядом с шоссе. Из него выходит Кибрит. На место дорожного происшествия уже прибыла "скорая помощь", здесь же работники ГАИ, кучка любопытствующих. Кибрит присоединяется к со­трудникам милиции, которые фиксируют обстоятельства аварии. Ее знакомят с молоденьким, только со студенчес­кой скамьи, экспертом; он сразу же начинает что-то объяснять и рассказывать.
      А в кювете видна завалившаяся набок серая "Волга"...
      На откосе кювета лежит тело молодого мужчины. Под­ходят санитары, перекладывают его на носилки: на земле остаются зловещие темные пятна.
      Санитары минуют Кибрит и эксперта, который "ас­систирует" ей при осмотре машины.
      -- Ремень так и был не застегнут?
      -- Да, по-дурацки угробился, -- говорит эксперт и невольно оглядывается на носилки.

x x x

      -- Просто опомниться не могу! -- ужасается управля­ющий. -- Вот так, в тридцать два года, а?.. -- От огорче­ния он больно стукнул кулаком по столу. -- Ну что за нелепость! Куда его, спрашивается, понесло?!
      -- Да, это вопрос... Может, кто-нибудь знает?
      -- Конечно, кто-нибудь знает! -- Управляющий по привычке барабанит в стенку и убежденно говорит: -- Толя весь был на виду, никаких тайн...
      -- А к финансовым операциям он имел доступ?
      -- Да мы, собственно, финансовых не ведем. Зарплату получаем в тресте. Даже касса взаимопомощи -- в тресте.
      -- Тогда такой резкий вопрос: есть у вас что красть?
      Управляющий огорошен.
      -- Красть?.. Что же в конторе возьмешь?
      -- Решительно нечего?
      Тот пожимает плечами как бы даже с сожалением:
      -- Вы поймите нашу специфику: обслуживание улич­ных электрочасов. Стоят столбы по улицам, на них эти кастрюли с циферблатами. Что тут украдешь? Минутную стрелку?

x x x

      Томин расспрашивает сослуживцев Артамонова.
      -- Сегодня минут пятнадцать он разговаривал с вами, по-видимому, незадолго до отъезда, -- вопросительно взглядывает он на Марину.
      -- Да не со мной -- по телефону. У них в комнате аппарата нет, я его к нашему подзываю.
      -- А кто ему звонил? И о чем он говорил? Ну же, Мариночка! Даю честнейшее слово, что лично Артамо­нову ваша откровенность не повредит!
      -- Я просто не хочу, чтобы дошло до его грымзы. Что, ребенка, что мужа завоспитывала до одурения.
      -- Строго между нами! -- заверяет Томин.
      -- Женский голос. Уже с год звонит. Сорок шестой размер, третий рост. Мне заказаны джинсы.
      -- Недурна собой?
      -- А я видела? Кто, где -- покрыто мраком. Тайная связь, -- смачно сообщает Марина...
      ...Пожилой канцелярист в комнате, где находятся трое женщин за другими столами, среди них Марина, говорит Томину:
      -- Нет, машину Анатолий купил в бросовом состоя­нии, только что не даром. И все руками, два года по винтику. Ему бы в механиках цены не было! Руки сами все насквозь знают.
      -- Что ж он с золотыми руками просиживает здесь штаны?
      -- Вкалывать не хочет. Лишь бы как, только попроще. Характером жидкий.
      -- А я слышал, он мужик крепкий... и деньги водятся.
      -- Какие наши деньги! Рупь пятьдесят в день, и скажи жене спасибо.

x x x

      На месте происшествия Кибрит в сопровождении эк­сперта и фотографа подходит к машине ГАИ, где на заднем сиденье на расстеленной газете лежит небольшой чемодан. Надев перчатки, она поднимает крышку. Чемо­дан набит плотно уложенными пачками денег. Поверх пачек -- пухлый конверт, на котором размашистыми по­лупечатными буквами написано: "А. П.".
      По просьбе Кибрит фотограф снимает общий вид чемодана и отдельно -- конверт.
      -- Такой вот оригинальный чемоданчик, -- усмехает­ся капитан, дежурящий возле радиотелефона. -- Круп­ным делом пахнет.

x x x

      У окна на столе Марины звонит телефон.
      -- Да?.. Минуточку. Его законная! -- сообщает она То­мину, прикрыв микрофон.
      Томин, не раздумывая, забирает трубку, спросив ше­потом:
      -- Зовут?
      -- Галя.
      -- Это Галя?.. -- непринужденно включается Томин, -- Анатолий где-то здесь, вышел. Что-нибудь передать?.. Ах, вы уже рядом! Тогда поднимитесь, пожалуйста, в конто­ру. Да-да, он просил! -- Кладя трубку, Томин придвигает­ся к стеклу, стараясь увидеть что-то на улице, и жестом просит Марину присоединиться.
      Внизу на тротуаре стоят двое женщин и мужчина. Женщина помоложе направляется ко входу в здание.
      -- Артамонова, -- говорит Марина, следя из окна.
      -- А та пара?
      -- По-моему, ее сестра с мужем.
      -- У них это в обычае -- поджидать?
      -- Нет, что-то новенькое...
      -- Прошу! -- Томин открывает дверь перед Артамоновой, и та входит в кабинет управляющего с вопроситель­ным выражением на лице. Недурна собой, скромно при­чесана и одета, немного чопорна.
      -- Здравствуйте, Дмитрий Савельич.
      -- Здравствуйте, Галина... не припомню по отчеству...
      -- Степановна. Вы что-то хотели сказать?
      -- Вот товарищ выразил желание побеседовать, -- мямлит управляющий. Ему очень не по себе.
      Женщина садится на краешек стула и недоумевающе смотрит на Знаменского.
      -- Вы рассчитывали застать мужа в конторе? -- начи­нает следователь.
      -- Да.
      -- А он знал, что его будут ждать?
      Женщина оглядывается на управляющего -- к чему эти расспросы? -- но тот прячет глаза.
      -- Да, он знал.
      -- А вчера или сегодня с утра никто его не посещал?
      Артамонова отрицательно качает головой.
      -- Не звонил? Нежданное письмо... нет? Я, понимаете ли, все пытаюсь сообразить, не назначил ли ему кто-либо встречу.
      -- В рабочее время надо быть на работе. Без всяких встреч!
      За ее тоном Знаменский угадывает раздражение, от­голосок свежей ссоры.
      -- В поведении вашего мужа появилось что-нибудь тревожное? Давно это?
      Артамонова снова оборачивается к управляющему протестующим движением. Тот виновато разводит рука­ми: дескать, что поделаешь.
      -- Сегодня утром, например, как вы расстались? -- настаивает Знаменский.
      -- Как всегда. -- Всем видом Артамонова дает понять, что Знаменский лезет в сугубо личные дела.
      -- А если я попрошу вас вспомнить получше?
      И против воли женщина вспоминает утреннюю сцену.
      ...Всхлипывая, она одевала ребенка, а муж мялся рядом, страдающий и сердитый.
      -- Я хоть раз не ночевал? -- спрашивал он. -- Или меня с кем видели? Ну какие у тебя основания? Нет же оснований!
      -- Не обязательно видеть... Я чувствую. Ты стал мне врать. Это самое ужасное -- ты стал врать!
      -- Ну с чего ты вдруг взяла, Галя... Вот забрала себе в голову неизвестно что... -- бормочет Артамонов упавшим голосом и нерешительно трогает жену за плечо. -- Галоч­ка... -- Она отталкивает руку.
      Потеряв надежду на примирение, Артамонов ушел...
      Артамонова отгоняет воспоминание.
      -- Мы расстались, как обычно, -- холодно говорит она чудовищно бестактному товарищу. -- Мне неприятен разговор с вами. Извините.
      По улице перед зданием конторы прогуливаются сес­тра Артамоновой с мужем. Из дверей густо валят служа­щие, отъезжают машины: рабочий день кончился.
      Томин подходит к "Волге", которая привезла их со Знаменским (и теперь осталась тут в одиночестве), что-то говорит шоферу и снова скрывается в подъезде.
      Шофер, читавший книгу, начинает исподтишка при­глядывать за нашей парой.

x x x

      -- Следователь?.. -- переспрашивает Артамонова у Знаменского, преградившего ей выход в коридор.
      Он берет ее под локоть, возвращает и усаживает на прежнее место.
      -- Мои вопросы могут казаться нелепыми, даже не­скромными, но на самом деле они носят чисто професси­ональный характер. Вы понимаете, Галина Степановна?
      Та делает неопределенное движение.
      -- Кто-нибудь из близких или друзей вашего мужа живет за городом?
      -- Родители. Под Загорском.
      -- Очень хорошо. А по Калужскому шоссе?
      -- Ннет... не знаю.
      -- Кстати, сколько у него могло быть с собой де­нег? -- Пал Палыч делает вид, что вопрос возник у него случайно.
      -- Я по карманам не шарю! -- Артамонова добавляет драматическим шепотом: -- Какой позор!
      Получается аффектированно, и не поймешь, дей­ствительно ей неприятен этот вопрос или это при­творство. Но при каждом следующем ответе понятно, что никакого притворства тут нет, что слова: "Какой позор!" -- ее искреннее отношение к подобным по­ступкам.
      -- Не волнуйтесь, -- говорит Пал Палыч. -- Нам нуж­но выяснить простую вещь: какую примерно сумму мог иметь с собой ваш муж.
      -- Рублей пять... семь...
      -- Вы контролируете его расходы?
      -- По-моему, это естественно.
      -- Значит, больше -- исключено?
      -- Ннет... -- выдавливает женщина страдальчески. -- Раз он отсутствует... возможно, у него и была крупная сумма.
      -- Порядка?
      -- Сто рублей... даже сто пятьдесят, я допускаю. Ему предложили какие-то фары, колпаки...
      -- А если бы у вашего мужа обнаружились не сотни, а тысячи рублей?
      Артамонова вскидывает руки к вискам и замирает в ужасе.
      -- Как бы вы их объяснили?
      -- Это не его, не его, нет! -- громкой лихорадочной скороговоркой открещивается она. -- Это чужие. Чьи-нибудь, конечно...
      -- Чьи же?
      -- Спросите, Толя скажет. Он объяснит. Его спраши­вали?
      -- Меня интересует ваше мнение.
      -- Я не знаю. Какие тысячи? Немыслимо! -- Она вдруг находит единственную точку опоры в охватившем ее смятении: -- Я вам не верю! -- Отнимает руки от лица, отчаянно сцепляет на коленях. -- Не верю!
      Изумленный управляющий застывает с открытым ртом.
      Пара на улице скрывается за углом, через минуту возвращается, и мужчина перехватывает взгляд шо­фера.
      -- Фиалки пахнут не тем, -- говорит он. -- Пойду разбираться.
      -- Я с тобой!
      -- Только ни во что не вмешивайся.
      -- Почему это?
      -- Потому что так надо!
      Они сворачивают к подъезду.

x x x

      Пал Палыч в раздумье: рассказать Артамоновой прав­ду или еще погодить. Колебания прерывает Томин, зна­ком вызывающий его в коридор.
      -- Паша, родственники волнуются. Этот шурин или деверь рвется к тебе.
      -- Милости просим. А ты поприсутствуй -- как там сестры встретятся.
      Оба возвращаются в кабинет.
      -- Галина Степановна, наш сотрудник вас проводит.
      Артамонова молча выходит в сопровождении Томина. Знаменский набирает ноль-два.
      -- Дежурного по городу.

x x x

      На месте дорожного происшествия рядом с "Волгой" расстелен кусок брезента, на нем разложены предметы, найденные в машине Артамонова: бумажник с докумен­тами, сигареты, зажигалка, аптечка, уже известный нам чемодан, разорвавшийся газетный сверток с чеканкой по металлу, сплющенная шляпа и плащ.
      Фотограф делает снимки, щелкая аппаратом.
      -- Попросить, чтобы поставили на колеса, Зинаида Яновна? -- спрашивает молодой эксперт, указывая на лежащую в кювете "Волгу".
      -- Да, пожалуй, -- но, помедлив, говорит: -- Погодите, Володя, возьмем-ка пробы грунта. И с протекторов и с днища. Смотрите, какие нашлепки грязи.
      -- Хвойные иголки прилипли, -- замечает молодой эксперт, присматриваясь.
      -- Проселочная дорога, Володя.

x x x

      -- Благодарю за услугу, Дмитрий Савельич, -- проща­ется с управляющим конторой Знаменский. -- Доверите мне еще на часок кабинет?
      -- Хоть до утра.
      Управляющий берет свой журнал, кепку... и не выдер­живает:
      -- Простите стариковское любопытство -- вправду, тысячи?
      -- Вправду.
      -- А... сколько же?
      Знаменский не успевает ответить, как на пороге по­является шурин Артамонова, приятной наружности, лет сорока.
      -- Бардин, -- представляется он.
      -- Знаменский, -- так же коротко отзывается Пал Палыч.
      Сделав Знаменскому ручкой за спиной Бардина, ра­зочарованный управляющий покидает кабинет.
      -- Бедный Анатолий! -- восклицает Бардин. -- Хоро­шо, что пока Галине не сказали, я боялся застать ее в истерике.
      -- О чем не сказали?
      -- Но у него же авария?
      -- Откуда вам известно?
      -- Машины на обычном месте нет, самого нет, а здесь милиция... -- Бардин разводит руками: дескать, все ясно. -- Он в больнице?
      -- Нет. В морге.
      -- Разбился?!..
      Бардин сгибается, упирается лбом в сжатые кулаки...
      ...Три дня назад в теплый солнечный день они гуляли в парке: обе сестры с мужьями и на плече у Артамонова трехлетний сынишка. Женщины с мальчиком отправи­лись на качели, а мужчины, наблюдая за их весельем, пили пиво неподалеку, и Артамонов повторял с тоской:
      -- Думал, буду другой человек... жизнь увижу... вроде достиг, а все не то...
      -- Мы давно это обговорили, Толька, -- отозвался Бардин с раздражением. -- Знал, на что идешь.
      -- Много я знал... Все не так, и не пойму, что делать... Тупик!..
      -- Куда вы сегодня вместе собирались? -- слышит Бар­дин голос Знаменского и возвращается в настоящее.
      -- К теще на именины, -- тяжело вздыхает он. -- А вы не из ГАИ?
      -- Нет, не из ГАИ... Было заранее уговорено заехать за Артамоновым?
      -- Они с Галиной повздорили что-то. Думали по доро­ге их помирить. Кому нужны постные лица за столом? Простите, с кем имею честь разговаривать?
      Знаменский подает удостоверение. Бардин разгляды­вает его дольше, чем требуется: внутренне готовится к серьезному разговору.
      -- Куда мог отправиться Артамонов, если день на службе не разъездной?
      -- Тут, скорей, Галина...
      -- Галина Степановна сочла мои вопросы странными.
      -- Да?
      -- А вам они не кажутся странными?
      -- Что прикидываться! Раз вы с Петровки, очевидно, не просто авария. Что-то еще вас смущает... -- Он выжи­дающе замолкает, но Знаменский не отрицает и не под­тверждает. -- Потому вы от Галины и скрыли, чтобы разговор не потонул в слезах... Так что вопросы, я пони­маю, любые возможны. Пожалуйста.
      Бардин держится свободно и с достоинством, но Пал Палыч не спешит переходить на доверительный тон. Meшает скрытое давление собеседника: ну спрашивайте, спрашивайте, у меня готовы ответы!
      Бардин первый прерывает паузу.
      -- Я должен помочь, чтобы рассеялось недоразуме­ние. Толя парень безобидный. Возможно только недора­зумение.
      Пал Палыч -- что с ним случается редко -- пускается на хитрость: прикидывается простачком.
      -- Если безобидный, куда я дену подозрительный факт? Мелкий служащий, скромная зарплата -- и вдруг...
      -- Что?
      -- А то, что начальство с меня голову снимет, если я не выясню, куда и зачем ваш родственник катался. На Калужском шоссе угораздило, пятидесятый километр. Какая нужда его погнала?
      -- А он... по дороге туда или обратно?
      -- Обратно, -- говорит Пал Палыч, "не замечая" ост­рого интереса собеседника.
      Бардин узнал нечто важное.
      -- Ах, Толя, Толя, -- бормочет он, быстро решая что-то для себя, и потом спрашивает осторожно: -- Позволь­те догадку: при нем нашли крупные деньги, да?
      -- Откуда им быть? -- уклоняется Знаменский. Тон намеренно фальшив.
      -- В принципе, могло быть такое совпадение. Толя знал мою давнюю мечту -- катер высокого класса. И недавно был разговор: обещали ему что-то вроде долго­срочной ссуды. У одного человека.
      Знаменский делает вид, что клюнул.
      -- У кого?
      -- Вы меня ставите в затруднительное положение. Ана­толий по секрету, под честное слово... Я, правда, не относился серьезно, мало ли что наобещают... -- Для достоверности Бардин должен немного поломаться, а Знаменский надавить.
      -- Нет уж, товарищ Бардин, досказывайте: у какого человека? На слово верить -- должность у меня не та.
      -- Это верно... Ну что поделаешь -- Климов. Здешний его приятель. Толя говорил: Климов "имеет выход на деньги".
      -- Как это понимать?
      -- Ничего не хочу домысливать. Повторяю, что слышал.
      -- Домысливать не надо...-- И, сбросив маску, Пал Палыч жестко кончает: -- А сколько катеров вы хотели купить?
      -- Простите?..
      -- Я спрашиваю, сколько катеров: два? три? четыре?

x x x

      Уже вечереет, когда Знаменский и Томин возвраща­ются в служебной машине из конторы.
      -- Слушай, Паша, ты веришь в тещины именины?
      -- А ты -- нет?
      -- Странно: человек везет шестьдесят две тысячи -- и вдруг сбегаются родичи в едином, так сказать, порыве! Поджидают, волнуются... Не напоминает типовую картину?
      -- В смысле, предстоит дележ и склока?
      -- Ну да, каждый боится, чтоб не обжулили. Тем более шестьдесят два на четыре ровно не делится, -- шутливо добавляет Томин и трогает шофера за плечо: -- Меня где-нибудь здесь. -- И снова Знаменскому:
      -- Ты над этим поразмысли.
      Машина приостанавливается у тротуара. Томин вы­ходит.
      -- До завтра.
      ...А наутро в кабинете Пал Палыча друзья продолжа­ют вчерашний разговор.
      -- Я поразмыслил, Саша. Жена Артамонова в твою схему не укладывается.
      -- Почему?
      -- Просто по ощущению.
      Этого Томину достаточно -- интуиции Пал Палыча он привык доверять.
      -- Нет так нет. Танцуем от печки. Маленький человек. Большие деньги. Откуда: ограбление, наркотики, шантаж подпольного миллионера?
      -- Теоретически, что угодно, за исключением конто­ры. Там нечем разжиться, я справлялся в УБХСС.
      -- Знаешь, мне нравится, что этот Артамонов такой скромненький и тихий, это сулит неожиданности. Дав­ненько не было роковых тайн! -- усмехается Томин.
      -- Доброе утро. Как успехи?-- входя спрашивает Кибрит.
      -- Все ясно, Зинаида, -- сообщает Томин. -- Пользу­ясь неисправностью уличных часов, Артамонов похищал у добрых людей время и сбывал его втридорога. Деньги не фальшивые?
      -- Ну что ты!
      -- Жаль, -- говорит Пал Палыч. -- Сашу потянуло на экзотику. Как они лежали в чемодане?
      -- Очень аккуратно. Новенькие пачки по тысяче руб­лей в стандартных банковских заклейках. И отдельно две тысячи -- в конверте.
      -- Предназначались кому-то персонально, -- делает вывод Томин.
      -- Да, там даже проставлены буквы "А. П." Вероятно, инициалы.
      -- А. П., -- повторяет Томин. -- Учтем.
      -- Похоже, поспешный грабеж отпадает, -- размыш­ляет Знаменский. -- Скорее, пахнет неким учреждением. Слушай, Зиночка, купюры новенькие, незахватанные... А есть ли там отпечатки пальцев Артамонова? Вдруг он знать не знал, что там в чемодане? Вдруг его использовали как курьера?
      -- Тогда зачем мне купюры? Достаточно посмотреть замки.
      Знаменский итожит разговор.
      -- Связи, -- говорит он Томину. -- Отпечатки. -- Киб­рит: -- А это самое "А. П." -- характерным почерком?
      -- Нет-нет, ничего не выйдет, почти печатными бук­вами.
      На стук в дверь Знаменский говорит:
      -- Войдите!
      Появляется Бардина, женщина лет тридцати пяти, довольно яркой наружности, с манерами, выдающими привычку бывать на людях и нравиться.
      -- Я -- сестра Гали Артамоновой, -- заявляет она с порога.
      -- Не будем мешать, -- поднимается Томин.
      Они с Кибрит выходят, и в коридоре Томин интере­суется:
      -- А, кстати, по какой причине авария?
      -- Не ясно пока. Шофер грузовика рассказывает, что Артамонов его обогнал, но шел странно, неровно -- то сбросит скорость, то опять припустит. И потом "не впи­сался" в поворот.
      Бардина тем временем, всхлипывая и торопясь, вык­ладывает, с чем пришла.
      -- Эти деньги Толя нашел!
      -- Как так нашел? -- изумляется Знаменский.
      -- Да вот нашел -- и все!
      -- Алла Степановна, откуда столь... оригинальная идея?
      -- Он вчера мне звонил, сказал: "Аля, поздравь, я нашел кучу денег!" Я говорю: "Не выдумывай". А он: "Совершенно серьезно, такую кучу, что и не снилось!" Конечно, ему нельзя было садиться за руль в таком состоянии...
      -- Он и сумму назвал? ("Ну и ну! -- думает Знамен­ский. -- Похоронить не успели -- прибежала с небыли­цами!")
      -- Сумму -- нет. Сейчас, говорит, приеду и сдам день­ги в милицию. Вы не верите? Но я клянусь, что Толя звонил! -- Это сказано так достоверно, что Пал Палыч на минутку сбит с толку.
      -- Вы рассказали об этом мужу и сестре?
      -- Потом, когда узнала про несчастье и подтвердилось про деньги. Я сперва подумала, он дурачится. Толя иногда наговорит с три короба...
      -- Ясно, -- машинально произносит Знаменский в раздумье. -- Как восприняла Галина Степановна?
      -- Разве ей сейчас втолкуешь... Как каменная... И во­обще... моя сестра настолько непрактичная, трудно пред­ставить!
      -- Время звонка не заметили? -- Пал Палыч пригото­вился записывать.
      -- Около четырех.
      -- А откуда Артамонов звонил?
      -- Он сказал: "Я из автомата, сейчас еду в город и сразу в милицию". Вероятно, был где-то под Москвой.
      -- Верно, Алла Степановна, под Москвой. Давайте думать, куда он ездил.
      -- Чего не знаю...
      -- Попробуем друг другу помочь. Я бы с удоволь­ствием оформил всю сумму как находку, и с плеч до­лой. Но надо, как минимум, установить, кто потерял. Понимаете?
      -- Дда... -- неуверенно отзывается Бардина.
      -- Интересы наши совпадают. Вы ведь пришли с той мыслью, что за находку полагается вознаграждение -- четверть суммы?
      -- Я считаю, справедливо выплатить Гале. Анатолий не виноват, что не успел сдать.
      -- С доказательствами слабовато. Хотя бы намек, где искать. Калужское шоссе, Алла Степановна. Какое-нибудь предположение, а?
      Бардина разводит руками.
      -- Это плохо. Допустим, я за вами повторю: "Нашел кучу денег". А мне скажут: "Ты видел, чтобы деньги кучами валялись?" Если б Анатолии хоть описал вам: дескать, лежали там-то и там-то, в черном портфеле без ручки и завернуты в полотенце... Не описывал?
      Бардина порывается было подтвердить: да, да, опи­сывал! Но вовремя спохватывается и избегает ловушки.
      -- Ннет...

x x x

      Теперь перед Пал Палычем сидит Бардин. И тоже припас сюрприз.
      -- Я не ослышался? Вы отрицаете слова жены?
      -- Запишем, что мне лично о находке ничего не изве­стно. -- Он полугрустно, полусердито крутит головой. -- Чудачка! Предупреждал, чтобы не лезла с этой историей. Нет, все-таки!..
      -- Вынужден спросить, чем вы объясняете подобные показания своей супруги.
      Бардин, немного подумав, отвечает:
      -- Разумеется, не будем превращать ее в лжесвиде­тельницу. Как-нибудь сформулируем поприличней... вро­де того, что гибель Артамонова меня чрезвычайно рас­строила -- оно так и есть -- и потому я мог поддерживать разговор, не вдумываясь в содержание и не отдавая себе отчета... В таком вот духе.
      -- Извольте, запишу, хотя, если звонок действитель­но был, я вас не понимаю.
      -- "Если был". В чем и загвоздка! Не для протокола -- для вас: Аля милая наивная женщина. Думает, приду, расскажу по правде -- и Галине отвалят куш. Да такой бухгалтер еще не родился, чтобы заплатить! А я, если не верю в результат, то и рукой не пошевелю.
      Трещит телефон, Знаменский снимает трубку.
      -- Да?..
      Звонит ему Кибрит:
      -- Это я, Пал Палыч. Вести с переднего края науки. Внутрь чемодана Артамонов не заглядывал!.. Разумеется, мог знать, но только с чужих слов... Точно, точно, при такой конструкции замки не откроешь и не закроешь, чтобы не оставить отпечатков!
      Знаменский кладет трубку и упирается хмурым взгля­дом в Бардина.
      -- Когда вы услышали от жены версию с находкой "денежной кучи"?
      -- Да с первыми рыданиями... До чего злая шутка судьбы! -- Бардин напрашивается на сочувствие, но Зна­менский холоден.
      -- Смерть всегда трагична, но порой вокруг начинает­ся недостойная склока. У меня, признаюсь, впечатление, что Алла Степановна не стала бы действовать по соб­ственному почину, вопреки вам. Эти противоречия в показаниях -- намеренный расчет.
      -- Совершенно не в моем характере! -- протестующе восклицает Бардин.
      -- Напротив. Ведь вы вчера с первых слов взяли меня на пушку: сделали вид, что уверены насчет аварии. А вы ни в чем не были уверены, вы ужаснулись, услышав о гибели Артамонова!
      Бардин открыл было рот, но Пал Палыч поднимает руку, предупреждая возражения.
      -- Этап следующий: вы изложили туманный вариант о Климове, "имеющем выход на деньги". Сейчас новый нежданный поворот. Зачем вы с женой морочите мне голову?

x x x

      Томин звонит в МУР -- "накачивает" своих помощ­ников по телефону:
      -- Судимый? Так-так, годится. А после освобожде­ния?.. О-ой, слушать стыдно! В ваши годы я бегал втрое быстрей! Ладно, что еще?.. Ну попытайтесь, молодцы. А кто смотрит дела с необнаруженными ценностями?.. И когда?.. Шевелитесь, братцы, скорость, скорость! Если что -- я в архиве.
      Он возвращается к столу, заваленному толстыми след­ственными делами. Отодвигает том, начинает листать дру­гой, на чем-то задерживается, углубляется в чтение.
      -- Прямо роман! -- бормочет себе под нос. -- "Смотри лист дела"... Посмотрим... -- прижав локтем страницу, он отыскивает в следующей папке нужное место и снова читает. -- Батюшки, и вы здесь, юный Рокотов? Сколько лет, сколько зим... -- Томин усмехается, что-то вспоми­ная. -- Ага, вот наконец и Бардин!

x x x

      Утро. В контору стекаются служащие -- среди них и те, что нам уже знакомы; с перешептыванием оглядываются они на Знаменского, стоящего неподалеку от подъезда. Подходит поздороваться с Пал Палычем управляющий, что-то выслушивает и согласно кивает. Наконец появля­ется тот, кого ждет Знаменский, -- Климов, ничем не примечательный человек с лицом, сумрачным то ли от природы, то ли от невеселого сейчас настроения. Он останавливается, когда Знаменский спрашивает его: "Вы Климов?" -- и еще больше мрачнеет.
      -- Наверно, из милиции?
      -- Да. В прошлый раз я вас не застал.
      Климов разговаривает со Знаменским грубовато, от­вернувшись в сторону:
      -- Жил хороший парень, кого трогал? Чем нормально похоронить да пожалеть... на пяти этажах работу побро­сали. Толкутся, роятся, плетут ахинею. Двадцать тыщ! Завтра до миллиона дойдут! А-а! -- Климов в сердцах машет рукой. -- Бабка моя, темная, правильно говорила: о покойнике плохо нельзя. А вы на покойника уголовное дело!..
      -- Отвели немного душу? -- спрашивает Знаменский замолчавшего собеседника. -- Еще несколько вопросов. Артамонов брал у вас в долг?
      -- Ну кого это касается? Давно прошедшие времена.
      -- А говорят, вы ему недавно заем обещали.
      -- Если двадцать тыщ ищете, то ошиблись карма­ном! -- угрюмо усмехается Климов.
      -- Дружба между вами слегка пошатнулась? Или тоже пустой слух?
      -- Ну раньше вдвоем подрабатывали, в новых домах двери обивали. Понятно, общие интересы. Потом Толька откололся, -- в голосе Климова проскальзывает нотка то ли обиды, то ли неодобрения.
      -- Я чувствую, он вас подвел?
      -- А! -- отмахивается Климов.
      ...Однако обида всплывает, и на месте Знаменского видится ему Артамонов, слышится обрывок разговора:
      -- Обрыдло на чужие двери жизнь тратить!
      -- Толька! Мы же целому подъезду обещали сделать до холодов! -- возмутился Климов. -- С первого этажа зада­ток взяли -- забыл?
      -- Я понимаю, Сеня, ты извини. Задаток я, конечно, верну, а дальше ты уж как-нибудь один. Я -- шабаш! Галке не говори, ладно? Иногда охота бесконтрольный вечерок... -- Он глянул на Климова повеселевшими, шальными глазами:
      -- Понимаешь, жизнь зовет!..
      Вопрос Пал Палыча выводит Климова из задумчи­вости:
      -- Говорят, Артамонов последние месяцы переме­нился?
      -- В чем?
      -- Вам виднее. Что-нибудь замечали?
      Климов старается отвлечься, блуждая взглядом по сторонам.
      ...Еще одна, более поздняя сценка встает в потрево­женной памяти: они оказались рядом у прилавка магази­на накануне Восьмого марта. Артамонов покупал духи.
      -- Два по пять пятнадцать и вон те -- в коробке. -- Он указал на стеллаж поверх головы продавщицы.
      -- Восемьдесят рублей! -- отрезала та: надоело уже отпугивать покупателей ценой.
      -- То, что нужно! Заверните отдельно.
      -- Богато живешь! -- сказал из-за спины Артамонова Климов.
      -- Ты тоже тут?..
      -- Тоже.
      -- Это я Галке... -- безнадежно соврал Артамонов про восьмидесятирублевый флакон. И вдруг ошарашил при­ятеля: -- Хочешь, твоей такой же куплю?..
      -- Так что перемены? -- спрашивает Знаменский, не дождавшись ответа. -- Вы ведь что-то вспомнили?
      -- Нет. И ничего я такого не замечал!

x x x

      У Томина тоже начало нового рабочего дня. При входе его в кабинет уже заливается телефон.
      -- Кто?.. -- спрашивает Томин в трубку. -- Привет. Давай. -- Он выслушивает доклад, вставляя короткие замечания, удивленные, одобрительные или сердитые:
      -- Да ну?.. Нет, отставить!.. Ладно, учту... Невозмож­но -- не бывает, бывает -- неохота... Вот это спасибо... Так-так... Собачка мужского пола или женского? То есть как -- не разберешь? Ногу задирает?.. Нет, это не лишнее. Уточни кличку. Более того -- узнай, не было ли щенят. А если были, еще более того -- выясни, куда их дели!.. Да?.. Вот как? Тогда давайте сюда, покажете.
      В успехе Томина, кроме собственных его "сыщицких" талантов, немалую роль играет умение мобилизовать и верно нацелить своих сотрудников.
      Оживленный Томин догоняет Кибрит в коридоре.
      -- Зинаида, пошли, кой-что расскажу. Есть время?
      И вот вся троица в сборе у Знаменского.
      -- Года полтора назад Артамонов внезапно перестал нуждаться в приработке, -- говорит Пал Палыч. -- Тут список адресов, где они обивали двери.
      -- Не случалось ли квартирных краж? -- с полуслова понимает Томин. -- Ладно, а как тебе Климов?
      -- Неприязнь к органам, сожаление об Артамонове. Но, я бы сказал, не в размере шестидесяти двух тысяч.
      -- Не торопись с выводами! У Климова имеется сосед и с младенческих лет дружок -- Муромский. Год назад его арестовали. В области тогда очистили кассы двух универ­магов. Очень запутанное было дело, Муромского взяли по подозрению, потом освободили за недоказанностью, кого-то посадили. Но половину денег не нашли!
      -- Ну и что? -- скептически спрашивает Кибрит.
      -- Пока ничего. Я ищу вокруг погибшего "бродячие деньги". Как к нему попали -- уже следующий этап... Климова тебе подсунул этот шурин-деверь? -- обращает­ся Томин к Пал Палычу.
      -- Он. Тоже что-нибудь?
      -- Весьма. В прошлом крупный валютчик. Осужден с конфискацией имущества. Но гарантии, что конфиско­вали все, разумеется, нет. Освободился он условно-дос­рочно, работает и прочее. Но опять же не дам гаран­тии, что ничем не балуется. Это вам второй "выход на деньги". Дальше. Выход номер три. И снова через Бар­дина! Недавно его одноделец, тоже бывший валютчик, в своем кругу именуемый Мишель, погорел с хищени­ями на хладокомбинате. Как человек аморальный, от следствия он скрылся и пребывает в розыске. Кубышку успел прихватить с собой. Есть предположение, что да­леко Мишель не побежал, а снял где-то дачу и отси­живается на природе. Причем -- прошу отметить -- Бардин Антон Петрович, то бишь -- А. П. Правда, А. П. у меня широкий ассортимент: и Александр Павлович есть, и Алексей Прокопыч, и даже Анна Платоновна. Но возвращаюсь к Бардину. Сейчас некий Кумоняк рассказывает, будто Мишеля пригрозили продать и со­рвали сто тысяч отступного. Сто, думаю, преувеличе­но, а шестьдесят две...
      Знаменский молча делает пометки, но Кибрит не выдерживает.
      -- Шурик, я совершенно запуталась!
      -- Ну? В трех соснах! -- Томин коротко растолковыва­ет: -- Погиб Артамонов. Шурин Артамонова...
      -- Бардин, бывший валютчик, это я усвоила. Но ка­кой Кумоняк?
      -- Это не важно. Важно, что у Антона Бардина старый знакомый в бегах и кто-то его "раскулачил".
      -- Саша полагает, что Бардин с Артамоновым заод­но, -- вставляет Знаменский. -- Свободный полет мысли.
      -- Чем я выгодно отличаюсь от тебя, -- парирует Томин.
      -- Извини, Шурик, хоть ты и старший инспектор -- снимаю шляпу, -- но иногда рассказываешь вещи, о ко­торых, по-моему, просто нереально знать!
      -- Почему, Зинуля? Ну, представь, что у короля треф украли корону. Созываем узкое совещание. Здесь те, кто разбирается в жизни короля треф и его дамы. Здесь те, кому ясна конъюнктура в торговле коронами. -- Он пока­зывает то на одну, то на другую сторону стола. -- Стоит их свести -- и готов ответ: корону стащила шестерка пик, загнала ее бубновому тузу, а платил за все червонный валет. Объяснил?
      -- Лучше некуда! -- смеется Кибрит и встает, собира­ясь уходить. -- Пора за микроскоп.
      -- Паша, не наблюдаю аплодисментов! -- Томин тоже поднимается. -- Я тебе притащил гору информации...
      -- Твоя информация касается разового мероприя­тия, -- говорит Знаменский, с сомнением качая голо­вой. -- А у Артамонова, по-моему, появилось какое-то занятие. Более-менее регулярное.
      -- Ладно-ладно, поглядим. Сгоняю в район проис­шествия: может, кто приметил старенький голубой "Москвич".
      -- Почему старенький "Москвич", а не новую "Вол­гу"? -- останавливается Кибрит.
      -- Зинаида, какая "Волга"?
      -- Серая, двадцатьчетверка.
      -- Паша, на чем ездил Артамонов?
      -- Естественно, на "Москвиче". А разбился... Зина?
      -- По-твоему, я не отличу "Волгу" от "Москвича"?
      -- Еще и чужая машина! -- ахает Томин.
      -- О чем вы? Документы на его имя. Сама акт подпи­сывала.
      -- Да что ж ты нам-то не сказала?! Общеизвестно, что у Артамонова допотопный "Москвич", который он со­брал по частям своими руками!
      -- Вы говорили "машина", и я говорила "машина"...
      -- Ну, сыщики! -- веселится Томин. -- Ну, пинкерто­ны! Все-то мы знаем!
      -- И про Мишеля, и про какого-то Кумоняку, -- под­девает Знаменский. -- А такой факт, на самой поверхно­сти -- эх!.. -- Пал Палыч крутит головой. -- Побеспокоим семейство, -- берется он за телефон. -- Не отвечают... -- Набирает другой номер: -- Будьте добры Антона Петро­вича Бардина... Прошу прощенья, -- кладет трубку. -- На похоронах.

x x x

      Высокий и тощий, философски настроенный сто­рож ведет Знаменского по территории кооперативных гаражей.
      -- Все, бывало, шуткой: сообщите, мол, дедушка, когда сто лет стукнет, "Чайку" вам подарю... -- Он отпи­рает гараж запасным ключом, и Знаменский видит гор­батенький "москвичок" четыреста первой модели, но аккуратный и очень ухоженный.
      Сторож пробирается в угол, где странно притулился зеркальный шкаф, и подзывает Пал Палыча. В шкафу обнаруживается целый набор носильных вещей: кожаное пальто с меховым воротником и шапка, три костюма, рубашки в нераспечатанных полиэтиленовых пакетах, гал­стуки и даже перчатки, а внизу несколько пар хорошей обуви. Теснятся какие-то свертки, торчат горлышки бу­тылок с иностранными наклейками.
      -- Полный гардероб, -- поясняет старик. -- На разные сезоны. Прикатит, все переменит -- и до свидания...
      Сторож вспоминает, а мы видим, как Артамонов подъезжает к гаражу на "Москвиче" и выводит "Волгу", а "Москвича" ставит на ее место, оглядывая его при этом бережно и любовно: где-то протрет тряпочкой, поправит коврик на сиденье, готов, что называется, пушинки сдувать.
      На приборной доске "Москвича" красуется фотогра­фия: голова крутолобой, длинноухой собаки с умными глазами.
      Артамонов привычно переодевается. Скидывает скуч­ный свитерок и поношенные ботинки, прихорашивается перед зеркалом и превращается в этакого состоятельного молодого пижона.
      Небрежно с маху хлопнув дверцей, он трогает "Вол­гу" и выезжает на улицу, помахав сторожу на прощанье...
      -- Вот таким манером, -- говорит старик. -- А когда вернется, то все, значит, в обратном порядке.
      -- Вас это не удивляло?
      -- И-и, товарищ дорогой! Тут ноги протянешь, если на все удивляться, что удивления достойно!
      Они беседуют в дверях гаража, и старик оглядывается на "москвичек".
      -- Та у него была парадная, а этот для души, -- глубо­комысленно изрекает он. -- На этом он бы нипочем не расшибся.
      -- Конечно, скорость другая, -- поддакивает Пал Палыч.
      -- Нет. Тут глубже. Психология!

x x x

      Вдоль тихой улицы пожилой мужчина с желчным лицом прогуливает коренастую, с гротескно длинными ушами собаку, точный портрет которой украшал прибор­ную доску артамоновской машины.
      С видом гуляющего появляется Томин.
      -- Какая миленькая собачка!! -- восхищается он. -- Умная?
      Мужчине Томин не очень нравится. Но так как к собаковладельцам на улице чаще обращаются с бранью, чем с комплиментами, он отвечает вежливо:
      -- Своя собака всегда умная.
      -- Она какой же породы?
      -- Редкой. Бассет.
      -- А как ее зовут?
      -- Абигайль. Аба. -- И, свистнув собаку, собирается уходить.
      Томин заступает ему дорогу.
      -- Какое совпадение -- я, кажется, знаком с ее ма­тушкой! Ту зовут Фанта, и они очень похожи, очень. Но, пожалуй, мамаша попроще, вы не находите?
      -- Молодой человек, что вас так занимает: я? моя собака? ее происхождение?
      -- Ну вот, рассердились. Я надеялся -- позовете чай пить, и мы бы уютно побеседовали.
      -- О чем, черт возьми?
      -- Обо всем, что меня занимает, Алексей Прокопыч, -- уже серьезно говорит Томин.
      -- А-а... -- догадывается мужчина и переходит на иро­нический тон. -- Билеты в оперу распространял опер­уполномоченный.
      -- Инспектор. Терминология меняется. Так будем чай пить?

x x x

      А в кабинете Знаменского впервые появляется жена Артамонова.
      -- Товарищ следователь!.. -- произносит она и, задох­нувшись, останавливается у стола.
      -- Вам будет проще по имени-отчеству: Пал Палыч.
      -- Пал Палыч, -- повторяет Артамонова, чтобы за­помнить.
      -- Садитесь сюда. Бояться меня не надо.
      -- Я не боюсь, но я очень волнуюсь! -- Она приса­живается на край дивана, Знаменский -- спиной к столу, так что беседа ведется как бы в неофициальной обстановке.
      -- Я пришла вам рассказать, что сегодня случилось. Это очень важно!
      -- Слушаю.
      Пал Палыч не может не сочувствовать женщине, похоронившей мужа. Но пока он отнюдь не убежден в ее искренности и чистоте побуждений, и в голосе его сдер­жанность.
      -- Сказали, что нужно взять Толины вещи. Сестра пошла и принесла... совершенно чужие вещи, Пал Па­лыч! Какой-то плащ, шляпу, ботинки. Говорят, все это было в машине, но это не его!
      Знаменский, знающий, что хранилось в зеркальном шкафу, не воспринимает новость как сенсацию.
      -- Вы мне не верите? -- поражается Артамонова. -- Я говорю правду!
      -- Вполне возможно, Галина Степановна. Вы бывали в гараже?
      -- Зачем? -- Артамоновой кажется, что ее просто от­влекают от темы. -- Как вы равнодушно приняли... Я думала поразить вас, и вы сделаете вывод, что...
      -- Что в машине ехал кто-то еще? И бумажник и деньги этого кого-то?
      -- Да-да!
      -- А чемодан вы видели? -- Пал Палыч достает чемо­дан, где лежали деньги.
      -- Нет.
      Знаменский убирает чемодан.
      -- Он тоже был в машине.
      -- О... все чужое!.. Куда же делся тот человек? Вы знаете?
      -- Предусмотрительно покинул машину до аварии. И оставил на память ботинки и чемодан денег.
      Артамонова беспомощно смотрит на Пал Палыча.
      -- Это непохоже на правду, да?
      -- Не очень. Проще поверить, что ваш муж все нашел.
      Знаменский приглядывается к ней испытующе: про­веряет реакцию на россказни сестры.
      -- Нет... -- горько отказывается женщина. -- Это Аля мне в утешение... извините ее.
      Звонит телефон.
      -- Простите, вы заняты, -- говорит Артамонова, вста­вая. -- Я отнимаю время.
      -- Мое время целиком посвящено делу вашего мужа.
      -- Боже мой, если б я могла помочь! -- со стоном восклицает Артамонова. -- Я бы все на свете отдала, чтобы смыть позорное подозрение! Я живу в стыде и кошмаре...
      Она снова опускается на диван и закрывает лицо. Сегодня в ней нет той чопорности и манеры поминутно оскорбляться, как при первой беседе в конторе. Но ка­кая-то если не театральность, то чрезмерность в выраже­нии чувств продолжает отталкивать Пал Палыча.
      -- Слезами не поможешь, Галина Степановна, -- дежурно говорит он, выдержав короткую паузу.
      Артамонова отнимает руки от лица и сжимает виски.
      -- О, я не плачу. Плакать легко! Разве я могу себе позволить... Если б он просто погиб -- это можно понять... хотя Толя в совершенстве владел машиной... но смерть не разбирает... Проклятые, проклятые деньги! Любая смерть лучше, чем бесчестье!
      -- Галина Степановна, услыхав про деньги, вы сразу сказали "чужие". О ком вы подумали?
      Женщина молчит, потупясь...
      Перед мысленным ее взором возникает эпизод из прошлого. Она держит двумя пальцами пачку купюр -- на отлете, со страхом и гадливостью.
      -- Толя, я чистила твою куртку, и вот выпало...
      Артамонов, смотревший по телевизору футбольный матч, оглянулся, пережил мгновение паники, затем про­тянул с почти натуральной беспечностью:
      -- А-а... это не мои, Галочка. Один тут просил достать запчасти.
      -- Поклянись, что Антон ни при чем!
      -- Антон? Клянусь, чем хочешь!
      -- Прости, Толя. Я вдруг подумала... Прости...
      Артамонова поднимает глаза на Пал Палыча.
      -- Умоляю, избавьте меня от этого вопроса! Я не могу.

x x x

      Томин тем временем беседует с Алексеем Прокопычем, сидя в скверике. Старик держится обходительно и улыбчиво, припрятав свое раздражение.
      -- Вашей собачке, по-моему, год или около того? -- говорит Томин.
      -- Около того.
      -- Значит, из конторы по починке времени вы три года как уволились. Но с Артамоновым поддерживали контакты?
      -- Ах, инспектор, собачка довольно маленькая, вер­но? До слона каких размеров и какого назначения вы намерены ее раздуть?
      -- Просто интересно, почему вдруг вам подарок. Ны­нешним сослуживцам Артамонов щенка редкой породы не предлагал.
      Щепкин постукивает ногтем по стеклу часов.
      -- Пятьдесят минут, инспектор. А вы как-то все не можете толком сформулировать, что же вас интересует.
      -- Масса вещей.
      -- Это заметно.
      -- В частности, вы.
      -- Помилуйте -- чем?
      -- Очень хотелось бы услышать, что вы в действи­тельности знаете об Артамонове. О его "Волге". О чемо­данчике.
      -- Моя Аба сказала бы: хотеть косточку и иметь косточ­ку -- далеко не одно и то же! Шучу-шучу, инспектор, по-стариковски. Сам крайне заинтригован. Анатолий ведь был такой добрый и примерный юноша: не пил, не курил...
      -- Не ухаживал за женщинами?
      Щепкин остро взглядывает на Томина.
      -- Сорок шестой размер. Третий рост, -- многозначи­тельно подсказывает инспектор.
      -- А вас и это интересует? -- спрашивает Щепкин, коротко помолчав. -- Ах, инспектор, инспектор! Если б вы сразу заговорили о женщинах, а не морочили голову собаками, я бы... Надеюсь, Анатолий простит, что я вас познакомлю с его пассией. Это за городом, по Калужскому шоссе... Ну да, разумеется, от нее он и ехал, когда по­гиб, -- подтверждает он, уловив движение собеседника.
      Расставшись с Щепкиным, Томин направился в лабо­раторию к Кибрит.
      -- Будь другом, дай чего-нибудь от головы!
      -- Цитрамон или анальгин? -- спрашивает Кибрит, роясь в ящике.
      -- Шут его знает, что дашь.
      -- Для верности глотай обе. Стоп, тут не вода! -- зас­лоняет она стакан на столе.
      Томин запивает таблетки из графина.
      -- Кто это тебя допек?
      -- Один А. П., чтоб его! Чую, надо ухватить, а ухва­тить не за что. -- Набирает внутренний телефон, слышат­ся длинные гудки. -- Куда-то Паша исчез.
      -- По-моему, у Скопина.
      -- Уже на ковер? Эх, работа-работенка!.. А я, между прочим, собираюсь к одной даме легкомысленного пове­дения.
      -- Пожелать успеха?
      -- Служебного, Зинаида, служебного! Если старичок не надул, привезу вам пассию Артамонова! Скажи Паше, чтоб дождался, ладно?

x x x

      Скопин -- генерал-майор, начальник Знаменского, -- отнюдь не собирался распекать его.
      -- Вот такой был серьезный разговор, Пал Палыч, -- резюмирует он. -- И я рекомендовал вас. Пойдете в на­чальники?
      -- Очень ценю доверие, Вадим Александрович...-- смущенно произносит Знаменский и умолкает.
      -- Ну-ну, без реверансов. Да? Нет?
      -- Честно говоря, не тянет... Привык сам вести след­ствие. Люблю докапываться до причин, искать ходы... словом, люблю свою работу, Вадим Александрович. Дру­гой просто не мыслю.
      -- Кого же предложите вы?
      -- Да хоть Зыкова!
      -- Надо понимать, что Зыков работы не любит? По­этому пусть командует? -- Скопин усмехается, подловив Пал Палыча. -- Предвидел, что будете отпихиваться. Сам когда-то отпихивался... Ладно, к этому вопросу мы еще вернемся. Теперь что касается истории Артамонова...
      -- Да?
      Скопин достает папку из сейфа.
      -- Я прочел все, что вы сделали. Версий много, но не видно главной фигуры. Артамонов не тянет на самостоя­тельного дельца, согласны?
      -- Согласен.
      Скопин раскрывает папку на месте, заложенном ли­нейкой, заглядывает в чьи-то показания:
      -- Напрасно вы откладываете прямое объяснение с Артамоновой. Как-нибудь переживет. Может быть, откро­ется причина двойной жизни ее мужа, и тогда разные половинки сойдутся...

x x x

      Тихий, утопающий в садах загородный поселок. Непо­далеку слышен шум шоссе.
      Томин приближается к небольшому чистенькому домику.
      Следом подползает и останавливается машина с тем же шофером, который возил Томина с Знаменским в контору. Пока шофер разминается, а затем пристраивает­ся с книгой на солнышке, Томин успевает войти и представиться.
      Мы застаем его и хозяйку в провинциально-уютной комнате "смешанного" назначения: тут и буфет с посу­дой, и трельяж, уставленный парфюмерией, и телевизор под кружевной салфеткой. По стенам развешаны кашпо с незатейливыми растениями и много чеканки, что броса­ется в глаза.
      С тахты таращится собака -- копия Абы и Фанты.
      Хозяйка дома, Снежкова, молода и хороша собой, но с налетом вульгарности. Привычка разыгрывать секс-бомбу поселкового масштаба помогает ей сейчас не те­ряться в присутствии нежданного и неприятного для нее гостя.
      -- Симпатичный мальчик, жаль, не знакома, -- гово­рит она, возвращая Томину фотографию Артамонова. -- Это с вами кто-то пошутил. Надо же, в какую даль зазря проездили!
      -- Совсем уж зазря?
      -- Ну если в ином смысле... Такого интересного муж­чину грех всухую отпускать.
      -- Филя, ты тоже не припомнишь?
      Томин протягивает фотографию собаке, та ее равно­душно обнюхивает.
      -- Неблагодарное животное! Это хозяин твоей мама­ши. Соседка -- та сразу узнала, -- обращается он к Снеж­ковой.
      -- Ой, да она рада-радешенька наклепать! Со зла, что я вон, -- оглаживает стройные бедра, -- а она -- во! -- показывает руками нечто бочкообразное. -- И на работу мою завидует, да к тому ж Филя кур у ней гоняет.
      -- А вы где работаете?
      -- Преподаю на курсах кройки и шитья.
      -- Обидно, если ехал зря... Придется показать еще одну картинку.
      Снежкова беспечно взглядывает и хватается за сердце.
      -- Толя!.. О-о-ой...
      Услышав из раскрытого окна рыдания, толстая сосед­ка вылезла на крыльцо полюбопытствовать.
      Томин вышел из дома, сел рядом с шофером.
      -- Минут через пятнадцать надо ехать, -- угрюмо го­ворит он.
      На Петровке Снежкова уже не "вамп", а напуганная и страдающая женщина. Выплакаться не дали, ничего тол­ком не объяснили...
      -- Не пойму, зачем вы сначала все отрицали, Таисия Николаевна, -- говорит Знаменский.
      -- А если жена подослала? -- она делает жест в сторо­ну Томина.
      Тот сидит в уголке с видом человека, который больше ни во что не вмешивается.
      -- Ну-у, частных сыщиков у нас нет... Вы давно встре­чаетесь с Артамоновым?
      -- Год два месяца.
      -- Кто-нибудь "сосватал"?
      -- Нет, голоснула на шоссе, Толя подвез, ну и...
      -- Ясно. Скажите, что вам известно о его работе?
      -- О работе?.. -- Женщина пожимает плечами.
      -- Скрывал?
      -- Кажется, по линии часов что-то... Управляю, гово­рит, ходом времени. Захочу -- назад пущу. Хохмил.
      -- А какие-нибудь побочные занятия? Приработки?
      -- Я ему не благоверная. Не отчитывался.
      -- С неблаговерными порой откровенней, Таисия Ни­колаевна.
      Снежкова молчит и опять нервно пожимает плечами.
      -- Ну, хорошо, вернемся к дню гибели Артамонова. Пожалуйста.
      -- А чего еще рассказывать? -- подрагивает она губа­ми. -- Побыл-то всего ничего. В четыре уже позвонил домой и засобирался.
      -- У вас городской телефон?
      -- Через восьмерку.
      -- Артамонов с женой разговаривал?
      -- Нет, не с женой... Он ее сестре звонил.
      -- О чем?
      -- Не хотел к теще идти... А эта Аля разоралась, он и поехал...
      Чувствуя близкие слезы, Пал Палыч переглядывается с Томиным, тот выходит в коридор. Дергает одну дверь, другую, бормочет с досадой:
      -- Разбежались!
      В криминалистической лаборатории Кибрит тоже стя­гивает халат -- собирается домой. Звонит телефон.
      -- Да... -- снимает она трубку. -- Валерьянки нет, Шурик. С вами сегодня хоть аптечку заводи!.. Хорошо, попробую что-нибудь найти.
      За прошедшие минуты в тоне Снежковой появилась истерическая агрессивность.
      -- Это мое совершенно личное дело! -- заявляет она Знаменскому.
      -- Таисия Николаевна, я спросил лишь о характере ваших отношений.
      -- А чего спрашивать?! Чего вы от меня добиваетесь?! Сами не понимаете, какие бывают отношения, если от жены гуляют? Я про это с мужчиной говорить не могу!! Вообще лучше ничего не говорить! -- Снежкова утыкает­ся лицом в ладони и бурно плачет.
      За ее спиной отворяется дверь, входят Кибрит и Томин. Пал Палыч жестами просит Кибрит побыть со Снежковой, успокоить ее.
      -- Я вас позову, -- шепчет Кибрит.
      Мужчины выходят.
      Когда Снежкова отнимает руки от лица, она видит на месте Знаменского женщину.
      -- Вы тоже следователь?
      -- Нет, я эксперт. Но случайно в курсе: меня посыла­ли на место аварии для осмотра.
      -- Ой... Вы Толю видели?
      -- Да.
      -- Он... сильно мучился?
      -- Нет, по счастью. Все случилось мгновенно... И лицо совсем не пострадало. Он, наверно, даже испугаться не успел.
      -- Когда сюда ехали, видели этот поворот. Толя столько ездил, даже поддатый... Он с закрытыми глазами мог! И вдруг... Судьба, что ли?..
      -- Да, странно... Как вас зовут?
      -- Тася. А вас?
      -- Зина, -- с едва уловимой заминкой отвечает Киб­рит, решив не разрушать возникшего к ней доверия Снежковой.
      -- Замужем?
      -- Замужем.
      -- И как у вас? -- нащупывает Снежкова почву для общения.
      -- Ну... всяко бывает... -- Кибрит предлагает собесед­нице почувствовать себя на равной ноге. -- Вы его люби­ли, Тася?
      -- Это трудно сказать... Наверное, любила, если реву... А другой раз глаза бы не глядели...
      Вздыхая и сморкаясь, она начинает изливать душу.
      -- Знаете, сперва он мне до того понравился, совер­шенно удивительно! Чего-нибудь сделает и покраснеет, представляете? Игорька привозил. С рук у меня не слезал, такой ребенок ласковый. Теперь вырастет -- забудет... Мать, Галина эта, раз его наказала, а он ей: Тася, говорит, лучше... А потом... Даже не знаю, как расска­зать... Что-то ему вступило -- не угодишь... Разврата захо­телось, -- почти шепчет Снежкова. -- Представляете? А что я такое могу? Я ж не какая-нибудь! Уличная я, что ли?.. Если, говорит, все обыкновенно, то я и в законном браке имею, а ты научи меня прожигать жизнь. Вы пони­маете? Нет, вы не подумайте, Зина, он был хороший. Если за ним что подозревают -- это неправдаТоля был очень хороший. Попроси -- все отдаст. Честно. Такие подарки дарил! А недавно вдруг мебель привез. Я даже подумала, может, имею перспективу. Не к жене привез -- ко мне. Дом обставляет... Господи, как его угораздило на том повороте?!
      Во время разговора Знаменский и Томин топчутся в коридоре. Из кабинета появляется Кибрит, кивает Пал Палычу: можешь допрашивать.
      Знаменский уходит к себе.
      -- Я сейчас, Паша, -- говорит Томин. -- Что ска­жешь? -- спрашивает он у Кибрит.
      -- Ничего.
      -- За двадцать минут ничего?
      -- Шурик, тайна исповеди!..
      Снежкова успокоилась и стала словоохотливей. Уви­дев на столе чемодан, она с грустью говорит:
      -- Толя часто с ним ездил, служебные документы носил.
      -- Вы их видели?
      -- Зачем мне их смотреть?
      -- Таисия Николаевна, женщины ведь наблюда­тельны.
      -- Ну?
      -- Как вам кажется, Артамонов приезжал прямиком из города? Или заворачивая еще куда-то в округе?
      -- Трудно сказать, -- отвечает Снежкова после разду­мья. -- Но чего ему в округе делать?
      -- А часто он звонил от вас? На службу или друзьям?
      -- Нет, только жене: "Галочка, задержусь, работаю с Климовым". Я после шутила: приезжай, говорю, работать с Климовым, я соскучилась.
      Знаменский с досадой убирает в сторону чемо­дан, вошедший Томин понимает, что допрос почти бесплоден.
      -- Вам не случалось бывать у знакомых Артамонова или принимать их у себя?
      -- Привозил одного старика как-то. Не помню, как зовут.
      -- Плешивый и носатый? -- полувопросительно встав­ляет Томин, имея в виду владельца Абы.
      -- Да. И еще Антона. Это уже весной. Друг его. Тоже знаете?
      Пал Палыч и Томин оживляются при имени Антон.
      -- Пожалуйста, все, что припомните.
      -- Ну, Толя заранее сказал, что будет гость, и давай, мол, постарайся встретить на высшем уровне. Хорошо, у соседки свинья опоросилась. Пришлось кланяться. Сдела­ла я молочного поросенка заливного, пальчики обли­жешь. Парад, конечно, навела...
      Воспоминание относится к разряду приятных, и Снежкова погружается в него с удовольствием.
      ...За празднично накрытым столом сидят Артамонов и Бардин. Звучит музыка. Прифранченная хозяйка играет глазами и мечется между кухней и гостями. Бардин холод­новато любезен, его забавляют старания Артамонова про­извести впечатление.
      -- Как тебе Тася?
      Бардин улыбается Снежковой, та, прервав хлопоты, ждет оценки.
      -- Красивая женщина, хорошая хозяйка. Чего еще желать?
      -- Благодарю за комплимент, -- воркует Снежкова. Бардин представляется ей весьма привлекательным муж­чиной.
      -- Валяй, соблазняй его, валяй! -- смеется Артамонов и подталкивает ее к шурину.
      -- Попозже, -- обещает Снежкова.
      -- Сначала гарнитур посмотрим, -- решает Арта­монов.
      Хозяйка отпирает им комнату, загроможденную до­рогим кабинетным гарнитуром. Мебель просто составлена сюда, книжный шкаф без книг, письменный стол без единой бумажки.
      Артамонов с победоносной ухмылкой плюхается в кресло.
      -- Сила?
      -- Зачем тебе?
      -- Ну... красиво, приятно. Посижу, о чем-нибудь по­думаю.
      -- Подумать тебе полезно, -- со скрытым раздражени­ем роняет Бардин...
      -- Я слушаю, Таисия Николаевна, -- прерывает Пал Палыч воспоминания Снежковой.
      -- Знаете, Толя чувствовал свою гибель! -- вдруг вы­паливает она. -- Такой был тоскливый и никак не хотел ехать! Перед дорогой он зашел в кабинет...
      ...На диван брошены плащ, шляпа и пресловутый чемодан. Артамонов бесцельно бродит по комнате, отре­шенно разглядывая пустые полки и голый стол, трогает пальцем верхнюю доску шкафа.
      -- Неизвестно, откуда пыль, -- бормочет Снежкова. Прислонясь к косяку, она наблюдает за Артамоновым. Тот садится в кресло, подпирает голову кулаком и зас­тывает.
      -- Толюшка! -- не выдерживает женщина. -- Ну чего ты так переживаешь?!
      -- Не мешай. Я думаю о жизни.
      От непривычности ответа Снежкова теряется...
      -- Я, говорит, думаю, -- повторяет она теперь Зна­менскому и Томину. -- "Не мешай думать", понимаете? Он предчувствовал! Он как знал!
      -- Умоляю вас не плакать! -- вскакивает Томин. -- Поговорим о другом. Вот вы познакомились. Кстати, где? Голосовали ближе к городу или уже недалеко от поселка?
      -- А при чем поселок? Я к тете ездила в Сосновку. Это по Киевскому. На возвратном пути Толя и подвез.
      -- Он был с чемоданом? -- спрашивает Знаменский. Оба настороженно ждут ответа.
      -- Да, спереди в ногах мешался. ("Заладили с этим чемоданом", -- думает она в раздражении).
      Наутро после допроса в кабинете Знаменского прово­дится опознание. Как положено, вместе с двумя другими мужчинами того же примерно возраста и комплекции Снежковой показывают Бардина.
      -- Знаете ли вы кого-либо из этих людей? -- обраща­ется Пал Палыч к Снежковой.
      -- Да, в середине -- Антон.
      "Зачем нужна столь официальная процедура? -- дума­ет она. -- Может быть, она чревата опасностью для обхо­дительного, любезного Антона?" И, глядя на него с неловкостью, Снежкова добавляет:
      -- Извините...
      -- Пожалуйста, Тася, пожалуйста, -- иронически улы­бается тот.
      Звонит городской телефон.
      -- Минуточку, -- говорит Пал Палыч в трубку и кла­дет ее на стол.

x x x

      Артамонова позвонила Знаменскому из дому, по на­стоянию сестры. И теперь объясняет следователю причи­ну своего звонка. Прижав трубку к уху, Артамонова ждет, пока Пал Палыч освободится.
      -- Товарищ Знаменский?.. Это Артамонова. Простите, что мешаю, но каждый день неизвестности -- для меня мука!.. Приедете?.. -- Предложение Знаменского неожи­данно. -- Нет, пожалуйста, раз вы считаете... Я немного нездорова, застанете в любое время. До свидания.
      -- Сюда?! -- всплескивает руками Бардина.
      -- Да.
      -- Галочка, только не пугайся, это, наверно, с обыском.
      Артамонова своим характерным жестом вскидывает руки к вискам.
      -- Боже, до чего я дожила!
      -- Где у тебя фотографии, письма? Я унесу, чтобы не рылись. Хоть это!
      -- Нет, Аля. Пусть обыскивают! Мне прятать нечего.
      Бардина понимает, что ей надо как-то подготовить сестру.
      -- Галочка, родная... -- начинает она, терзаясь тем, что предстоит выговорить. -- Это ужасно, но я наконец должна тебе рассказать кое-что... Лучше уж я...

x x x

      -- Весьма пышная церемония, -- улыбается Бардин, оставшись после опознания с Пал Пальнем. -- И велика вам радость, что Толя возил меня к своей бабенке?
      -- Возил, между прочим, на "Волге", показывал до­рогую мебель и так далее. Следовательно, вы знали о его второй, тайной жизни.
      -- Хм... Один -- ноль.
      -- И безусловно догадывались, что дело не чисто. Человек вы неглупый, бывалый.
      -- Даже сиделый, -- замечает Бардин, поняв, что Пал Палычу известно о его судимости.
      -- Да, не скрою, поинтересовался вашим прошлым.
      -- И представляете, что я за фрукт, -- это звучит в вашем голосе.
      -- Разубедите, если не так.
      -- Хорошо, -- помолчав, соглашается Бардин и, решившись, рассказывает уже без понуканий. -- Зало­жили меня тогда собственные коллеги. Два резвых мо­лодых человека сдали органам. Я был слишком силь­ный конкурент. Но я успел сесть, когда за валютные операции еще давали два года. Пока за проволокой -- казалось ужасно много. Но едва приехал домой -- указ: до высшей меры. И читаю в газете, что те резвые молодчики пошли под вышку. Представляете, что я чувствовал?
      -- Надеюсь, не только злорадство?
      -- Что вы! Готов был благодарить за прежнюю под­лость! Решил: стопСудьба подарила жизнь -- но четко предостерегла. Не скажу, что я суеверный, но мистичес­кое было ощущение. Да... Ну, вспомнил свое музыкальное образование, пристроился работать, женился. Теперь вот средней руки организатор в области легкой музыки. Как валютчик был гораздо талантливей. Но зато на каком боку лег, на том и просыпаюсь.
      -- Ладно, верю. Но тогда я спрашиваю вас, спраши­ваю человека, который со всем этим покончил: зачем вы меня путали разными баснями?
      -- Старый служака, что вел мое дело, твердил клас­сическую фразу: "Следствию все известно, советую при­знаться". Сейчас следствию, видимо, почти ничего не известно, и все равно советуют признаться... -- Бардин говорит скорее грустно, чем насмешливо. -- Вы не учи­тываете одного обстоятельства, Пал Палыч. В происходя­щей драме центральное лицо -- не я, не вы, не погибший Толя, а его жена, Галина. Вам -- служба, мне -- семейные неприятности. Над ней же в буквальном смысле разверз­лось небо! Не встречал человека, настолько помешанно­го на честности и долге. Обычной женщине стыдно, скажем, не иметь модного пальто. Галине стыдно иметь что-нибудь, чего у других нет!
      -- А чем плохо?
      -- Скучно! Я к ней очень привязан -- выросла на глазах. Но скучно. Ходячая добродетель.
      -- Она знает про вашу судимость?
      -- К сожалению.
      -- И не верит в ваше перерождение.
      -- Она верит, что горбатого могила исправит. -- В его тоне застарелое раздражение. -- Думаете, мы с Алей сочинили про находку в расчете на какое-то там вознаг­раждение? -- Он машет рукой. -- Да Галина и не взяла бы ни за что! Чужие деньги. Но... ее надо понять. Смерть, похороны -- это она перенесла стоически. Выходит, с одной стороны, -- железный характер. А в то же время ее свалить ничего не стоит. Расскажи я про Анатолия всю правду -- сразу, и неизвестно, где потом искать: в пси­хушке или под трамваем! Так что мы больше Галине голову морочили, не вам. Чтобы на тормозах, понимаете? К тому же надо было чем-ничем сдвинуть ее с идеи, будто я свернул на старую дорожку и Анатолия потянул.
      -- Давайте поближе к протоколу.
      Бардин кивает.
      -- Значит, так. Узнав об аварии, я объяснил своей жене вероятное происхождение обнаруженных денег. Она, естественно, ничего не подозревала.
      -- Совсем уж ничего?
      -- Только то, что Толя погуливает, -- твердо говорит Бардин. -- Ей и того хватало, чтобы волчицей рычать... Так вот, мы взвесили возможную реакцию Галины Артамоновой -- и изобрели историю с находкой.
      Знаменский коротко записывает.
      -- Но вы еще прежде сымпровизировали заем на ка­тер, -- напоминает он.
      -- Сами спровоцировали, Пал Палыч, -- усмехается Бардин. -- Притворились простачком, грех было не по­пробовать. Я только с суммой ошибся, а так-то Климов -- лакомый кусок, чтобы отманить следствие в сторону.
      -- Вы имеете в виду его приятеля Муромского?
      -- Раскопали? Обидно, что не увлеклись этой версией. Вы бы в ней увязли как в болоте!
      -- Потому и не увлеклись. О Муромском вы слышали от Артамонова?
      -- Ну да. Климов -- Толе, Толя -- мне.
      -- Сколько усилий, чтобы пощадить нервы своей род­ственницы!
      -- Есть ехидное подозрение, если позволите... Вы тоже щадите ее нервы?
      -- Следственная хитрость, -- парирует Пал Палыч. -- Да?.. -- берет он трубку зазвонившего телефона. -- Еще тут, Саша, заходи, -- приглашает он Томина.
      -- Антон Петрович, а не проще ли было удержать Артамонова, чем теперь вот...
      -- Прошляпил. Несколько месяцев был на гастролях, вернулся, вижу: глаза в разные стороны. Раньше, правда, проскальзывало: серое существование и ничего не имею, другие берут от жизни. Явно с чужого голоса, я не придавал значения. Конечно, поговорили. Объяснил ему, что он не создан для коммерции, тем более с Галиной под боком. Попусту. Уже понесло.

x x x

      В ожидании приезда Знаменского между сестрами про­исходит тяжелое объяснение.
      -- Не могу понять, -- шепчет Артамонова уже в изне­можении от всего, что пришлось услышать.-- Как -- вторая машина?
      -- Новая, Галочка, "Москвич" в гараже стоит целехонький... -- Бардина всхлипывает. -- И никто с Толей не ехал. Вещи в машине были его собственные.
      Некоторое время обе молчат. Артамонова сидит на­пряженно, крепко ухватившись за подлокотники, будто кресло вот-вот уплывет из-под нее.
      -- Все время притворялся... лгал... Он же не был та­кой... раньше... Добрый... веселый... Он хороший был, Аля... Нет, я не понимаю... Помнишь, как мы первый раз поехали на "Москвиче"?
      -- Позапрошлым летом, -- сквозь слезы отзывается Бардина.
      -- Да, -- шепчет Артамонова, -- позапрошлым летом.
      ...Это был для Артамонова день торжества, день сбыв­шейся мечты: его горбатенький "москвичек", возрожден­ный из груды лома, резво и полноправно катил по улицам города.
      -- Ты замечаешь, как берет с места? -- спрашивал. Артамонов сидевшего рядом Бардина. -- Замечаешь?
      -- Мм, -- одобрительно мычал тот, чтобы не омрачать Анатолию лучезарного настроения.
      -- Теперь я буду тормозить, обрати внимание... Сила?
      -- Толька, я не автомобилист!
      -- Но ездишь же ты в такси, например. Неужели не видишь разницы?
      -- Вижу, -- засмеялся Бардин. -- В такси коленками не упираешься...
      -- А, перестань! Это все, -- Артамонов пренебрежи­тельным жестом обвел поток машин, -- по сравнению с моим "жучком" -- дрянь, будь уверенЗаводская сборка, скорей-скорей, колеса крутятся и ладно. А у меня, Анто­ша, ручная подгонка, предел точности. Не мотор -- хронометр!
      Пока Артамонов хвастался машиной, сестры на зад­нем сиденье забавляли Игорька.
      -- Как ему -- нравится машина? -- спросил Арта­монов.
      -- Улыбается, -- весело ответила жена.
      Артамонов нашел местечко на стоянке, все вышли и направились к воротам парка.
      Артамонов раз-другой оглянулся на ходу полюбовать­ся "жучком". Нет, безусловно, всякие там "Жигули" и "Волги" меркнут рядом с его сокровищем!..
      В парке буйно цвели клумбы, дети толпились вокруг аттракционов.
      -- Эх, -- сказал Артамонов, минуя мужчин, сгрудив­шихся возле пивного ларька, -- теперь уже и кружечку не пропустишь: за рулем! -- Но прозвучало это не сожалею­ще, а, напротив, блаженно...
      Вертелась детская карусель, визжали малыши, проно­сясь на лошадках мимо ожидающих за оградой мам и бабушек. На руках у Артамоновой таращился Игорек, завороженный пестрым зрелищем.
      И вдруг скрежет, вращение замедлилось. Карусель остановилась.
      -- Слазьте, ребята! -- возник откуда-то дюжий му­жик. -- Поломка!
      Ребятишки слезать не хотели, те, кто ждал своей очереди, галдели, не желая расходиться. Кто-то из взрос­лых потребовал вызвать техника.
      Артамонов нырнул под ограду и направился к "кару­сельному начальству". О чем-то они там заспорили, му­жик замотал головой, но потом все же допустил добро­вольного ремонтника к механизму.
      -- Дяденька пошел чинить? -- спросил Артамонову тоненький голосок.
      -- Да, -- улыбнулась та.
      -- А он починит?
      -- Починит.
      И действительно починил. Разве мог он видеть чье-то огорчение в такой счастливый для себя день?
      Снова кружилась карусель и радовалась детвора. Арта­монова ласково и спокойно смотрела на мужа, оттирав­шего запачканные руки.
      Как все было хорошо!..
      И как теперь все ужасно...
      -- Зачем?.. Зачем?.. Зачем?.. -- повторяет Артамонова в пространство. -- Ну зачем же?! Хоть бы спросить...
      -- Аля, когда началось... все это? -- глухо произносит она, помолчав.
      -- Года полтора назад, -- тяжело выдавливая слова, говорит сестра.
      -- И ты знала?!
      -- Ничего я раньше не знала! Я бы ему глаза выцара­пала! Антон уже после аварии сказал.
      -- Но Антон знал! И ни слова?! Аля, этому нет назва­ния!..
      В кабинет Знаменского входит Томин.
      -- Как вы только разыскали несравненную Тасю? -- говорит Бардин, здороваясь. Он оборачивается к Пал Палычу и вздыхает: -- Самое смешное, что все это было абсолютно ни к чему. Очень любил жену, сына. Вкусы непритязательные. Вообще простецкий, славный парень. Ему бы пахать или слесарить... Я когда-то летал ужинать в город Ереван и умудрялся получать удовольствие! На то нужен особый склад. А Толя рожден для мирных, здоро­вых радостей... В последнее время уже понял, что живет "на разрыв". Еще бы немного -- и мог образумиться. Жаль, не успел.
      -- Откровенный разговор? -- спрашивает Томин.
      -- В таких пределах, -- отзывается Знаменский, пере­давая ему протокол на одном листе, пробежать кото­рый -- минутное дело. -- Возникают вопросы?
      -- Два совсем маленьких, -- невинно подыгрывает Томин. -- Кто впутал вашего шурина? И во что впутал?
      Бардин, стреляный воробей, сдержанно улыбается.
      -- Рад бы ответить!
      -- Антон Петрович! -- укоризненно восклицает Зна­менский.
      -- Что поделаешь. Толя был слабовольный, да, но надежный парень, не трепло. Сочетание этих качеств, вероятно, и привлекло, понимаете?
      Томин готов отпустить сердитое замечание, Знаменс­кий останавливает его жестом.
      -- Напомню одну мелочишку, Антон Петрович. Когда мы впервые обсуждали аварию на шоссе, вы поинтересо­вались: по дороге туда или обратно? Узнали, что обрат­но, и тотчас смекнули -- крупная сумма!
      -- Да? -- машинально роняет Бардин.
      -- Да. А я смекнул, что товарищ Бардин, стало быть, в курсе.
      -- В самых общих чертах, Пал Палыч. Наверняка не больше вашего. Насколько понимаю, через Анатолия про­ходила туда документация, обратно -- деньги. Какая-то шарашка в области.
      -- По Киевскому направлению? -- нажимает Томин.
      -- Да, кажется.

x x x

      Однокомнатная квартира Артамоновых. Тут чисто, прибрано, немного голо. Обстановка до аскетизма проста. Комнату "утепляет" лишь детская кроватка, да горка игрушек на столике у окна. Единственное украшение стен -- десятка два образцов чеканки разных размеров. Знаменский их задумчиво рассматривает, ожидая возвра­щения хозяйки, которая умывается в ванной.
      Первый этап разговора уже состоялся, и ее худшие опасения окончательно подтвердились.
      Артамонова входит в сопровождении собаки.
      -- Простите... минутная слабость.
      -- Вы увлекаетесь чеканкой? -- Пал Палыч старается не выдать заинтересованности.
      -- Толе нравилось. С прошлого года начал собирать... Можно не развлекать меня светской беседой. Я действи­тельно взяла себя в руки. -- Она напряжена, натянута до звона, но голос ровный, глаза сухие.
      -- Галина Степановна, случалось, что муж работал дома с документами?
      -- Иногда приносил и что-то заполнял по вечерам. Раза два в месяц.
      "Два раза в месяц выдают, например, зарплату..." Пал Палыч машинально берет поролоновую игрушку, сжимает и следит, как она принимает прежнюю форму. Артамоновой чудится невысказанный вопрос.
      -- Игорек у Аллы. Она опасалась обыска, ребенок мог испугаться. Вы будете делать обыск?
      -- Если ваш муж хранил какие-нибудь бумаги... то я бы посмотрел, с вашего разрешения.
      -- Письменного стола у него нет. Верстачок -- вы ви­дели -- и инструменты. -- Она достает из шкафа две небольшие коробки. -- Здесь семейные фотографии, здесь справки и квитанции... Еще вот, -- поверх коробок ложится небольшая пачка поздравительных открыток и писем, перевязанная шнурком. -- А это я нашла за кни­гами.
      Знаменский берет протянутый бумажник, бегло про­сматривает содержимое и возвращает: ничего важного.
      -- Когда в квартире был ремонт?
      Артамонова не отвечает, делая досадливый жест.
      -- Извините, -- настаивает Знаменский, -- но вопрос о ремонте имеет вполне определенный смысл: свежие обои и побелка могут скрывать следы тайников.
      -- Ремонтировали в семьдесят восьмом, как въехали.
      -- А позже муж что-нибудь переделывал?
      -- Собирался оборудовать кухню. Но потом все мень­ше бывал дома и...
      Знаменский понимающе кивает.
      -- Не планировал он сменить место работы?
      -- Н-нет. Очень вымотался, пока был техником-смот­рителем. Не умел поддерживать дисциплину и работал за всех. Водопроводчик запил -- Толя сам чинит краны. Кто-то в котельной прогулял -- Толя бегает включать подкач­ку. Каждые четыре часа, круглые сутки. Говорил уже: мечтаю сидеть на стуле. Даже поступил на заочные курсы счетоводов.
      -- И кончил? -- оживляется Пал Палыч.
      -- Кончил.
      "Значит, знаком с бухгалтерским учетом. Не это ли объясняет его функции в шарашке?" -- думает Пал Палыч.
      -- Сядем, Галина Степановна?
      -- Пожалуйста, садитесь. Мне легче стоя... -- Она к чему-то готовится. -- Мне надо спросить: Толя нанес стране материальный ущерб?
      -- Ну... в подобных случаях без ущерба не бывает.
      -- Мой долг -- возместить, насколько возможно. Я буду выплачиватьБрать дополнительную работу и вно­сить государству. Нужно написать заявление?
      Пал Палыч смотрит на нее в замешательстве. Женщи­на говорит безусловно серьезно и искренне. Есть вещи, которые нельзя имитировать.
      -- Вряд ли это справедливо по отношению к вам и к сыну, -- произносит он после изрядной паузы.
      -- Для меня это вопрос чести и самоуважения!
      Артамонова работает секретаршей. Оплотом всех ее планов служит пишущая машинка, стоящая тут же в ожидании, когда ей придется трещать вечера и ночи напролет, чтобы "смыть позор" и "возместить ущерб".
      Наивно? Пожалуй. Даже немного комично. Но по су­ществу? Скучноватая "ходячая добродетель" в экстремальной ситуации обернулась готовностью к подвижни­честву во имя своего символа веры. И то, что до сей поры настораживало Пал Палыча, -- ходульность фраз, излишний пафос -- становится понятным; возникает сердечность, которой недоставало в его общении с Артамоновой.
      -- Стране не нужно, чтобы вы приговаривали себя к каторжным работам! -- говорит он и, видя, что та поры­вается возразить, придает голосу строгость: -- Оставим идею искупления, Галина Степановна. Следствие про­должается, и пока наша общая задача довести его до конца!
      Артамонова, притихнув, ждет.
      -- Мы ищем в окружении Анатолия того человека, который втянул его в темные дела. -- Увидя, как женщи­на сжалась, он добавляет: -- Бардина можете вычеркнуть.
      -- Та женщина... вы ведь знаете? Если она требовала денег, она могла толкнуть... Толя любил ее? -- Вопрос вырывается помимо воли.
      -- Нет. Она в общем-то немного для него значила, эта женщина. Анатолий изменял не столько вам, сколько себе. Понимаете?
      Знаменский снова возвращается к чеканке, разгляды­вает. Снимает, чтобы проверить, нет ли на оборотах товарных ярлыков. Аккуратно вешает обратно.
      -- Мне пора, Галина Степановна. До свидания.
      -- До свидания... -- Она не ожидала, что все так быст­ро кончится.
      Знаменский на площадке дожидается лифта. Вдруг отворяется дверь.
      -- Пал Палыч!
      Выдержка оставила женщину. Она едва владеет собой, говорит с паузами:
      -- Вот вы... вы знаете жизнь, реальную... Скажите, была я права? Толя называл меня "вечная пионерка"... Я с ним теперь все разговариваю, разговариваю... ночи на­пролет, чтобы понять... Все спрашиваю и спрашиваю. Иногда мне кажется, я его слышу, он говорит... ужасные вещи. Если бы не твои железные принципы... ты по уши в иллюзиях... Если бы не ты, я не убегал и был бы жив. Может быть, -- переходит она на шепот, -- я неверно жила и думала? А правы те... другие?..
      Знаменский молчит. Он может сказать, что все слу­чившееся с Артамоновым -- аргумент ее правоты. Но назидательные слова здесь не к месту.
      -- Нет, не надо! -- отшатывается Артамонова. -- Я должна сама... все решать сама!
      Пал Палыч молча наклоняет голову и осторожно прикрывает красиво обитую дверь квартиры.

x x x

      Туго движется расследование, ох, туго! Вот Кибрит беседует с председателем совета, утверждающего ассор­тимент художественно-прикладных изделий.
      Кабинет его сочетает черты административного стиля с небольшой выставкой образчиков продукции: керами­ка, дерево, чугунное литье, плетенье из соломки. Предсе­датель передает Кибрит четыре металлические пластины с заурядной чеканкой, на которых болтаются круглые сургучные печати УВД.
      -- Возвращаю в целости.
      -- И что скажете?
      -- Наше производство. Месяц назад партия пошла в торговую сеть. Сюжет, пожалуй, не из лучших, но как декоративное пятно в интерьере... -- Он отставляет че­канку на край стола и прищуривается.
      -- Нас волнует не столько сюжет, сколько возмож­ность махинаций вокруг, -- усмехается Кибрит.
      -- Комбинат чист! Недавно закончилась комплексная ревизия -- полный ажур. Если обещаете вернуть, дам экземпляр акта.
      -- Вернем. Еще меня просили узнать: этот цех, -- ока указывает на чеканку, -- не в области?
      -- В городе.
      -- А за городом есть у комбината склады, базы, фи­лиалы?
      -- Нет, все здесь...
      Эти же не оправдавшие надежд Пал Палыча экземп­ляры чеканки лежат на столе в следственном кабинете. В сборе вся троица.
      -- А все-таки! Ладно, что понавешаны дома. Ладно, у любовницы. Но на кой шут вез еще в машине четыре штуки? Причем одинаковые и без торговых ярлыков!
      -- Ну, купил и вез, -- возражает Томин. -- Может, он их дарил. С подарков всегда цену сдирают.
      -- Если купил для подарка -- в магазине завернули бы в оберточную бумагу, а не в газету.
      -- А какая газета?
      -- "Сельская жизнь" от двадцать пятого мая, -- уточ­няет Кибрит.
      -- "Сельская жизнь"... Кстати, о селе. Мне не присни­лось, что ты брала пробы грунта с колес?
      -- Я с этими пробами уже людей замучила, Шурик! Сначала ведь ориентировались на Калужское шоссе. Ну и никакого толка. Если же танцевать от Киевского, то есть одно похожее место.
      -- И скрываешь от следствия! -- обрадованно воскли­цает Пал Палыч.
      -- Нет, рассказываю, но перебивают.
      -- Молчим, -- смиренно складывает руки Томин.
      -- Только не ждите чудес! В грунте обнаружилась при­месь химиката, который употребляют в борьбе с дубовым шелкопрядом. Районный лесопатолог участ...
      -- Кто?
      -- Лесопатолог, Шурик. Лесной врач. Он участвовал в экспертизе и начертил примерную схему. -- Кибрит дос­тает из папки лист машинописного формата. -- Вот смот­рите: шоссе. Это лесной массив, который в прошлом году обрабатывали с самолета. До него километров семь. -- Она обводит большое заштрихованное пятно, вытянутое вдоль шоссе. -- Здесь поле и сосновая роща. А вот проселочная дорога. -- Кибрит показывает направление, пер­пендикулярное шоссе.
      -- Через рощу, через поле в зараженный массив? -- прослеживает Пал Палыч дорогу. -- А дальше?
      -- Дальше -- увы! После дубняка она разветвляется, след потерян.
      -- Единственная дорога на этом участке? -- перепро­веряет Томин.
      -- Единственная проезжая для легковушек.
      -- Ага... Тогда здорово, братцы! Мы знаем место, где деньги выехали на шоссе!
      -- Но откуда выехали?.. Надо прикинуть на карте этот поворот и радиус поиска. Придется отрабатывать объект за объектом: поселки, предприятия...
      Томин вскидывается.
      -- Ох, долго! Пока мы набредем на ту шарашку, ее по кирпичику разнесут. Время, Паша, время!
      -- Что ты предлагаешь? Не вижу, кого еще допраши­вать и о чем. Связи Артамонова не доработаны.
      -- Нет у него больше связей! -- в сердцах восклицает Томин. -- Копай вглубь те, которые есть!
      -- Без драки! -- вмешивается Кибрит.
      Томин переходит на вкрадчивый тон.
      -- Слушай, Паша, предложу-ка тебе одного старичка. По профессии часовщик. Когда стал прихварывать, уст­роился завтехотделом в контору по ремонту часов. Три года на пенсии. Очень прелестный старичок!
      -- Чем?
      -- Во-первых -- А. П. Во-вторых, имеет собачку, род­ную дочь артамоновской Фанты.
      -- А, опять ты с Щепкиным!
      -- Опять. Купи, Паша, недорого отдам!
      -- Пал Палыч, берегись, -- шутя отговаривает Киб­рит. -- Сплавляет лежалый товар.
      -- Лежалого не берем.
      -- Начальник, обижаешь! Нет, серьезно. Он за свои семьдесят пять лет ни разу не привлекался. Но, думаю, и участвовал и состоял. Вперемежку с часовым делом нема­ло крутился в артелях, знакомства могли сохраниться -- ого-го! Мне он понравился с первого взгляда.
      -- Тебе много кто нравился, -- припоминает Киб­рит. -- И обойщик дверей, и шурин, и какой-то еще беглый на даче.
      -- Саша, допустим даже, что все на свете ему извест­но. Дальше? "Присаживайтесь, пожалуйста, товарищ Щепкин, -- говорю я. -- Будьте любезны, просветите. Нам надо бы узнать следующие фактики". Или как?
      -- Нет. Будьте любезны, товарищ Щепкин! -- Томин произносит фразу с категорической, не допускающей возражения интонацией. -- Не на цыпочках, а с ходу, прыжком! Не "надо узнать", а "мы знаем"! Чем мы рискуем, в конце концов?Твоя чеканка, Зинин поворо­тик и мой старичок. Ну? Идет?

x x x

      Положив руки на набалдашник антикварной трости, Щепкин, элегантный старый джентльмен, скептически наблюдает за разыгрываемым перед ним спектаклем.
      Пал Палыч и Томин тщательно отрепетировали ре­шающий "прыжок". Они очень заняты и пока не обраща­ют на Щепкина ни малейшего внимания.
      -- Оформи в срочном порядке! -- Знаменский переда­ет Томину некий бланк.
      -- Понял, -- серьезно отвечает тот, вынимая из порт­феля запечатанную и опломбированную картонную ко­робку. Он водружает ее перед Знаменским. -- Я пару звоночков, не возражаешь?
      Пал Палыч делает великодушный разрешающий жест. Томин пристраивается так, чтобы видеть Щепкина в профиль, придвигает телефон и несколько раз набирает внутренний номер.
      -- Занято и занято! -- ворчит он и отстраняет трубку от уха, чтобы были слышны короткие гудки.
      Возясь с телефоном, он наблюдает за Щепкиным. Его задача уловить, какова будет реакция на содержимое коробки.
      А Пал Палыч целиком поглощен ее распаковывани­ем. Вооружился ножницами, разрезает веревочки, не­спешно снимает печати. Достает из коробки плотный опечатанный пакет. Сосредоточенно вскрывает его и стопкой выкладывает на стол чеканки, изъятые из ма­шины Артамонова.
      Процедура с распломбированием и распечатыванием невольно вызвала внимание и некоторую насторожен­ность Щепкина. А поскольку следователь на него не смот­рит, будто забыл, то самоконтроль у старика ослаблен, и при виде чеканки он на мгновение меняется в лице. Томин это засекает. И когда Знаменский, убрав со стола всю тару, оборачивается к нему, Томин кладет трубку и подмигивает: сработало!
      Пал Палыч усаживается против Щепкина и спраши­вает весело и напористо:
      -- Как вам нравятся эти изделия, Алексей Прокопыч?
      -- Я к подобным штукам равнодушен, -- неторопливо откликается Щепкин.
      -- Даже если ехать по Киевскому шоссе? И потом свернуть налево? -- с расстановкой говорит Знаменс­кий. -- Мимо деревни Сосновка?
      Чувствуется, что вопросы бьют в цель, но старик крепится.
      -- Нет, -- говорит Щепкин, точно от него и впрямь ждали художественной оценки. -- У меня другие эстети­ческие критерии. Я часовщик.
      -- Но с большим опытом организации всяких артелей и тэ дэ. Не так ли? -- наступает Пал Палыч.
      То, что Щепкин подчеркнуто пропустил мимо ушей вопрос о дороге мимо Сосновки, лишь подтверждает, что Знаменский и Томин "взяли след".
      Упоминание артелей Щепкина не радует.
      -- Ну и что? -- с неприязнью произносит он.
      -- Констатация характерного факта. Не менее характер­но, что вы проигнорировали мой предыдущий вопрос. Это психологическая ошибка, Алексей Прокопыч. Если б вы не поняли его подоплеку, то непременно задали бы встречный вопрос: при чем тут Киевское шоссе и какая-то деревня?
      -- Что еще за подоплека? -- уже напряженно спраши­вает Щепкин.
      -- Хотя бы эта! -- весело отвечает Знаменский и по­стукивает по столу конвертом с надписью "А. П.". По нему не скажешь, что он выложил последний козырь. Напротив, впечатление, будто в запасе имеется еще не­мало улик против Щепкина.
      -- Не к лицу нам с вами в кошки-мышки играть, Алексей Прокопыч. Взрослые же люди!
      -- Считаете, вы меня обложили? -- вскипает Щепкин и стукает тростью об пол. -- Изобличили? Да чтобы так со мной разговаривать, молодой человек, вам еще носом землю пахать и пахать!.. Минутку, -- останавливает он сам себя и щупает пульс. Движение привычное, даже не надо следить по часам, чтобы различить учащенность и пере­бои. Щепкин долго смотрит в окно, отвлекаясь и посте­пенно возвращая себе душевное равновесие.
      Знаменский и Томин переглядываются, но не нару­шают молчания.
      Оторвавшись наконец от окна, Щепкин возвращается к прерванной фразе, но тон у него теперь спокойный, даже философски-юмористический. Он как бы выверяет его по внутреннему камертону, если реплика не соответ­ствует "стандарту", Щепкин повторяет ее иначе -- по­правляет себя.
      -- Да-а, молодые люди, пахать бы вам и пахать носа­ми... Но -- ваше счастье: мне категорически запрещено нервничать. Прописаны положительные эмоции и юмор. Как-никак два инфаркта -- это обязывает... Вдруг что-нибудь да и выйдет у двух энергичных молодых людей! -- добавляет он спокойно и снисходительно. -- Очень вред­но тревожиться. Мой доктор сочинил мудрую присказку на аварийный случай: "На кой бес мне этот стресс". -- И он повторяет на разные лады: -- "На кой бес мне этот стресс?", "Ну на кой бес мне этот стресс!.." -- Щепкин гипнотизирует себя, улыбается и констатирует: -- Все в порядке. Итак, по-дружески и по-деловому. Я облегчу жизнь вам, вы -- мне. Драгоценный остаток моей жизни.
      -- Давайте не торговаться! -- твердо заявляет Томин. -- Неподходящее место.
      -- Храм правосудия? -- Щепкин смеется. -- Ах, инс­пектор, вы еще верите в свое дело на земле? Люди всегда будут стараться обойти закон.
      -- А другие будут за него бороться.
      Старик легко соглашается:
      -- Верно, диалектика жизни. И, смешно, ситуация вынуждает меня вам помочь. Хотя ничего бесспорного против меня нет. Только -- подаренный щенок. Пал Палыч, сейчас какое веяние: собачка -- смягчающее обсто­ятельство или отягчающее?
      -- Смягчающее. По крайней мере, с моей точки зрения.
      -- Вот с этим человеком я буду разговаривать! Так-то, инспектор!
      Друзья разыгрывают классический дуэт на допросе: один жесткий, другой мягкий. Мягкий при этом достига­ет большего, чем в одиночку.
      -- Ближе к делу, а? -- предлагает Томин.
      -- Торопиться тоже вредно! -- Щепкин прислушива­ется к произнесенной фразе: не позволил ли себе рассер­диться на нетерпеливого инспектора? -- Торопиться вред­но, но и спорить вредно, -- рассуждает он. -- Беда... Так вот, Пал Палыч, очень скромно: я хочу вернуться сегод­ня домой, а в дальнейшем умереть у себя в постели под присмотром любимого доктора. В камере душно, жестко и посторонние люди... За меня: чистосердечное признание, собачка, почтенный возраст, два инфаркта и куча прочих тяжких недугов.
      -- Приплюсуйте сюда щедрость! -- решительно гово­рит Томин.
      -- То есть?
      -- Добровольно отдайте незаконно нажитое!
      -- Почему он такой мелочный? -- спрашивает Щеп­кин у Пал Палыча.
      -- Боюсь, он прав.
      -- Отдать ни за что ни про что? Помилуйте, это грабеж! Нет-нет! Впрочем... На кой бес? На кой бес... А, будь по-вашему, пропади оно пропадом! -- Старику труд­но остаться равнодушным, и он снова устремляет взгляд в окно. -- Здоровье всего дороже...
      Знаменский прерывает паузу.
      -- Где можно получить документы о состоянии ваше­го здоровья?
      Щепкин достает справки -- они предусмотрительно приготовлены и сложены в небольшой изящной папочке.
      -- Вверху телефоны для проверки, -- поясняет он.
      Томин заглядывает через плечо Пал Палыча в папку. Брови его ползут на лоб.
      -- Богатейший ассортимент! И все без липы?
      -- Увы. Честно приобрел на стезях порока и изли­шеств... Я пожил со смаком, инспектор! -- добавляет он, зачеркивая горечь последних слов. -- Все имел, всего отведал!
      -- Доложу прокурору, -- говорит Знаменский, кончив проглядывать медицинскую коллекцию Щепкина.
      -- И объясните: чтобы дать показания, мне нужно дожить до суда. Это и в его интересах.
      Пал Палыч убирает в сейф чеканку и папку со справ­ками. Кладет перед собой бланк протокола допроса и берется за авторучку.
      -- Стол накрыт, признаваться подано! -- возглашает Томин.

x x x

      После допроса Знаменский и Щепкин едут в машине по Киевскому шоссе. Они на заднем сиденье, рядом с шофером -- сотрудник УБХСС Орлов.
      -- Вредна мне эта поездка, -- вздыхает Щепкин. -- Никитин человек невыдержанный, могу нарваться на оскорбления. А денежки пока у меня. Нужные сведения у меня. Вы, Пал Палыч, должны меня беречь как зеницу ока. Пушинки сдувать!
      -- Да-да, -- усмехается Знаменский. -- "На кой бес..."
      Машина проезжает мимо загородного ресторана. Па­мятно Щепкину это нарядное стилизованное здание. Здесь он совращал Артамонова, когда понадобился ему верный человек для шарашки...
      ...Они сидели тогда вдвоем за столиком -- Артамонов лицом к залу, где кроме русской речи слышался и говор интуристов, а в дальнем конце играл оркестр.
      Отвлекаясь от разговора со Щепкиным, он осматри­вал пары, направлявшиеся танцевать, убранство и осве­щение зала -- все ему было тут в диковинку, вплоть до сервировки и заказанных блюд. Хозяином за ужином был, естественно, Щепкин.
      Он только что кончил что-то рассказывать, и с лица Артамонова еще не сошло изумленное выражение.
      -- Алексей Прокопыч, я не пойму, это, ну... нелегаль­но, что ли?
      -- Помилуй, Толя, как можно! Все официально офор­млено, средства перечисляются через банк. Гениальная комбинация! Деньги из ничего!
      -- Да-а... сила... -- в голосе Артамонова некоторая неловкость, но вместе с тем и восхищение чужой лов­костью.
      -- Сила, сила, -- оживленно подтвердил Щепкин. -- Я, как видишь, и на пенсии не скучаю. Твое здоровье!
      Они пили легкое столовое вино и закусывали -- Щеп­кин слегка, Артамонов со здоровым молодым аппетитом.
      Официантка принесла горячую закуску.
      -- Это что?
      -- Грибочки в сметане, Толя.
      -- Надо же, игрушечные кастрюлечки!.. -- умилился Артамонов.
      -- Ну давай рассказывай, как живешь.
      -- Нормально... У меня все хорошо, Алексей Про­копыч.
      -- Рад слышать. Вкусно?
      -- Ага.
      -- Ну, а как время проводишь?
      -- Да обыкновенно: встал, поел, завез парня в ясли -- сам на работу. С работы забрал из яслей, дома -- ужин, телевизор. Иногда к теще в гости, иногда к Гал­киной сестре. Пока погода стояла, каждое воскресенье возил своих то в парк, то за город... Зимой, конечно, не поездишь -- днище сгниет. Ну что еще?.. В общем ниче­го, живем. -- Начав бодро, Артамонов под конец как-то сник.
      -- Заскучал, -- проницательно определил Щепкин.
      Он проследил за взглядом, которым Артамонов про­водил кого-то в зале.
      -- Хороша цыпочка?
      -- Ага...-- смутился Артамонов.-- Хотя мою Галку если так одеть да подмазать, она тоже...
      -- Красивей! -- подхватил Щепкин. -- Галина пре­красная женщинаТолько совсем в другом роде: немного монашка, а?
      -- Немного есть, -- добродушно согласился Арта­монов.
      -- А эта -- для греха и радости... Ну да ладно, предла­гаю тост... Так вот: за тебя, замечательного парня...
      -- Ну уж... -- застеснялся Артамонов.
      -- Именно замечательного! Начинал собирать маши­ну -- кто-нибудь верил?
      Артамонов помотал головой.
      -- То-то! А ты, можно сказать, из металлолома -- игрушку! За твое мастерство, за смекалку, за упорство! За прошлые победы и за будущие!
      Щепкин не глядя приподнял руку, и возле столика снова возникла официантка.
      -- Подавать горячее?
      -- Да, пожалуйста.
      Та собирала на поднос освободившуюся посуду, про­фессионально улыбаясь Артамонову. Он простодушно, по-домашнему начал ей помогать.
      -- Не суетись, не на кухне, -- остановил Щепкин. -- Верно, Танечка?
      -- Верно, гость должен отдыхать.
      И Артамонов почувствовал себя захмелевшим неоте­санным дурнем.
      -- Скажу тебе, Толя, одну вещь, только не обижайся.
      -- Да что вы!
      -- Ты знаешь мое отношение...
      -- Знаю, Алексей Прокопыч, -- заверил Артамонов. -- Вы мне с гаражом помогли и вообще всегда...
      -- Так вот. Серо существуешь, не взыщи за правду. Ты жизни не нюхал, какая она может быть! Помирать ста­нешь, что вспомнишь? Учился, женился, работал? А время-то идет, Толя. В жизни должен быть блеск, удо­вольствия, острые ощущения!
      Артамонов был несколько растревожен искушающи­ми речами собеседника. От вина, музыки, пестроты впе­чатлений слегка кружилась голова. Но все это проходило еще краем сознания, задевая не слишком глубоко. Щеп­кин чувствовал, что пока достиг немногого.
      -- Ты себя, милый мой, не ценишь. Молодой, талан­тливый, красивый!
      -- Ну уж...
      -- Нет, просто диву даюсь! На корню сохнешь от скромности! Если сам не понимаешь, то послушай мне­ние опытного человека, со стороны видней. Ты силь­ный, обаятельный, рукам цены нет, трезвая голова на плечах. Да такой парень должен все иметь! А ты прозя­баешь. -- Старик льстил напропалую и наблюдал за Ар­тамоновым, который хоть и краснел от комплиментов, но не забывал опустошать тарелку. Крепче надо было брать этого телка, круче. Щепкин изменил тон, фразы били резко:
      -- Не нашел ты себя в жизни, Артамонов, не нашел! Положа руку на сердце, справедливо?
      Артамонов перестал жевать, задумался.
      -- Может, и справедливо...
      -- Ничего не ищешь, плывешь по течению. Наливай, чокнемся за то, чтобы жизнь твоя молодая в корне пере­менилась.
      -- Чокнуться можно.
      -- Думаешь, пустые нотации читаю? Нет, Толя, со­вершенно конкретно. В организации, про которую расска­зывал, есть вакансия. Предлагаю тебе. По совместитель­ству. Финансовая сторона дела и отчетность. Нужен абсо­лютно порядочный, верный человек.
      -- Почему я?.. Никогда ничем таким... -- в смятении бормотал Артамонов.
      -- Позволь, каким "таким"?
      -- Галкиной сестры муж... он в молодости валютой баловался, ну и угодил, куда положено. Он, знаете, как зарекся? Хоть озолоти, говорит...
      -- Но он же имел, Толя! Он успел взять от жизни! А главное, случай другой. Неужели я бы стал заниматься чем опасным? Просто мозги зудят, закисать не дают. Тем и держусь. Нельзя закисать, Толя! Я тебе предлагаю пер­спективу.
      -- Алексей Прокопыч, не по мне это...
      -- Что, моральные соображения? Тогда ты совершен­но не понял! -- Щепкин разыграл обиду.
      -- Да нет, Алексей Прокопыч... -- смущенно лепетал Артамонов. -- Я вообще, я не о вас... но как-то странно...
      -- Я надеялся, что тебе все ясно: вреда никому! А польза -- и людям и себе большая. Через полгода "Волгу" купишь.
      Артамонов даже отшатнулся. Иной хмель, крепче ал­когольного, ударил в голову. В тот момент казалось, что "Волга" -- предел мечтаний для смертного.
      -- Полгода?.. -- повторил он непослушным языком. Глаза его затуманились, и Щепкин -- коварный змий -- дал Артамонову насладиться радужными видениями.
      Официантка убрала остатки ужина и принесла десерт.
      Артамонов в два глотка осушил чашечку кофе, вылил в бокал остатки вина, потом набросился на минеральную воду. Он горел, как в лихорадке. Согласиться? Отказаться?
      -- Ты подумай, -- безмятежно разрешил Щеп­кин. -- Никто не торопит. -- Он уже понял, что па­рень станет послушным исполнителем его воли. Так оно все и вышло...
      Ресторан остался далеко позади. Машина сворачивает на грунтовую дорогу. Сосновая роща, за рощей -- поле.
      Щепкин опускает стекло со своей стороны и вдыхает деревенские ароматы. Впереди виден дубовый лес.
      -- Первый поворот направо, -- говорит Щепкин и прикрывает глаза.
      Машина тормозит у правления колхоза.
      -- Вот оно, наше гнездышко, -- вздыхает Щепкин. -- Как жалко разорять...
      -- Не расстраивайтесь, Алексей Прокопыч, -- усмеха­ется Знаменский.
      -- Ни-ни-ни! -- спохватывается тот.
      И все, кроме шофера, уходят внутрь.
      Шофер распахивает дверцы, проверяет ногой шины после ухабистой дороги и усаживается на лавочке с неиз­менной книжкой.
      Во время очной ставки с Щепкиным председатель испытывает сложные чувства: он знает, что виноват, не пытается оправдываться, но вместе с чувством стыда испытывает и облегчение, освобождение от гнетущей тревоги.
      -- Вопрос к обоим: знаете ли вы друг друга? Если да, не было ли между вами вражды? Пожалуйста, товарищ Щепкин.
      -- Это председатель колхоза "Коммунар" Иван Тихоныч Никитин, -- безмятежно сообщает Щепкин. -- По-моему, отношения были дружеские. Человек он симпа­тичный и неглупый.
      -- Товарищ Никитин?
      -- Что?
      -- Знакомство? Отношения?
      -- Понятно, знаком. А любить не за что.
      -- При каких обстоятельствах вы познакомились?
      Никитин открыл было рот, а слова с языка не идут.
      -- Пускай он... Соврет -- поправлю.
      Знаменский оборачивается к Щепкину:
      -- Прошу.
      -- Впервые мы встретились осенью восьмидесятого года. Я предложил создать в колхозе подсобное производ­ство. Для дополнительного финансирования хозяйства. Вскоре был заключен договор по стандартной форме: рекомендованный мной бригадир взялся организовать мастерскую по изготовлению художественной чеканки. Разумеется, с использованием труда колхозников в свободное время.
      -- Так? -- спрашивает Пал Палыч Никитина.
      -- Фиктивную мастерскую!
      -- Что именно было фиктивным?
      -- Да все. Все! Кроме договора. -- Никитин отвечает Знаменскому, но смотрит на Щепкина. Смотрит с откры­той злостью.
      А Знаменский наблюдает за ним. Со старым авантю­ристом все ясно, и то, о чем он повествует, уже известно из допроса куда более подробно. Никитин же новый человек, которого еще предстоит понять и оценить.
      -- Ну конечно! Все фиктивное, кроме договора! -- улыбается Никитину Щепкин.
      -- В двух словах поясните.
      -- Даже с определенным удовольствием. Когда приду­маешь что-то нестандартное, невольно гордишься. -- Щепкин теперь обращается к ведущему протокол Орло­ву: долго смотреть в глаза Никитина -- все же нагрузка для нервов. -- Как-то утром меня осенило: создать совер­шенно мифическую мастерскую. Чтобы ни-че-го не вы­пускала. Одна вывеска. Готовые изделия в торговле взяли, по той же цене сдали, только ярлычки переклеили: "Изготовлено цехом народных промыслов". И ни "левака", ни пересортицы. Так сказать, в белых перчатках. Пятнад­цать процентов оборота шли в колхозную кассу.
      -- За счет чего создавались преступные доходы?
      -- Для художественных промыслов мы получали раз­ное дефицитное сырье. На него всегда были покупатели, которые не боялись переплатить.
      -- Количество рабочих? -- осведомляется Орлов.
      -- В такие подробности я не вникал. -- Щепкин дела­ет жест в сторону председателя, переадресовывая воп­рос к нему.
      -- На данный момент -- сто пятьдесят человек, -- от­рывисто говорит тот. -- Две трети -- "мертвые души". За них получали они... организаторы. Остальные -- мои му­жики, которые ничего не делают. Зарплата по двести в месяц. И две старухи. Клеют этикетки.
      -- Я имел лишь скромную ренту, -- невинно уточняет Щепкин. -- За идею и мелкие консультации.
      -- Ты!.. -- гневно выдыхает Никитин. -- А к моим рукам копейки проклятой не прилипло!.. Зайдите в избу, увидите, -- обращается он к Знаменскому.
      -- Размеры "скромной ренты" вам известны?
      -- Нет. Сколько себе, сколько кому -- не знаю. -- Никитин сверлит злым взглядом затылок Щепкина, лю­бующегося игрой солнца в листве. -- Я им надавал дове­ренностей, гнилая башка!
      -- И чистых бланков с подписью! -- доносится сме­шок от окна.
      -- И бланков... -- сникает председатель. -- Затянули в такое... в такую... -- он не находит приличного слова.
      -- Товарищ следователь, маленький вопрос? По су­ществу, -- подает голос Щепкин.
      -- Да?
      -- Иван Тихоныч, вас разве принуждали? Может быть, били? Или подвешивали за ноги? Я предложил -- вы согласились. Прошу, чтобы это было в протоколе.
      -- В протоколе все будет, -- заверяет Орлов.
      -- Согласился, -- с болью произносит Никитин. -- Почему? Со всех сторон -- за горло! Сельхозтехника -- взошло из-под нее, не взошло -- гони наличные! Сельхозхимия посыпала от вредителей, заместо поля в пруд снесло -- все равно плати! -- Он накаляется. -- И тут приехали в самый пиковый момент! Щепкин и еще один из района. Знали когда, спасатели!
      -- Фамилия человека из района? -- уточняет Орлов.
      -- Лучков. Уже сидит за взятки. От тебя, говорит, требуется только вывеска и подпись... Начиналось-то с малого, с тридцати человек. Думал дыры залатать, закре­пить людей твердой зарплатой, чтоб не разбегались. А эта чертова мастерская пошла пухнуть, не удержишь!
      -- Одновременно рос доход колхоза, не правда ли? -- считает нужным отметить Щепкин.
      -- Одновременно рос. Поставили новый коровник, электродойку... Эх! -- сам себя обрывает председатель. -- Разве я один? У соседей похуже творили!
      -- Похуже -- это как? -- интересуется Пал Палыч.
      -- Пожалуйста, не секрет. Горели на мясопоставке. Стакнулись с магазином, купили партию по продажной цене. С места не сходя, оформляют, что сдали в торговлю по заготовительной. Обратно то же мясо покупают, об­ратно сдают. А оно из подсобки не тронулось. Так четыре раза по кругу -- и выполнили поставки. Без единого жи­вого килограмма! Когда это дело обмывали, говорят, тост был. За новую породу скота -- "чичиковскую"...
      Щепкин слушает с довольной улыбкой: плутуют люди, обходят закон -- приятно.
      -- Фиктивное мясо -- это безобразие! -- заявляет он. -- Иван Тихоныч глубоко прав, его мастерская все-таки...
      -- Нет! -- отрекается Никитин от защиты. -- Чужой виной не оправдаешься!
      Знаменский прохаживается по комнате, останавлива­ется около Орлова.
      -- Ну что?
      -- Суть ясна, Пал Палыч.
      -- Тогда следующий вопрос. Артамонов вам известен, товарищ Никитин?
      -- Понятно, известен.
      -- Чем он здесь занимался?
      -- Вел филькину отчетность. Выдавал жалованье му­жикам. В общем, и бухгалтер и кассир.
      -- Когда он был здесь последний раз?
      -- В тот самый день...
      -- С какой целью?
      -- Как обычно: снял в банке деньги с нашего счета, часть завез моим работничкам. Остальное поехало дальше.
      -- Расшифруйте, пожалуйста, "остальное".
      -- Оформлено было якобы оплата сырья, транспорта. Ну и то, что причиталось на "мертвых душ".
      -- Вы лично видели тогда Артамонова, разговаривали?
      Теперь и Никитин пристально смотрит в окно.
      -- Да, разговаривали... -- в тоне его проскальзывает покаянная нотка. -- Вон там встретились, возле старой баньки...
      ...Артамонов с неизменным чемоданчиком подошел к покосившейся баньке, около которой штабелем были составлены ящики с надписью "Не бросать!". В глубине за длинным столом под ярким торшером сидела старуха в очках. Хотя на дворе был ясный день, без искусственного освещения здесь было темновато.
      По левую и правую руку от старухи размещались ящики с чеканкой. На столе -- орудия производства: клей, коробка с этикетками, тряпки, скребки на деревянных ручках.
      Скребком она сдирала прежние торговые ярлыки -- раздавалось неприятное взвизгивание металла о металл, -- затем отработанным движением наклеивала на то же место другие, из коробки, и перекладывала в левый ящик готовую продукцию "народного промысла".
      -- Здорово, бабуся! Как производительность труда?
      -- Дурацкое дело нехитрое, -- проворчала бабка.
      -- А что на сегодняшний день имеется?
      Старуха повернула к себе лицевую сторону пластины.
      -- Кажись, елка... не, кажись, девка с коромыслом... Будешь брать?
      -- Для коллекции.
      Артамонов вынул из левого ящика "девку с коромыс­лом", отлепил еще не присохший ярлычок и нашлепнул на очередную очищенную бабкой чеканку. Ему забавно было поучаствовать в "производственном процессе".
      Стоя в проеме двери, наблюдал за ним Никитин. Заметив его, Артамонов смутился, стер тряпкой клей с пальцев.
      -- Добрый день, Иван Тихоныч.
      -- Здравствуй. До шоссе подбросишь?
      -- С удовольствием.
      Подобрав газету, он завернул чеканку, перевязал крест-накрест грубой веревкой. Председатель был не в духе, и Артамонов, стараясь держаться непринужденно, сказал:
      -- Дела идут, контора клеит? -- Никитин не отозвал­ся. -- До свидания, бабуся!
      Оба шли по улице. Щеголеватый Артамонов и предсе­датель в потрепанном черном пиджаке с двумя орденами Красной Звезды.
      -- Неважное настроение? -- спросил Артамонов.
      -- А чему прикажешь радоваться? -- неохотно ото­звался председатель.
      -- Природа, погода. Коровы мычат. Как в детстве.
      -- Мычат, потому что доить давно пора, -- охладил его председатель.
      -- Все равно, Иван Тихоныч, у вас тут рай! В городе меня тоже настроение заедает, хоть вой. А тут как-то даже забываюсь...
      -- Вон там тоже рай, -- едко бросил Никитин, указы­вая на троих мужчин, расположившихся в палисаднике за выпивкой. -- Празднуют твою получку!
      Завидя Артамонова, от троицы отделился дородный мужик лет пятидесяти и, пошатываясь, пошел навстречу с блаженной улыбкой:
      -- Благодетелям... почтение! -- Он поклонился в пояс.
      -- Шел бы ты, Тимофей! -- морщась, посоветовал председатель.
      -- Нет, желаю... -- Мужик снова отвесил поклон, теперь уже персонально Артамонову. -- Манна ты наша небесная! Кормилец и поилец!.. Ручку пожалуй...
      Артамонов поспешно убрал руку за спину.
      -- Брезгуешь?.. -- Мужик впал в скорую пьяную оби­ду. -- Не уважаешь? А я, может, член партии!.. Я брига­дир, если хочешь!.. А ты кто?
      -- Тимофей! -- гаркнул председатель.
      Тимофей длинно сплюнул и вернулся к собутыль­никам.
      -- Лучший полевод был! -- сказал председатель. -- А теперь -- вот. На работу уже шиш -- не дозовешься!
      Артамонов сорвал лопух и стер плевок, который уго­дил на чемодан как раз под ручкой. Лопух пыльный, по коже и блестящим замкам размазалась грязь. Артамонов вынул платок и под горький, отрывистый говор предсе­дателя машинально тер и тер чемодан.
      Потом они двинулись дальше. Выходка пьяного так покоробила Никитина, что он помолчал-помолчал и сно­ва не выдержал:
      -- Рай! Простор!.. Деревня -- это тебе не цветочки-грибочки. Это люди. Скот. Поля. Хлеб насущный! Ты поля­ми ехал -- много работают? От дурных денег все пошло вразнос!
      -- Ну что вы, Иван Тихоныч... а клуб почти по­строили...
      -- Что клуб, что клуб?! Вчера агроном уехал. Разлагай­тесь, говорит, без меня к чертовой бабушке! Этой весной пять изб заколотили. Пропадает деревня!
      Они остановились у "Волги", Артамонов бросил внутрь чемодан и сверток из баньки.
      -- Что ж теперь делать? -- растерянно произнес он. -- Закрыть лавочку?
      -- Теперь закроешь! Я попробовал, а мне говорят -- во! -- Никитин сложил из пальцев решетку. -- Твои хозя­ева. Удивляешься?
      Послышался женский крик:
      -- Тихоныч! Тихоныч!
      -- Здесь я! -- гаркнул Никитин.
      Подбежала запыхавшаяся женщина:
      -- Опять электричества нет, дойка стала!
      -- А движок на что?
      Женщина в отчаянии подняла сжатые кулаки.
      -- Василий-механик пьяный! Запорол движок!
      -- А-ах он... -- председатель сглотнул яростное руга­тельство. -- Бей в набат! Всех баб на ферму -- бегом! Доить вручную!
      Женщина опрометью бросилась обратно.
      Разноголосо, надрывно мычали коровы, и председа­тель слушал с искаженным лицом.
      -- Иван Тихоныч, я попробую движок?.. -- предло­жил Артамонов. -- Может, помогу?
      Никитин смерил его презрительным взглядом: ты? городской пижон и белоручка? составитель фальшивых бумажек? ты мне починишь движок?!
      -- Спасибо уж, помогли: и клуб и коровник по после­днему слову... А вот сейчас перегорит молоко -- и пропа­ло стадо, хоть под нож пускай!
      Откуда ему знать, что никакой движок не проблема для мастеровитого Артамонова! А тот, пристыженный, растерянный, не решился настаивать.
      Заученными, но странными движениями председа­тель вытряхнул из пачки папиросу и закусил зубами мундштук. И впервые по-настоящему видны его руки -- мертвые кисти в черных перчатках. Протезы.
      -- Знал бы заранее, -- сказал Никитин, прикуривая и близко глядя в глаза Артамонова, -- на версту бы не подпустил! Поставил бы на горке пулемет против всей вашей породы -- и до последнего патрона! До последне­го!.. Жив только верой и надеждой: авось всякую по­гань -- с корнем! А коли нет, то сел бы в твой краси­вый автомобильчик, закрыл глаза и не стал сворачивать. Мочи нет, понимаешь?! Все сворачивать... везде свора­чивать...
      Донесся звук набата -- резкие тревожные удары по металлическому диску, подвешенному на столбе. Опусто­шенный своей вспышкой, председатель сделал "кругом" и, сутулясь, пошел назад.
      Артамонов долго смотрел вслед. Потом оглянулся и увидел окружающее иначе, чем прежде. Неблагополучи­ем веяло вокруг. Слепо таращилась из-за поваленного забора нежилая изба. А поодаль еще одна была забита свежими досками...
      Артамонов приблизился к покинутому жилищу и ис­пытующе, словно стараясь что-то до конца понять, заг­лянул через забор в пустой двор...
      Наваждение рассеял автомобильный гудок. Грузовик с полным кузовом новых ящиков для старухи в баньке давал понять, что легковушка мешает проехать.
      Артамонов возвратился к "Волге" и подал назад, ос­вобождая путь грузовику.
      А затем рванул с места и покатил, покатил, не разби­рая дороги...

x x x

      У невысокого забора, ограждающего территорию дет­ского сада, стоят по одну сторону Игорек Артамонов, по другую -- Снежкова. Перегнувшись через штакетник, она умиленно гладит ребенка по голове.
      -- Золотко ты мое! Узнал тетю Тасю, миленький! А у меня конфетки есть, твои любимые! -- Снежкова протя­гивает мальчику пакетик. -- Большой-то какой стал... Вкусно, да? Надо же -- узнал! Я думала, забыл уже... А папу ты помнишь!?
      -- Папа уехал.
      -- А помнишь, как ко мне ездили? Ягодки в палисад­нике собирал, помнишь? Я, бывало, жду, пирогов напе­ку и с луком, и с капустой. Папа с луком любил... А у соседки курочки, помнишь? Цып-цып-цып... Беленькие... Игорек, а мама замуж не вышла?
      -- Не знаю, -- затрудняется мальчик.
      -- Ну... новый папа к вам не ходит?
      -- Не-ет.
      -- Это хорошо. Неродной -- он и есть неродной... А ты рад, что я пришла?
      -- Ага.
      -- Я к тебе еще приду. Чего тебе принести, Игоречек?
      -- Машинку принеси.
      -- А и правда! Ты все, бывало, в машинки играл... Как тебе приехать, я половики скатывала, чтобы не цепля­лись под колесами...
      Заворковавшись, Снежкова замечает Артамонову, только когда та приближается уже вплотную и кладет сыну руку на плечо.
      -- Мамочка, это тетя Тася!
      -- Я поняла, -- ровным тоном отзывается Артамоно­ва. -- Конфеты отдай тете обратно. -- Мальчик нехотя повинуется. -- И иди побегай.
      Тот, оглядываясь, отходит. Снежкова потерянно смот­рит вслед, сжимая пакет с конфетами.
      -- Мой сын не нуждается в ваших подачках. И не смейте больше здесь появляться, -- голос Артамоновой напряжен, но спокоен.
      -- Съем я его, что ли... -- сдавленно бормочет Снеж­кова.
      -- Хватит того горя, которое вы причинили нашей семье. При всей неловкости и виноватости, какие неиз­бежно испытывает любовница при столкновении с за­конной женой, Снежкова не может смолчать.
      -- Не я, так другая была бы... При счастливой жизни от жены не бегут...
      -- А в той своей, вольной жизни... -- помолчав, гово­рит Артамонова, -- где была "Волга", вы и все остальное... там Толя был счастлив?
      Прямота и серьезность вопроса заставляют Снежкову, может быть, впервые трезво взглянуть на прошлое и ответить искренне.
      -- Наверное, нет... -- поникая, отвечает она. -- Все за чем-то он гнался... хотел чего-то... а радости не полу­чалось... Какое уж счастье... -- кончает Снежкова на полушепоте и кидает в сумку злосчастные конфеты. -- Пойду я...
      Она идет вдоль ограды и вдруг слышит:
      -- Теть Тась!
      -- Игоречек, к маме беги, -- трясет Снежкова голо­вой. -- К маме. Ты маму любишь?
      -- Люблю.
      -- Вот так ей и скажи, -- моргает Снежкова мокрыми ресницами. -- Как скажешь?
      -- Мамочка, я тебя люблю.
      -- Правильно, Игоречек... Беги.


      2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского