Ольга Лаврова, Александр Лавров. Он где-то здесь

Яркий летний день. Высокое небо. Крепкие, недавней пост­ройки дома
деревни сосед­ствуют с заколоченными избами в зарослях крапивы.
Артамонов, молодой мужчина в модном светлом костюме, покинув серую
"Волгу", подходит к избе, ко­торая слепыми окнами смотрит из-за поваленного
забора. Он озирает­ся, словно впервые видит окружаю­щий пейзаж. Лицо у него
потрясен­ное. Автомобильный гудок заставля­ет его очнуться. Шофер грузовика,
доверху нагруженного ящиками с надписью "Не бросать!", дает понять, что
легковушка мешает ему проехать.
Артамонов возвращается к "Вол­ге" и подает назад, освобождая путь
грузовику. А затем рвет с места и катит, катит прочь, не разбирая до­роги.
Проселок. Шоссе. На спидомет­ре уже — 120, на авточасах — поло­вина
четвертого...

x x x

В половине шестого Знаменский и Томин торопливо подходят к лифту на
одном из этажей Петровки, ждут лифт.
— Через час тридцать контора закроется.
— Да, в обрез. А завтра там все будут знать.
Махнув рукой на лифт, они сбегают по лестнице. Во дворе Управления к
ним подруливает машина. Кибрит садится в другую, со спецсигналом на крыше.
— Связь через дежурного! — кричит Пал Палыч.
— Хорошо, желаю успеха! — отзывается Кибрит.

x x x

Контора по техобслуживанию уличных электрочасов, куда прибыли
Знаменский и Томин, — одна из тех орга­низаций, которые ютятся вместе с
десятком других в большом старом доме. Просторная лестничная площадка
выполняет функции фойе, курилки и клуба.
— Где бы найти Артамонова? — спрашивает Томин одного из
перекуривающих.
— Седьмая комната, — указывает тот направление, взмахнув рукой.
Томин заглядывает в седьмую комнату.
— Простите, девушка, Артамонова ищу...
— Вышел.
— Вышел или ушел?
— Нет, вон его плащ, вон портфель. Где-то здесь.
Друзья переглядываются. Проходит женщина средних лет, неся сумки с
продуктами.
— Извините, вы Артамонова не видели?
— Попадался в коридоре, — охотно приостанавлива­ется женщина.
— Давно?
— Вроде до обеда. Да сейчас прибежит. К концу рабо­ты все собираются.
— Прекрасный обычай, — хмыкает ей вслед Томин. — Ну? —
оборачивается он к Пал Палычу.
— Я — к начальнику, ты — в свободную разведку. Встречаемся у
фонтана. — И Знаменский стучит в дверь с табличкой "Управляющий".
Томин возвращается на лестничную площадку, при­кидывает, с кого начать
расспросы.

x x x

До прихода Пал Палыча пожилой управляющий лис­тал иллюстрированный
журнал. Визит следователя выз­вал у него любопытство и приятное оживление.
— Что значит — нет на месте? Сейчас найдем. — Он стучит в стену.
— А часто Артамонову приходится уезжать по службе?
— Понедельник и четверг у него разъездные дни. Ос­тальные оседлые. Он
учет ведет, что, где, когда сделано: осмотр, ремонт, новые точки.
— Значит, если сейчас отсутствует, то по личной надобности?
— Выходит, так, — соглашается управляющий.
Он снова барабанит в стену, на пороге появляется давешняя женщина, но,
естественно, без сумок.
— Артамонова ко мне!
— Отлучился куда-то, Дмитрий Савельич.
— Кто в универмаг, кто в универсам, кто неизвестно куда, — добродушно
ворчит управляющий. — Признать­ся, любопытно, в связи с чем вы... — Он
выжидающе замолкает, но Пал Палыч не торопится отвечать. — Ка­кая-нибудь,
конечно, есть причина, но должен сказать, что Толя Артамонов как работник
добросовестный и аккуратный. Раньше он был техник-смотритель в ЖЭКе, нам
принес прямо блестящую характеристику. Между прочим, непьющий. И со всеми
ладит.
— А вне работы?
— Вполне, вполне. Семьянин и прочее. У нас коллек­тив небольшой,
немного по-домашнему. Бывает, в детс­ком саду карантин — он сынишку
приводит. Смирный такой мальчик, весь в отца. Да я и жену его неоднократно
видел, очень порядочное впечатление. В общем, симпа­тичный парень Артамонов.
Без затей, но приятный.

x x x

Томин останавливает спешащую вверх по лестнице девушку.
— Марина?
— Да.
— Мне позарез нужна "уедиенция". Где-нибудь на за­валинке.
— Да? — Марина лукаво оглядывает Томина. — Тогда лучше к соседям. —
Она спускается на несколько ступе­нек и вводит его в коридор другой
организации.
— Куда-то уехал Артамонов. Говорят, вы можете знать.
— А почему я за спиной человека должна сплетничать?
— Держаться со мной откровенно — не называется сплетничать. — Томин
предъявляет удостоверение.
Марина с веселым изумлением изучает красную кни­жечку.
— Надо же! Старший инспектор! Детям и внукам буду рассказыватьВыходит,
у нас с вами допрос?
— Предварительный сбор информации.
— Об Артамонове?!
— А что?
— Да какая о нем информация! Любит профсоюзные собрания и ездит только
на зеленый свет.

x x x

Вертолет ГАИ опускается рядом с шоссе. Из него выходит Кибрит. На место
дорожного происшествия уже прибыла "скорая помощь", здесь же работники ГАИ,
кучка любопытствующих. Кибрит присоединяется к со­трудникам милиции, которые
фиксируют обстоятельства аварии. Ее знакомят с молоденьким, только со
студенчес­кой скамьи, экспертом; он сразу же начинает что-то объяснять и
рассказывать.
А в кювете видна завалившаяся набок серая "Волга"...
На откосе кювета лежит тело молодого мужчины. Под­ходят санитары,
перекладывают его на носилки: на земле остаются зловещие темные пятна.
Санитары минуют Кибрит и эксперта, который "ас­систирует" ей при
осмотре машины.
— Ремень так и был не застегнут?
— Да, по-дурацки угробился, — говорит эксперт и невольно оглядывается
на носилки.

x x x

— Просто опомниться не могу! — ужасается управля­ющий. — Вот так, в
тридцать два года, а?.. — От огорче­ния он больно стукнул кулаком по столу.
— Ну что за нелепость! Куда его, спрашивается, понесло?!
— Да, это вопрос... Может, кто-нибудь знает?
— Конечно, кто-нибудь знает! — Управляющий по привычке барабанит в
стенку и убежденно говорит: — Толя весь был на виду, никаких тайн...
— А к финансовым операциям он имел доступ?
— Да мы, собственно, финансовых не ведем. Зарплату получаем в тресте.
Даже касса взаимопомощи — в тресте.
— Тогда такой резкий вопрос: есть у вас что красть?
Управляющий огорошен.
— Красть?.. Что же в конторе возьмешь?
— Решительно нечего?
Тот пожимает плечами как бы даже с сожалением:
— Вы поймите нашу специфику: обслуживание улич­ных электрочасов. Стоят
столбы по улицам, на них эти кастрюли с циферблатами. Что тут украдешь?
Минутную стрелку?

x x x

Томин расспрашивает сослуживцев Артамонова.
— Сегодня минут пятнадцать он разговаривал с вами, по-видимому,
незадолго до отъезда, — вопросительно взглядывает он на Марину.
— Да не со мной — по телефону. У них в комнате аппарата нет, я его к
нашему подзываю.
— А кто ему звонил? И о чем он говорил? Ну же, Мариночка! Даю
честнейшее слово, что лично Артамо­нову ваша откровенность не повредит!
— Я просто не хочу, чтобы дошло до его грымзы. Что, ребенка, что мужа
завоспитывала до одурения.
— Строго между нами! — заверяет Томин.
— Женский голос. Уже с год звонит. Сорок шестой размер, третий рост.
Мне заказаны джинсы.
— Недурна собой?
— А я видела? Кто, где — покрыто мраком. Тайная связь, — смачно
сообщает Марина...
...Пожилой канцелярист в комнате, где находятся трое женщин за другими
столами, среди них Марина, говорит Томину:
— Нет, машину Анатолий купил в бросовом состоя­нии, только что не
даром. И все руками, два года по винтику. Ему бы в механиках цены не было!
Руки сами все насквозь знают.
— Что ж он с золотыми руками просиживает здесь штаны?
— Вкалывать не хочет. Лишь бы как, только попроще. Характером жидкий.
— А я слышал, он мужик крепкий... и деньги водятся.
— Какие наши деньги! Рупь пятьдесят в день, и скажи жене спасибо.

x x x

На месте происшествия Кибрит в сопровождении эк­сперта и фотографа
подходит к машине ГАИ, где на заднем сиденье на расстеленной газете лежит
небольшой чемодан. Надев перчатки, она поднимает крышку. Чемо­дан набит
плотно уложенными пачками денег. Поверх пачек — пухлый конверт, на котором
размашистыми по­лупечатными буквами написано: "А. П.".
По просьбе Кибрит фотограф снимает общий вид чемодана и отдельно —
конверт.
— Такой вот оригинальный чемоданчик, — усмехает­ся капитан, дежурящий
возле радиотелефона. — Круп­ным делом пахнет.

x x x

У окна на столе Марины звонит телефон.
— Да?.. Минуточку. Его законная! — сообщает она То­мину, прикрыв
микрофон.
Томин, не раздумывая, забирает трубку, спросив ше­потом:
— Зовут?
— Галя.
— Это Галя?.. — непринужденно включается Томин, — Анатолий где-то
здесь, вышел. Что-нибудь передать?.. Ах, вы уже рядом! Тогда поднимитесь,
пожалуйста, в конто­ру. Да-да, он просил! — Кладя трубку, Томин
придвигает­ся к стеклу, стараясь увидеть что-то на улице, и жестом просит
Марину присоединиться.
Внизу на тротуаре стоят двое женщин и мужчина. Женщина помоложе
направляется ко входу в здание.
— Артамонова, — говорит Марина, следя из окна.
— А та пара?
— По-моему, ее сестра с мужем.
— У них это в обычае — поджидать?
— Нет, что-то новенькое...
— Прошу! — Томин открывает дверь перед Артамоновой, и та входит в
кабинет управляющего с вопроситель­ным выражением на лице. Недурна собой,
скромно при­чесана и одета, немного чопорна.
— Здравствуйте, Дмитрий Савельич.
— Здравствуйте, Галина... не припомню по отчеству...
— Степановна. Вы что-то хотели сказать?
— Вот товарищ выразил желание побеседовать, — мямлит управляющий. Ему
очень не по себе.
Женщина садится на краешек стула и недоумевающе смотрит на Знаменского.
— Вы рассчитывали застать мужа в конторе? — начи­нает следователь.
— Да.
— А он знал, что его будут ждать?
Женщина оглядывается на управляющего — к чему эти расспросы? — но тот
прячет глаза.
— Да, он знал.
— А вчера или сегодня с утра никто его не посещал?
Артамонова отрицательно качает головой.
— Не звонил? Нежданное письмо... нет? Я, понимаете ли, все пытаюсь
сообразить, не назначил ли ему кто-либо встречу.
— В рабочее время надо быть на работе. Без всяких встреч!
За ее тоном Знаменский угадывает раздражение, от­голосок свежей ссоры.
— В поведении вашего мужа появилось что-нибудь тревожное? Давно это?
Артамонова снова оборачивается к управляющему протестующим движением.
Тот виновато разводит рука­ми: дескать, что поделаешь.
— Сегодня утром, например, как вы расстались? — настаивает
Знаменский.
— Как всегда. — Всем видом Артамонова дает понять, что Знаменский
лезет в сугубо личные дела.
— А если я попрошу вас вспомнить получше?
И против воли женщина вспоминает утреннюю сцену.
...Всхлипывая, она одевала ребенка, а муж мялся рядом, страдающий и
сердитый.
— Я хоть раз не ночевал? — спрашивал он. — Или меня с кем видели? Ну
какие у тебя основания? Нет же оснований!
— Не обязательно видеть... Я чувствую. Ты стал мне врать. Это самое
ужасное — ты стал врать!
— Ну с чего ты вдруг взяла, Галя... Вот забрала себе в голову
неизвестно что... — бормочет Артамонов упавшим голосом и нерешительно
трогает жену за плечо. — Галоч­ка... — Она отталкивает руку.
Потеряв надежду на примирение, Артамонов ушел...
Артамонова отгоняет воспоминание.
— Мы расстались, как обычно, — холодно говорит она чудовищно
бестактному товарищу. — Мне неприятен разговор с вами. Извините.
По улице перед зданием конторы прогуливаются сес­тра Артамоновой с
мужем. Из дверей густо валят служа­щие, отъезжают машины: рабочий день
кончился.
Томин подходит к "Волге", которая привезла их со Знаменским (и теперь
осталась тут в одиночестве), что-то говорит шоферу и снова скрывается в
подъезде.
Шофер, читавший книгу, начинает исподтишка при­глядывать за нашей
парой.

x x x

— Следователь?.. — переспрашивает Артамонова у Знаменского,
преградившего ей выход в коридор.
Он берет ее под локоть, возвращает и усаживает на прежнее место.
— Мои вопросы могут казаться нелепыми, даже не­скромными, но на самом
деле они носят чисто професси­ональный характер. Вы понимаете, Галина
Степановна?
Та делает неопределенное движение.
— Кто-нибудь из близких или друзей вашего мужа живет за городом?
— Родители. Под Загорском.
— Очень хорошо. А по Калужскому шоссе?
— Ннет... не знаю.
— Кстати, сколько у него могло быть с собой де­нег? — Пал Палыч
делает вид, что вопрос возник у него случайно.
— Я по карманам не шарю! — Артамонова добавляет драматическим
шепотом: — Какой позор!
Получается аффектированно, и не поймешь, дей­ствительно ей неприятен
этот вопрос или это при­творство. Но при каждом следующем ответе понятно,
что никакого притворства тут нет, что слова: "Какой позор!" — ее искреннее
отношение к подобным по­ступкам.
— Не волнуйтесь, — говорит Пал Палыч. — Нам нуж­но выяснить простую
вещь: какую примерно сумму мог иметь с собой ваш муж.
— Рублей пять... семь...
— Вы контролируете его расходы?
— По-моему, это естественно.
— Значит, больше — исключено?
— Ннет... — выдавливает женщина страдальчески. — Раз он
отсутствует... возможно, у него и была крупная сумма.
— Порядка?
— Сто рублей... даже сто пятьдесят, я допускаю. Ему предложили
какие-то фары, колпаки...
— А если бы у вашего мужа обнаружились не сотни, а тысячи рублей?
Артамонова вскидывает руки к вискам и замирает в ужасе.
— Как бы вы их объяснили?
— Это не его, не его, нет! — громкой лихорадочной скороговоркой
открещивается она. — Это чужие. Чьи-нибудь, конечно...
— Чьи же?
— Спросите, Толя скажет. Он объяснит. Его спраши­вали?
— Меня интересует ваше мнение.
— Я не знаю. Какие тысячи? Немыслимо! — Она вдруг находит
единственную точку опоры в охватившем ее смятении: — Я вам не верю! —
Отнимает руки от лица, отчаянно сцепляет на коленях. — Не верю!
Изумленный управляющий застывает с открытым ртом.
Пара на улице скрывается за углом, через минуту возвращается, и мужчина
перехватывает взгляд шо­фера.
— Фиалки пахнут не тем, — говорит он. — Пойду разбираться.
— Я с тобой!
— Только ни во что не вмешивайся.
— Почему это?
— Потому что так надо!
Они сворачивают к подъезду.

x x x

Пал Палыч в раздумье: рассказать Артамоновой прав­ду или еще погодить.
Колебания прерывает Томин, зна­ком вызывающий его в коридор.
— Паша, родственники волнуются. Этот шурин или деверь рвется к тебе.
— Милости просим. А ты поприсутствуй — как там сестры встретятся.
Оба возвращаются в кабинет.
— Галина Степановна, наш сотрудник вас проводит.
Артамонова молча выходит в сопровождении Томина. Знаменский набирает
ноль-два.
— Дежурного по городу.

x x x

На месте дорожного происшествия рядом с "Волгой" расстелен кусок
брезента, на нем разложены предметы, найденные в машине Артамонова: бумажник
с докумен­тами, сигареты, зажигалка, аптечка, уже известный нам чемодан,
разорвавшийся газетный сверток с чеканкой по металлу, сплющенная шляпа и
плащ.
Фотограф делает снимки, щелкая аппаратом.
— Попросить, чтобы поставили на колеса, Зинаида Яновна? — спрашивает
молодой эксперт, указывая на лежащую в кювете "Волгу".
— Да, пожалуй, — но, помедлив, говорит: — Погодите, Володя,
возьмем-ка пробы грунта. И с протекторов и с днища. Смотрите, какие нашлепки
грязи.
— Хвойные иголки прилипли, — замечает молодой эксперт,
присматриваясь.
— Проселочная дорога, Володя.

x x x

— Благодарю за услугу, Дмитрий Савельич, — проща­ется с управляющим
конторой Знаменский. — Доверите мне еще на часок кабинет?
— Хоть до утра.
Управляющий берет свой журнал, кепку... и не выдер­живает:
— Простите стариковское любопытство — вправду, тысячи?
— Вправду.
— А... сколько же?
Знаменский не успевает ответить, как на пороге по­является шурин
Артамонова, приятной наружности, лет сорока.
— Бардин, — представляется он.
— Знаменский, — так же коротко отзывается Пал Палыч.
Сделав Знаменскому ручкой за спиной Бардина, ра­зочарованный
управляющий покидает кабинет.
— Бедный Анатолий! — восклицает Бардин. — Хоро­шо, что пока Галине
не сказали, я боялся застать ее в истерике.
— О чем не сказали?
— Но у него же авария?
— Откуда вам известно?
— Машины на обычном месте нет, самого нет, а здесь милиция... —
Бардин разводит руками: дескать, все ясно. — Он в больнице?
— Нет. В морге.
— Разбился?!..
Бардин сгибается, упирается лбом в сжатые кулаки...
...Три дня назад в теплый солнечный день они гуляли в парке: обе сестры
с мужьями и на плече у Артамонова трехлетний сынишка. Женщины с мальчиком
отправи­лись на качели, а мужчины, наблюдая за их весельем, пили пиво
неподалеку, и Артамонов повторял с тоской:
— Думал, буду другой человек... жизнь увижу... вроде достиг, а все не
то...
— Мы давно это обговорили, Толька, — отозвался Бардин с раздражением.
— Знал, на что идешь.
— Много я знал... Все не так, и не пойму, что делать... Тупик!..
— Куда вы сегодня вместе собирались? — слышит Бар­дин голос
Знаменского и возвращается в настоящее.
— К теще на именины, — тяжело вздыхает он. — А вы не из ГАИ?
— Нет, не из ГАИ... Было заранее уговорено заехать за Артамоновым?
— Они с Галиной повздорили что-то. Думали по доро­ге их помирить. Кому
нужны постные лица за столом? Простите, с кем имею честь разговаривать?
Знаменский подает удостоверение. Бардин разгляды­вает его дольше, чем
требуется: внутренне готовится к серьезному разговору.
— Куда мог отправиться Артамонов, если день на службе не разъездной?
— Тут, скорей, Галина...
— Галина Степановна сочла мои вопросы странными.
— Да?
— А вам они не кажутся странными?
— Что прикидываться! Раз вы с Петровки, очевидно, не просто авария.
Что-то еще вас смущает... — Он выжи­дающе замолкает, но Знаменский не
отрицает и не под­тверждает. — Потому вы от Галины и скрыли, чтобы разговор
не потонул в слезах... Так что вопросы, я пони­маю, любые возможны.
Пожалуйста.
Бардин держится свободно и с достоинством, но Пал Палыч не спешит
переходить на доверительный тон. Meшает скрытое давление собеседника: ну
спрашивайте, спрашивайте, у меня готовы ответы!
Бардин первый прерывает паузу.
— Я должен помочь, чтобы рассеялось недоразуме­ние. Толя парень
безобидный. Возможно только недора­зумение.
Пал Палыч — что с ним случается редко — пускается на хитрость:
прикидывается простачком.
— Если безобидный, куда я дену подозрительный факт? Мелкий служащий,
скромная зарплата — и вдруг...
— Что?
— А то, что начальство с меня голову снимет, если я не выясню, куда и
зачем ваш родственник катался. На Калужском шоссе угораздило, пятидесятый
километр. Какая нужда его погнала?
— А он... по дороге туда или обратно?
— Обратно, — говорит Пал Палыч, "не замечая" ост­рого интереса
собеседника.
Бардин узнал нечто важное.
— Ах, Толя, Толя, — бормочет он, быстро решая что-то для себя, и
потом спрашивает осторожно: — Позволь­те догадку: при нем нашли крупные
деньги, да?
— Откуда им быть? — уклоняется Знаменский. Тон намеренно фальшив.
— В принципе, могло быть такое совпадение. Толя знал мою давнюю мечту
— катер высокого класса. И недавно был разговор: обещали ему что-то вроде
долго­срочной ссуды. У одного человека.
Знаменский делает вид, что клюнул.
— У кого?
— Вы меня ставите в затруднительное положение. Ана­толий по секрету,
под честное слово... Я, правда, не относился серьезно, мало ли что
наобещают... — Для достоверности Бардин должен немного поломаться, а
Знаменский надавить.
— Нет уж, товарищ Бардин, досказывайте: у какого человека? На слово
верить — должность у меня не та.
— Это верно... Ну что поделаешь — Климов. Здешний его приятель. Толя
говорил: Климов "имеет выход на деньги".
— Как это понимать?
— Ничего не хочу домысливать. Повторяю, что слышал.
— Домысливать не надо...-- И, сбросив маску, Пал Палыч жестко кончает:
— А сколько катеров вы хотели купить?
— Простите?..
— Я спрашиваю, сколько катеров: два? три? четыре?

x x x

Уже вечереет, когда Знаменский и Томин возвраща­ются в служебной машине
из конторы.
— Слушай, Паша, ты веришь в тещины именины?
— А ты — нет?
— Странно: человек везет шестьдесят две тысячи — и вдруг сбегаются
родичи в едином, так сказать, порыве! Поджидают, волнуются... Не напоминает
типовую картину?
— В смысле, предстоит дележ и склока?
— Ну да, каждый боится, чтоб не обжулили. Тем более шестьдесят два на
четыре ровно не делится, — шутливо добавляет Томин и трогает шофера за
плечо: — Меня где-нибудь здесь. — И снова Знаменскому:
— Ты над этим поразмысли.
Машина приостанавливается у тротуара. Томин вы­ходит.
— До завтра.
...А наутро в кабинете Пал Палыча друзья продолжа­ют вчерашний
разговор.
— Я поразмыслил, Саша. Жена Артамонова в твою схему не укладывается.
— Почему?
— Просто по ощущению.
Этого Томину достаточно — интуиции Пал Палыча он привык доверять.
— Нет так нет. Танцуем от печки. Маленький человек. Большие деньги.
Откуда: ограбление, наркотики, шантаж подпольного миллионера?
— Теоретически, что угодно, за исключением конто­ры. Там нечем
разжиться, я справлялся в УБХСС.
— Знаешь, мне нравится, что этот Артамонов такой скромненький и тихий,
это сулит неожиданности. Дав­ненько не было роковых тайн! — усмехается
Томин.
— Доброе утро. Как успехи?-- входя спрашивает Кибрит.
— Все ясно, Зинаида, — сообщает Томин. — Пользу­ясь неисправностью
уличных часов, Артамонов похищал у добрых людей время и сбывал его
втридорога. Деньги не фальшивые?
— Ну что ты!
— Жаль, — говорит Пал Палыч. — Сашу потянуло на экзотику. Как они
лежали в чемодане?
— Очень аккуратно. Новенькие пачки по тысяче руб­лей в стандартных
банковских заклейках. И отдельно две тысячи — в конверте.
— Предназначались кому-то персонально, — делает вывод Томин.
— Да, там даже проставлены буквы "А. П." Вероятно, инициалы.
— А. П., — повторяет Томин. — Учтем.
— Похоже, поспешный грабеж отпадает, — размыш­ляет Знаменский. —
Скорее, пахнет неким учреждением. Слушай, Зиночка, купюры новенькие,
незахватанные... А есть ли там отпечатки пальцев Артамонова? Вдруг он знать
не знал, что там в чемодане? Вдруг его использовали как курьера?
— Тогда зачем мне купюры? Достаточно посмотреть замки.
Знаменский итожит разговор.
— Связи, — говорит он Томину. — Отпечатки. — Киб­рит: — А это
самое "А. П." — характерным почерком?
— Нет-нет, ничего не выйдет, почти печатными бук­вами.
На стук в дверь Знаменский говорит:
— Войдите!
Появляется Бардина, женщина лет тридцати пяти, довольно яркой
наружности, с манерами, выдающими привычку бывать на людях и нравиться.
— Я — сестра Гали Артамоновой, — заявляет она с порога.
— Не будем мешать, — поднимается Томин.
Они с Кибрит выходят, и в коридоре Томин интере­суется:
— А, кстати, по какой причине авария?
— Не ясно пока. Шофер грузовика рассказывает, что Артамонов его
обогнал, но шел странно, неровно — то сбросит скорость, то опять припустит.
И потом "не впи­сался" в поворот.
Бардина тем временем, всхлипывая и торопясь, вык­ладывает, с чем
пришла.
— Эти деньги Толя нашел!
— Как так нашел? — изумляется Знаменский.
— Да вот нашел — и все!
— Алла Степановна, откуда столь... оригинальная идея?
— Он вчера мне звонил, сказал: "Аля, поздравь, я нашел кучу денег!" Я
говорю: "Не выдумывай". А он: "Совершенно серьезно, такую кучу, что и не
снилось!" Конечно, ему нельзя было садиться за руль в таком состоянии...
— Он и сумму назвал? ("Ну и ну! — думает Знамен­ский. — Похоронить
не успели — прибежала с небыли­цами!")
— Сумму — нет. Сейчас, говорит, приеду и сдам день­ги в милицию. Вы
не верите? Но я клянусь, что Толя звонил! — Это сказано так достоверно, что
Пал Палыч на минутку сбит с толку.
— Вы рассказали об этом мужу и сестре?
— Потом, когда узнала про несчастье и подтвердилось про деньги. Я
сперва подумала, он дурачится. Толя иногда наговорит с три короба...
— Ясно, — машинально произносит Знаменский в раздумье. — Как
восприняла Галина Степановна?
— Разве ей сейчас втолкуешь... Как каменная... И во­обще... моя сестра
настолько непрактичная, трудно пред­ставить!
— Время звонка не заметили? — Пал Палыч пригото­вился записывать.
— Около четырех.
— А откуда Артамонов звонил?
— Он сказал: "Я из автомата, сейчас еду в город и сразу в милицию".
Вероятно, был где-то под Москвой.
— Верно, Алла Степановна, под Москвой. Давайте думать, куда он ездил.
— Чего не знаю...
— Попробуем друг другу помочь. Я бы с удоволь­ствием оформил всю сумму
как находку, и с плеч до­лой. Но надо, как минимум, установить, кто потерял.
Понимаете?
— Дда... — неуверенно отзывается Бардина.
— Интересы наши совпадают. Вы ведь пришли с той мыслью, что за находку
полагается вознаграждение — четверть суммы?
— Я считаю, справедливо выплатить Гале. Анатолий не виноват, что не
успел сдать.
— С доказательствами слабовато. Хотя бы намек, где искать. Калужское
шоссе, Алла Степановна. Какое-нибудь предположение, а?
Бардина разводит руками.
— Это плохо. Допустим, я за вами повторю: "Нашел кучу денег". А мне
скажут: "Ты видел, чтобы деньги кучами валялись?" Если б Анатолии хоть
описал вам: дескать, лежали там-то и там-то, в черном портфеле без ручки и
завернуты в полотенце... Не описывал?
Бардина порывается было подтвердить: да, да, опи­сывал! Но вовремя
спохватывается и избегает ловушки.
— Ннет...

x x x

Теперь перед Пал Палычем сидит Бардин. И тоже припас сюрприз.
— Я не ослышался? Вы отрицаете слова жены?
— Запишем, что мне лично о находке ничего не изве­стно. — Он
полугрустно, полусердито крутит головой. — Чудачка! Предупреждал, чтобы не
лезла с этой историей. Нет, все-таки!..
— Вынужден спросить, чем вы объясняете подобные показания своей
супруги.
Бардин, немного подумав, отвечает:
— Разумеется, не будем превращать ее в лжесвиде­тельницу. Как-нибудь
сформулируем поприличней... вро­де того, что гибель Артамонова меня
чрезвычайно рас­строила — оно так и есть — и потому я мог поддерживать
разговор, не вдумываясь в содержание и не отдавая себе отчета... В таком вот
духе.
— Извольте, запишу, хотя, если звонок действитель­но был, я вас не
понимаю.
— "Если был". В чем и загвоздка! Не для протокола — для вас: Аля
милая наивная женщина. Думает, приду, расскажу по правде — и Галине отвалят
куш. Да такой бухгалтер еще не родился, чтобы заплатить! А я, если не верю в
результат, то и рукой не пошевелю.
Трещит телефон, Знаменский снимает трубку.
— Да?..
Звонит ему Кибрит:
— Это я, Пал Палыч. Вести с переднего края науки. Внутрь чемодана
Артамонов не заглядывал!.. Разумеется, мог знать, но только с чужих слов...
Точно, точно, при такой конструкции замки не откроешь и не закроешь, чтобы
не оставить отпечатков!
Знаменский кладет трубку и упирается хмурым взгля­дом в Бардина.
— Когда вы услышали от жены версию с находкой "денежной кучи"?
— Да с первыми рыданиями... До чего злая шутка судьбы! — Бардин
напрашивается на сочувствие, но Зна­менский холоден.
— Смерть всегда трагична, но порой вокруг начинает­ся недостойная
склока. У меня, признаюсь, впечатление, что Алла Степановна не стала бы
действовать по соб­ственному почину, вопреки вам. Эти противоречия в
показаниях — намеренный расчет.
— Совершенно не в моем характере! — протестующе восклицает Бардин.
— Напротив. Ведь вы вчера с первых слов взяли меня на пушку: сделали
вид, что уверены насчет аварии. А вы ни в чем не были уверены, вы
ужаснулись, услышав о гибели Артамонова!
Бардин открыл было рот, но Пал Палыч поднимает руку, предупреждая
возражения.
— Этап следующий: вы изложили туманный вариант о Климове, "имеющем
выход на деньги". Сейчас новый нежданный поворот. Зачем вы с женой морочите
мне голову?

x x x

Томин звонит в МУР — "накачивает" своих помощ­ников по телефону:
— Судимый? Так-так, годится. А после освобожде­ния?.. О-ой, слушать
стыдно! В ваши годы я бегал втрое быстрей! Ладно, что еще?.. Ну попытайтесь,
молодцы. А кто смотрит дела с необнаруженными ценностями?.. И когда?..
Шевелитесь, братцы, скорость, скорость! Если что — я в архиве.
Он возвращается к столу, заваленному толстыми след­ственными делами.
Отодвигает том, начинает листать дру­гой, на чем-то задерживается,
углубляется в чтение.
— Прямо роман! — бормочет себе под нос. — "Смотри лист дела"...
Посмотрим... — прижав локтем страницу, он отыскивает в следующей папке
нужное место и снова читает. — Батюшки, и вы здесь, юный Рокотов? Сколько
лет, сколько зим... — Томин усмехается, что-то вспоми­ная. — Ага, вот
наконец и Бардин!

x x x

Утро. В контору стекаются служащие — среди них и те, что нам уже
знакомы; с перешептыванием оглядываются они на Знаменского, стоящего
неподалеку от подъезда. Подходит поздороваться с Пал Палычем управляющий,
что-то выслушивает и согласно кивает. Наконец появля­ется тот, кого ждет
Знаменский, — Климов, ничем не примечательный человек с лицом, сумрачным то
ли от природы, то ли от невеселого сейчас настроения. Он останавливается,
когда Знаменский спрашивает его: "Вы Климов?" — и еще больше мрачнеет.
— Наверно, из милиции?
— Да. В прошлый раз я вас не застал.
Климов разговаривает со Знаменским грубовато, от­вернувшись в сторону:
— Жил хороший парень, кого трогал? Чем нормально похоронить да
пожалеть... на пяти этажах работу побро­сали. Толкутся, роятся, плетут
ахинею. Двадцать тыщ! Завтра до миллиона дойдут! А-а! — Климов в сердцах
машет рукой. — Бабка моя, темная, правильно говорила: о покойнике плохо
нельзя. А вы на покойника уголовное дело!..
— Отвели немного душу? — спрашивает Знаменский замолчавшего
собеседника. — Еще несколько вопросов. Артамонов брал у вас в долг?
— Ну кого это касается? Давно прошедшие времена.
— А говорят, вы ему недавно заем обещали.
— Если двадцать тыщ ищете, то ошиблись карма­ном! — угрюмо усмехается
Климов.
— Дружба между вами слегка пошатнулась? Или тоже пустой слух?
— Ну раньше вдвоем подрабатывали, в новых домах двери обивали.
Понятно, общие интересы. Потом Толька откололся, — в голосе Климова
проскальзывает нотка то ли обиды, то ли неодобрения.
— Я чувствую, он вас подвел?
— А! — отмахивается Климов.
...Однако обида всплывает, и на месте Знаменского видится ему
Артамонов, слышится обрывок разговора:
— Обрыдло на чужие двери жизнь тратить!
— Толька! Мы же целому подъезду обещали сделать до холодов! —
возмутился Климов. — С первого этажа зада­ток взяли — забыл?
— Я понимаю, Сеня, ты извини. Задаток я, конечно, верну, а дальше ты
уж как-нибудь один. Я — шабаш! Галке не говори, ладно? Иногда охота
бесконтрольный вечерок... — Он глянул на Климова повеселевшими, шальными
глазами:
— Понимаешь, жизнь зовет!..
Вопрос Пал Палыча выводит Климова из задумчи­вости:
— Говорят, Артамонов последние месяцы переме­нился?
— В чем?
— Вам виднее. Что-нибудь замечали?
Климов старается отвлечься, блуждая взглядом по сторонам.
...Еще одна, более поздняя сценка встает в потрево­женной памяти: они
оказались рядом у прилавка магази­на накануне Восьмого марта. Артамонов
покупал духи.
— Два по пять пятнадцать и вон те — в коробке. — Он указал на
стеллаж поверх головы продавщицы.
— Восемьдесят рублей! — отрезала та: надоело уже отпугивать
покупателей ценой.
— То, что нужно! Заверните отдельно.
— Богато живешь! — сказал из-за спины Артамонова Климов.
— Ты тоже тут?..
— Тоже.
— Это я Галке... — безнадежно соврал Артамонов про
восьмидесятирублевый флакон. И вдруг ошарашил при­ятеля: — Хочешь, твоей
такой же куплю?..
— Так что перемены? — спрашивает Знаменский, не дождавшись ответа. —
Вы ведь что-то вспомнили?
— Нет. И ничего я такого не замечал!

x x x

У Томина тоже начало нового рабочего дня. При входе его в кабинет уже
заливается телефон.
— Кто?.. — спрашивает Томин в трубку. — Привет. Давай. — Он
выслушивает доклад, вставляя короткие замечания, удивленные, одобрительные
или сердитые:
— Да ну?.. Нет, отставить!.. Ладно, учту... Невозмож­но — не бывает,
бывает — неохота... Вот это спасибо... Так-так... Собачка мужского пола или
женского? То есть как — не разберешь? Ногу задирает?.. Нет, это не лишнее.
Уточни кличку. Более того — узнай, не было ли щенят. А если были, еще более
того — выясни, куда их дели!.. Да?.. Вот как? Тогда давайте сюда, покажете.
В успехе Томина, кроме собственных его "сыщицких" талантов, немалую
роль играет умение мобилизовать и верно нацелить своих сотрудников.
Оживленный Томин догоняет Кибрит в коридоре.
— Зинаида, пошли, кой-что расскажу. Есть время?
И вот вся троица в сборе у Знаменского.
— Года полтора назад Артамонов внезапно перестал нуждаться в
приработке, — говорит Пал Палыч. — Тут список адресов, где они обивали
двери.
— Не случалось ли квартирных краж? — с полуслова понимает Томин. —
Ладно, а как тебе Климов?
— Неприязнь к органам, сожаление об Артамонове. Но, я бы сказал, не в
размере шестидесяти двух тысяч.
— Не торопись с выводами! У Климова имеется сосед и с младенческих лет
дружок — Муромский. Год назад его арестовали. В области тогда очистили
кассы двух универ­магов. Очень запутанное было дело, Муромского взяли по
подозрению, потом освободили за недоказанностью, кого-то посадили. Но
половину денег не нашли!
— Ну и что? — скептически спрашивает Кибрит.
— Пока ничего. Я ищу вокруг погибшего "бродячие деньги". Как к нему
попали — уже следующий этап... Климова тебе подсунул этот шурин-деверь? —
обращает­ся Томин к Пал Палычу.
— Он. Тоже что-нибудь?
— Весьма. В прошлом крупный валютчик. Осужден с конфискацией
имущества. Но гарантии, что конфиско­вали все, разумеется, нет. Освободился
он условно-дос­рочно, работает и прочее. Но опять же не дам гаран­тии, что
ничем не балуется. Это вам второй "выход на деньги". Дальше. Выход номер
три. И снова через Бар­дина! Недавно его одноделец, тоже бывший валютчик, в
своем кругу именуемый Мишель, погорел с хищени­ями на хладокомбинате. Как
человек аморальный, от следствия он скрылся и пребывает в розыске. Кубышку
успел прихватить с собой. Есть предположение, что да­леко Мишель не побежал,
а снял где-то дачу и отси­живается на природе. Причем — прошу отметить —
Бардин Антон Петрович, то бишь — А. П. Правда, А. П. у меня широкий
ассортимент: и Александр Павлович есть, и Алексей Прокопыч, и даже Анна
Платоновна. Но возвращаюсь к Бардину. Сейчас некий Кумоняк рассказывает,
будто Мишеля пригрозили продать и со­рвали сто тысяч отступного. Сто, думаю,
преувеличе­но, а шестьдесят две...
Знаменский молча делает пометки, но Кибрит не выдерживает.
— Шурик, я совершенно запуталась!
— Ну? В трех соснах! — Томин коротко растолковыва­ет: — Погиб
Артамонов. Шурин Артамонова...
— Бардин, бывший валютчик, это я усвоила. Но ка­кой Кумоняк?
— Это не важно. Важно, что у Антона Бардина старый знакомый в бегах и
кто-то его "раскулачил".
— Саша полагает, что Бардин с Артамоновым заод­но, — вставляет
Знаменский. — Свободный полет мысли.
— Чем я выгодно отличаюсь от тебя, — парирует Томин.
— Извини, Шурик, хоть ты и старший инспектор — снимаю шляпу, — но
иногда рассказываешь вещи, о ко­торых, по-моему, просто нереально знать!
— Почему, Зинуля? Ну, представь, что у короля треф украли корону.
Созываем узкое совещание. Здесь те, кто разбирается в жизни короля треф и
его дамы. Здесь те, кому ясна конъюнктура в торговле коронами. — Он
пока­зывает то на одну, то на другую сторону стола. — Стоит их свести — и
готов ответ: корону стащила шестерка пик, загнала ее бубновому тузу, а
платил за все червонный валет. Объяснил?
— Лучше некуда! — смеется Кибрит и встает, собира­ясь уходить. —
Пора за микроскоп.
— Паша, не наблюдаю аплодисментов! — Томин тоже поднимается. — Я
тебе притащил гору информации...
— Твоя информация касается разового мероприя­тия, — говорит
Знаменский, с сомнением качая голо­вой. — А у Артамонова, по-моему,
появилось какое-то занятие. Более-менее регулярное.
— Ладно-ладно, поглядим. Сгоняю в район проис­шествия: может, кто
приметил старенький голубой "Москвич".
— Почему старенький "Москвич", а не новую "Вол­гу"? — останавливается
Кибрит.
— Зинаида, какая "Волга"?
— Серая, двадцатьчетверка.
— Паша, на чем ездил Артамонов?
— Естественно, на "Москвиче". А разбился... Зина?
— По-твоему, я не отличу "Волгу" от "Москвича"?
— Еще и чужая машина! — ахает Томин.
— О чем вы? Документы на его имя. Сама акт подпи­сывала.
— Да что ж ты нам-то не сказала?! Общеизвестно, что у Артамонова
допотопный "Москвич", который он со­брал по частям своими руками!
— Вы говорили "машина", и я говорила "машина"...
— Ну, сыщики! — веселится Томин. — Ну, пинкерто­ны! Все-то мы знаем!
— И про Мишеля, и про какого-то Кумоняку, — под­девает Знаменский. —
А такой факт, на самой поверхно­сти — эх!.. — Пал Палыч крутит головой. —
Побеспокоим семейство, — берется он за телефон. — Не отвечают... —
Набирает другой номер: — Будьте добры Антона Петро­вича Бардина... Прошу
прощенья, — кладет трубку. — На похоронах.

x x x

Высокий и тощий, философски настроенный сто­рож ведет Знаменского по
территории кооперативных гаражей.
— Все, бывало, шуткой: сообщите, мол, дедушка, когда сто лет стукнет,
"Чайку" вам подарю... — Он отпи­рает гараж запасным ключом, и Знаменский
видит гор­батенький "москвичок" четыреста первой модели, но аккуратный и
очень ухоженный.
Сторож пробирается в угол, где странно притулился зеркальный шкаф, и
подзывает Пал Палыча. В шкафу обнаруживается целый набор носильных вещей:
кожаное пальто с меховым воротником и шапка, три костюма, рубашки в
нераспечатанных полиэтиленовых пакетах, гал­стуки и даже перчатки, а внизу
несколько пар хорошей обуви. Теснятся какие-то свертки, торчат горлышки
бу­тылок с иностранными наклейками.
— Полный гардероб, — поясняет старик. — На разные сезоны. Прикатит,
все переменит — и до свидания...
Сторож вспоминает, а мы видим, как Артамонов подъезжает к гаражу на
"Москвиче" и выводит "Волгу", а "Москвича" ставит на ее место, оглядывая его
при этом бережно и любовно: где-то протрет тряпочкой, поправит коврик на
сиденье, готов, что называется, пушинки сдувать.
На приборной доске "Москвича" красуется фотогра­фия: голова крутолобой,
длинноухой собаки с умными глазами.
Артамонов привычно переодевается. Скидывает скуч­ный свитерок и
поношенные ботинки, прихорашивается перед зеркалом и превращается в этакого
состоятельного молодого пижона.
Небрежно с маху хлопнув дверцей, он трогает "Вол­гу" и выезжает на
улицу, помахав сторожу на прощанье...
— Вот таким манером, — говорит старик. — А когда вернется, то все,
значит, в обратном порядке.
— Вас это не удивляло?
— И-и, товарищ дорогой! Тут ноги протянешь, если на все удивляться,
что удивления достойно!
Они беседуют в дверях гаража, и старик оглядывается на "москвичек".
— Та у него была парадная, а этот для души, — глубо­комысленно
изрекает он. — На этом он бы нипочем не расшибся.
— Конечно, скорость другая, — поддакивает Пал Палыч.
— Нет. Тут глубже. Психология!

x x x

Вдоль тихой улицы пожилой мужчина с желчным лицом прогуливает
коренастую, с гротескно длинными ушами собаку, точный портрет которой
украшал прибор­ную доску артамоновской машины.
С видом гуляющего появляется Томин.
— Какая миленькая собачка!! — восхищается он. — Умная?
Мужчине Томин не очень нравится. Но так как к собаковладельцам на улице
чаще обращаются с бранью, чем с комплиментами, он отвечает вежливо:
— Своя собака всегда умная.
— Она какой же породы?
— Редкой. Бассет.
— А как ее зовут?
— Абигайль. Аба. — И, свистнув собаку, собирается уходить.
Томин заступает ему дорогу.
— Какое совпадение — я, кажется, знаком с ее ма­тушкой! Ту зовут
Фанта, и они очень похожи, очень. Но, пожалуй, мамаша попроще, вы не
находите?
— Молодой человек, что вас так занимает: я? моя собака? ее
происхождение?
— Ну вот, рассердились. Я надеялся — позовете чай пить, и мы бы уютно
побеседовали.
— О чем, черт возьми?
— Обо всем, что меня занимает, Алексей Прокопыч, — уже серьезно
говорит Томин.
— А-а... — догадывается мужчина и переходит на иро­нический тон. —
Билеты в оперу распространял опер­уполномоченный.
— Инспектор. Терминология меняется. Так будем чай пить?

x x x

А в кабинете Знаменского впервые появляется жена Артамонова.
— Товарищ следователь!.. — произносит она и, задох­нувшись,
останавливается у стола.
— Вам будет проще по имени-отчеству: Пал Палыч.
— Пал Палыч, — повторяет Артамонова, чтобы за­помнить.
— Садитесь сюда. Бояться меня не надо.
— Я не боюсь, но я очень волнуюсь! — Она приса­живается на край
дивана, Знаменский — спиной к столу, так что беседа ведется как бы в
неофициальной обстановке.
— Я пришла вам рассказать, что сегодня случилось. Это очень важно!
— Слушаю.
Пал Палыч не может не сочувствовать женщине, похоронившей мужа. Но пока
он отнюдь не убежден в ее искренности и чистоте побуждений, и в голосе его
сдер­жанность.
— Сказали, что нужно взять Толины вещи. Сестра пошла и принесла...
совершенно чужие вещи, Пал Па­лыч! Какой-то плащ, шляпу, ботинки. Говорят,
все это было в машине, но это не его!
Знаменский, знающий, что хранилось в зеркальном шкафу, не воспринимает
новость как сенсацию.
— Вы мне не верите? — поражается Артамонова. — Я говорю правду!
— Вполне возможно, Галина Степановна. Вы бывали в гараже?
— Зачем? — Артамоновой кажется, что ее просто от­влекают от темы. —
Как вы равнодушно приняли... Я думала поразить вас, и вы сделаете вывод,
что...
— Что в машине ехал кто-то еще? И бумажник и деньги этого кого-то?
— Да-да!
— А чемодан вы видели? — Пал Палыч достает чемо­дан, где лежали
деньги.
— Нет.
Знаменский убирает чемодан.
— Он тоже был в машине.
— О... все чужое!.. Куда же делся тот человек? Вы знаете?
— Предусмотрительно покинул машину до аварии. И оставил на память
ботинки и чемодан денег.
Артамонова беспомощно смотрит на Пал Палыча.
— Это непохоже на правду, да?
— Не очень. Проще поверить, что ваш муж все нашел.
Знаменский приглядывается к ней испытующе: про­веряет реакцию на
россказни сестры.
— Нет... — горько отказывается женщина. — Это Аля мне в утешение...
извините ее.
Звонит телефон.
— Простите, вы заняты, — говорит Артамонова, вста­вая. — Я отнимаю
время.
— Мое время целиком посвящено делу вашего мужа.
— Боже мой, если б я могла помочь! — со стоном восклицает Артамонова.
— Я бы все на свете отдала, чтобы смыть позорное подозрение! Я живу в стыде
и кошмаре...
Она снова опускается на диван и закрывает лицо. Сегодня в ней нет той
чопорности и манеры поминутно оскорбляться, как при первой беседе в конторе.
Но ка­кая-то если не театральность, то чрезмерность в выраже­нии чувств
продолжает отталкивать Пал Палыча.
— Слезами не поможешь, Галина Степановна, — дежурно говорит он,
выдержав короткую паузу.
Артамонова отнимает руки от лица и сжимает виски.
— О, я не плачу. Плакать легко! Разве я могу себе позволить... Если б
он просто погиб — это можно понять... хотя Толя в совершенстве владел
машиной... но смерть не разбирает... Проклятые, проклятые деньги! Любая
смерть лучше, чем бесчестье!
— Галина Степановна, услыхав про деньги, вы сразу сказали "чужие". О
ком вы подумали?
Женщина молчит, потупясь...
Перед мысленным ее взором возникает эпизод из прошлого. Она держит
двумя пальцами пачку купюр — на отлете, со страхом и гадливостью.
— Толя, я чистила твою куртку, и вот выпало...
Артамонов, смотревший по телевизору футбольный матч, оглянулся, пережил
мгновение паники, затем про­тянул с почти натуральной беспечностью:
— А-а... это не мои, Галочка. Один тут просил достать запчасти.
— Поклянись, что Антон ни при чем!
— Антон? Клянусь, чем хочешь!
— Прости, Толя. Я вдруг подумала... Прости...
Артамонова поднимает глаза на Пал Палыча.
— Умоляю, избавьте меня от этого вопроса! Я не могу.

x x x

Томин тем временем беседует с Алексеем Прокопычем, сидя в скверике.
Старик держится обходительно и улыбчиво, припрятав свое раздражение.
— Вашей собачке, по-моему, год или около того? — говорит Томин.
— Около того.
— Значит, из конторы по починке времени вы три года как уволились. Но
с Артамоновым поддерживали контакты?
— Ах, инспектор, собачка довольно маленькая, вер­но? До слона каких
размеров и какого назначения вы намерены ее раздуть?
— Просто интересно, почему вдруг вам подарок. Ны­нешним сослуживцам
Артамонов щенка редкой породы не предлагал.
Щепкин постукивает ногтем по стеклу часов.
— Пятьдесят минут, инспектор. А вы как-то все не можете толком
сформулировать, что же вас интересует.
— Масса вещей.
— Это заметно.
— В частности, вы.
— Помилуйте — чем?
— Очень хотелось бы услышать, что вы в действи­тельности знаете об
Артамонове. О его "Волге". О чемо­данчике.
— Моя Аба сказала бы: хотеть косточку и иметь косточ­ку — далеко не
одно и то же! Шучу-шучу, инспектор, по-стариковски. Сам крайне заинтригован.
Анатолий ведь был такой добрый и примерный юноша: не пил, не курил...
— Не ухаживал за женщинами?
Щепкин остро взглядывает на Томина.
— Сорок шестой размер. Третий рост, — многозначи­тельно подсказывает
инспектор.
— А вас и это интересует? — спрашивает Щепкин, коротко помолчав. —
Ах, инспектор, инспектор! Если б вы сразу заговорили о женщинах, а не
морочили голову собаками, я бы... Надеюсь, Анатолий простит, что я вас
познакомлю с его пассией. Это за городом, по Калужскому шоссе... Ну да,
разумеется, от нее он и ехал, когда по­гиб, — подтверждает он, уловив
движение собеседника.
Расставшись с Щепкиным, Томин направился в лабо­раторию к Кибрит.
— Будь другом, дай чего-нибудь от головы!
— Цитрамон или анальгин? — спрашивает Кибрит, роясь в ящике.
— Шут его знает, что дашь.
— Для верности глотай обе. Стоп, тут не вода! — зас­лоняет она стакан
на столе.
Томин запивает таблетки из графина.
— Кто это тебя допек?
— Один А. П., чтоб его! Чую, надо ухватить, а ухва­тить не за что. —
Набирает внутренний телефон, слышат­ся длинные гудки. — Куда-то Паша исчез.
— По-моему, у Скопина.
— Уже на ковер? Эх, работа-работенка!.. А я, между прочим, собираюсь к
одной даме легкомысленного пове­дения.
— Пожелать успеха?
— Служебного, Зинаида, служебного! Если старичок не надул, привезу вам
пассию Артамонова! Скажи Паше, чтоб дождался, ладно?

x x x

Скопин — генерал-майор, начальник Знаменского, — отнюдь не собирался
распекать его.
— Вот такой был серьезный разговор, Пал Палыч, — резюмирует он. — И
я рекомендовал вас. Пойдете в на­чальники?
— Очень ценю доверие, Вадим Александрович...-- смущенно произносит
Знаменский и умолкает.
— Ну-ну, без реверансов. Да? Нет?
— Честно говоря, не тянет... Привык сам вести след­ствие. Люблю
докапываться до причин, искать ходы... словом, люблю свою работу, Вадим
Александрович. Дру­гой просто не мыслю.
— Кого же предложите вы?
— Да хоть Зыкова!
— Надо понимать, что Зыков работы не любит? По­этому пусть командует?
— Скопин усмехается, подловив Пал Палыча. — Предвидел, что будете
отпихиваться. Сам когда-то отпихивался... Ладно, к этому вопросу мы еще
вернемся. Теперь что касается истории Артамонова...
— Да?
Скопин достает папку из сейфа.
— Я прочел все, что вы сделали. Версий много, но не видно главной
фигуры. Артамонов не тянет на самостоя­тельного дельца, согласны?
— Согласен.
Скопин раскрывает папку на месте, заложенном ли­нейкой, заглядывает в
чьи-то показания:
— Напрасно вы откладываете прямое объяснение с Артамоновой. Как-нибудь
переживет. Может быть, откро­ется причина двойной жизни ее мужа, и тогда
разные половинки сойдутся...

x x x

Тихий, утопающий в садах загородный поселок. Непо­далеку слышен шум
шоссе.
Томин приближается к небольшому чистенькому домику.
Следом подползает и останавливается машина с тем же шофером, который
возил Томина с Знаменским в контору. Пока шофер разминается, а затем
пристраивает­ся с книгой на солнышке, Томин успевает войти и представиться.
Мы застаем его и хозяйку в провинциально-уютной комнате "смешанного"
назначения: тут и буфет с посу­дой, и трельяж, уставленный парфюмерией, и
телевизор под кружевной салфеткой. По стенам развешаны кашпо с незатейливыми
растениями и много чеканки, что броса­ется в глаза.
С тахты таращится собака — копия Абы и Фанты.
Хозяйка дома, Снежкова, молода и хороша собой, но с налетом
вульгарности. Привычка разыгрывать секс-бомбу поселкового масштаба помогает
ей сейчас не те­ряться в присутствии нежданного и неприятного для нее гостя.
— Симпатичный мальчик, жаль, не знакома, — гово­рит она, возвращая
Томину фотографию Артамонова. — Это с вами кто-то пошутил. Надо же, в какую
даль зазря проездили!
— Совсем уж зазря?
— Ну если в ином смысле... Такого интересного муж­чину грех всухую
отпускать.
— Филя, ты тоже не припомнишь?
Томин протягивает фотографию собаке, та ее равно­душно обнюхивает.
— Неблагодарное животное! Это хозяин твоей мама­ши. Соседка — та
сразу узнала, — обращается он к Снеж­ковой.
— Ой, да она рада-радешенька наклепать! Со зла, что я вон, —
оглаживает стройные бедра, — а она — во! — показывает руками нечто
бочкообразное. — И на работу мою завидует, да к тому ж Филя кур у ней
гоняет.
— А вы где работаете?
— Преподаю на курсах кройки и шитья.
— Обидно, если ехал зря... Придется показать еще одну картинку.
Снежкова беспечно взглядывает и хватается за сердце.
— Толя!.. О-о-ой...
Услышав из раскрытого окна рыдания, толстая сосед­ка вылезла на крыльцо
полюбопытствовать.
Томин вышел из дома, сел рядом с шофером.
— Минут через пятнадцать надо ехать, — угрюмо го­ворит он.
На Петровке Снежкова уже не "вамп", а напуганная и страдающая женщина.
Выплакаться не дали, ничего тол­ком не объяснили...
— Не пойму, зачем вы сначала все отрицали, Таисия Николаевна, —
говорит Знаменский.
— А если жена подослала? — она делает жест в сторо­ну Томина.
Тот сидит в уголке с видом человека, который больше ни во что не
вмешивается.
— Ну-у, частных сыщиков у нас нет... Вы давно встре­чаетесь с
Артамоновым?
— Год два месяца.
— Кто-нибудь "сосватал"?
— Нет, голоснула на шоссе, Толя подвез, ну и...
— Ясно. Скажите, что вам известно о его работе?
— О работе?.. — Женщина пожимает плечами.
— Скрывал?
— Кажется, по линии часов что-то... Управляю, гово­рит, ходом времени.
Захочу — назад пущу. Хохмил.
— А какие-нибудь побочные занятия? Приработки?
— Я ему не благоверная. Не отчитывался.
— С неблаговерными порой откровенней, Таисия Ни­колаевна.
Снежкова молчит и опять нервно пожимает плечами.
— Ну, хорошо, вернемся к дню гибели Артамонова. Пожалуйста.
— А чего еще рассказывать? — подрагивает она губа­ми. — Побыл-то
всего ничего. В четыре уже позвонил домой и засобирался.
— У вас городской телефон?
— Через восьмерку.
— Артамонов с женой разговаривал?
— Нет, не с женой... Он ее сестре звонил.
— О чем?
— Не хотел к теще идти... А эта Аля разоралась, он и поехал...
Чувствуя близкие слезы, Пал Палыч переглядывается с Томиным, тот
выходит в коридор. Дергает одну дверь, другую, бормочет с досадой:
— Разбежались!
В криминалистической лаборатории Кибрит тоже стя­гивает халат —
собирается домой. Звонит телефон.
— Да... — снимает она трубку. — Валерьянки нет, Шурик. С вами
сегодня хоть аптечку заводи!.. Хорошо, попробую что-нибудь найти.
За прошедшие минуты в тоне Снежковой появилась истерическая
агрессивность.
— Это мое совершенно личное дело! — заявляет она Знаменскому.
— Таисия Николаевна, я спросил лишь о характере ваших отношений.
— А чего спрашивать?! Чего вы от меня добиваетесь?! Сами не понимаете,
какие бывают отношения, если от жены гуляют? Я про это с мужчиной говорить
не могу!! Вообще лучше ничего не говорить! — Снежкова утыкает­ся лицом в
ладони и бурно плачет.
За ее спиной отворяется дверь, входят Кибрит и Томин. Пал Палыч жестами
просит Кибрит побыть со Снежковой, успокоить ее.
— Я вас позову, — шепчет Кибрит.
Мужчины выходят.
Когда Снежкова отнимает руки от лица, она видит на месте Знаменского
женщину.
— Вы тоже следователь?
— Нет, я эксперт. Но случайно в курсе: меня посыла­ли на место аварии
для осмотра.
— Ой... Вы Толю видели?
— Да.
— Он... сильно мучился?
— Нет, по счастью. Все случилось мгновенно... И лицо совсем не
пострадало. Он, наверно, даже испугаться не успел.
— Когда сюда ехали, видели этот поворот. Толя столько ездил, даже
поддатый... Он с закрытыми глазами мог! И вдруг... Судьба, что ли?..
— Да, странно... Как вас зовут?
— Тася. А вас?
— Зина, — с едва уловимой заминкой отвечает Киб­рит, решив не
разрушать возникшего к ней доверия Снежковой.
— Замужем?
— Замужем.
— И как у вас? — нащупывает Снежкова почву для общения.
— Ну... всяко бывает... — Кибрит предлагает собесед­нице
почувствовать себя на равной ноге. — Вы его люби­ли, Тася?
— Это трудно сказать... Наверное, любила, если реву... А другой раз
глаза бы не глядели...
Вздыхая и сморкаясь, она начинает изливать душу.
— Знаете, сперва он мне до того понравился, совер­шенно удивительно!
Чего-нибудь сделает и покраснеет, представляете? Игорька привозил. С рук у
меня не слезал, такой ребенок ласковый. Теперь вырастет — забудет... Мать,
Галина эта, раз его наказала, а он ей: Тася, говорит, лучше... А потом...
Даже не знаю, как расска­зать... Что-то ему вступило — не угодишь...
Разврата захо­телось, — почти шепчет Снежкова. — Представляете? А что я
такое могу? Я ж не какая-нибудь! Уличная я, что ли?.. Если, говорит, все
обыкновенно, то я и в законном браке имею, а ты научи меня прожигать жизнь.
Вы пони­маете? Нет, вы не подумайте, Зина, он был хороший. Если за ним что
подозревают — это неправдаТоля был очень хороший. Попроси — все отдаст.
Честно. Такие подарки дарил! А недавно вдруг мебель привез. Я даже подумала,
может, имею перспективу. Не к жене привез — ко мне. Дом обставляет...
Господи, как его угораздило на том повороте?!
Во время разговора Знаменский и Томин топчутся в коридоре. Из кабинета
появляется Кибрит, кивает Пал Палычу: можешь допрашивать.
Знаменский уходит к себе.
— Я сейчас, Паша, — говорит Томин. — Что ска­жешь? — спрашивает он
у Кибрит.
— Ничего.
— За двадцать минут ничего?
— Шурик, тайна исповеди!..
Снежкова успокоилась и стала словоохотливей. Уви­дев на столе чемодан,
она с грустью говорит:
— Толя часто с ним ездил, служебные документы носил.
— Вы их видели?
— Зачем мне их смотреть?
— Таисия Николаевна, женщины ведь наблюда­тельны.
— Ну?
— Как вам кажется, Артамонов приезжал прямиком из города? Или
заворачивая еще куда-то в округе?
— Трудно сказать, — отвечает Снежкова после разду­мья. — Но чего ему
в округе делать?
— А часто он звонил от вас? На службу или друзьям?
— Нет, только жене: "Галочка, задержусь, работаю с Климовым". Я после
шутила: приезжай, говорю, работать с Климовым, я соскучилась.
Знаменский с досадой убирает в сторону чемо­дан, вошедший Томин
понимает, что допрос почти бесплоден.
— Вам не случалось бывать у знакомых Артамонова или принимать их у
себя?
— Привозил одного старика как-то. Не помню, как зовут.
— Плешивый и носатый? — полувопросительно встав­ляет Томин, имея в
виду владельца Абы.
— Да. И еще Антона. Это уже весной. Друг его. Тоже знаете?
Пал Палыч и Томин оживляются при имени Антон.
— Пожалуйста, все, что припомните.
— Ну, Толя заранее сказал, что будет гость, и давай, мол, постарайся
встретить на высшем уровне. Хорошо, у соседки свинья опоросилась. Пришлось
кланяться. Сдела­ла я молочного поросенка заливного, пальчики обли­жешь.
Парад, конечно, навела...
Воспоминание относится к разряду приятных, и Снежкова погружается в
него с удовольствием.
...За празднично накрытым столом сидят Артамонов и Бардин. Звучит
музыка. Прифранченная хозяйка играет глазами и мечется между кухней и
гостями. Бардин холод­новато любезен, его забавляют старания Артамонова
про­извести впечатление.
— Как тебе Тася?
Бардин улыбается Снежковой, та, прервав хлопоты, ждет оценки.
— Красивая женщина, хорошая хозяйка. Чего еще желать?
— Благодарю за комплимент, — воркует Снежкова. Бардин представляется
ей весьма привлекательным муж­чиной.
— Валяй, соблазняй его, валяй! — смеется Артамонов и подталкивает ее
к шурину.
— Попозже, — обещает Снежкова.
— Сначала гарнитур посмотрим, — решает Арта­монов.
Хозяйка отпирает им комнату, загроможденную до­рогим кабинетным
гарнитуром. Мебель просто составлена сюда, книжный шкаф без книг, письменный
стол без единой бумажки.
Артамонов с победоносной ухмылкой плюхается в кресло.
— Сила?
— Зачем тебе?
— Ну... красиво, приятно. Посижу, о чем-нибудь по­думаю.
— Подумать тебе полезно, — со скрытым раздражени­ем роняет Бардин...
— Я слушаю, Таисия Николаевна, — прерывает Пал Палыч воспоминания
Снежковой.
— Знаете, Толя чувствовал свою гибель! — вдруг вы­паливает она. —
Такой был тоскливый и никак не хотел ехать! Перед дорогой он зашел в
кабинет...
...На диван брошены плащ, шляпа и пресловутый чемодан. Артамонов
бесцельно бродит по комнате, отре­шенно разглядывая пустые полки и голый
стол, трогает пальцем верхнюю доску шкафа.
— Неизвестно, откуда пыль, — бормочет Снежкова. Прислонясь к косяку,
она наблюдает за Артамоновым. Тот садится в кресло, подпирает голову кулаком
и зас­тывает.
— Толюшка! — не выдерживает женщина. — Ну чего ты так переживаешь?!
— Не мешай. Я думаю о жизни.
От непривычности ответа Снежкова теряется...
— Я, говорит, думаю, — повторяет она теперь Зна­менскому и Томину. —
"Не мешай думать", понимаете? Он предчувствовал! Он как знал!
— Умоляю вас не плакать! — вскакивает Томин. — Поговорим о другом.
Вот вы познакомились. Кстати, где? Голосовали ближе к городу или уже
недалеко от поселка?
— А при чем поселок? Я к тете ездила в Сосновку. Это по Киевскому. На
возвратном пути Толя и подвез.
— Он был с чемоданом? — спрашивает Знаменский. Оба настороженно ждут
ответа.
— Да, спереди в ногах мешался. ("Заладили с этим чемоданом", — думает
она в раздражении).
Наутро после допроса в кабинете Знаменского прово­дится опознание. Как
положено, вместе с двумя другими мужчинами того же примерно возраста и
комплекции Снежковой показывают Бардина.
— Знаете ли вы кого-либо из этих людей? — обраща­ется Пал Палыч к
Снежковой.
— Да, в середине — Антон.
"Зачем нужна столь официальная процедура? — дума­ет она. — Может
быть, она чревата опасностью для обхо­дительного, любезного Антона?" И,
глядя на него с неловкостью, Снежкова добавляет:
— Извините...
— Пожалуйста, Тася, пожалуйста, — иронически улы­бается тот.
Звонит городской телефон.
— Минуточку, — говорит Пал Палыч в трубку и кла­дет ее на стол.

x x x

Артамонова позвонила Знаменскому из дому, по на­стоянию сестры. И
теперь объясняет следователю причи­ну своего звонка. Прижав трубку к уху,
Артамонова ждет, пока Пал Палыч освободится.
— Товарищ Знаменский?.. Это Артамонова. Простите, что мешаю, но каждый
день неизвестности — для меня мука!.. Приедете?.. — Предложение
Знаменского неожи­данно. — Нет, пожалуйста, раз вы считаете... Я немного
нездорова, застанете в любое время. До свидания.
— Сюда?! — всплескивает руками Бардина.
— Да.
— Галочка, только не пугайся, это, наверно, с обыском.
Артамонова своим характерным жестом вскидывает руки к вискам.
— Боже, до чего я дожила!
— Где у тебя фотографии, письма? Я унесу, чтобы не рылись. Хоть это!
— Нет, Аля. Пусть обыскивают! Мне прятать нечего.
Бардина понимает, что ей надо как-то подготовить сестру.
— Галочка, родная... — начинает она, терзаясь тем, что предстоит
выговорить. — Это ужасно, но я наконец должна тебе рассказать кое-что...
Лучше уж я...

x x x

— Весьма пышная церемония, — улыбается Бардин, оставшись после
опознания с Пал Пальнем. — И велика вам радость, что Толя возил меня к
своей бабенке?
— Возил, между прочим, на "Волге", показывал до­рогую мебель и так
далее. Следовательно, вы знали о его второй, тайной жизни.
— Хм... Один — ноль.
— И безусловно догадывались, что дело не чисто. Человек вы неглупый,
бывалый.
— Даже сиделый, — замечает Бардин, поняв, что Пал Палычу известно о
его судимости.
— Да, не скрою, поинтересовался вашим прошлым.
— И представляете, что я за фрукт, — это звучит в вашем голосе.
— Разубедите, если не так.
— Хорошо, — помолчав, соглашается Бардин и, решившись, рассказывает
уже без понуканий. — Зало­жили меня тогда собственные коллеги. Два резвых
мо­лодых человека сдали органам. Я был слишком силь­ный конкурент. Но я
успел сесть, когда за валютные операции еще давали два года. Пока за
проволокой — казалось ужасно много. Но едва приехал домой — указ: до
высшей меры. И читаю в газете, что те резвые молодчики пошли под вышку.
Представляете, что я чувствовал?
— Надеюсь, не только злорадство?
— Что вы! Готов был благодарить за прежнюю под­лость! Решил:
стопСудьба подарила жизнь — но четко предостерегла. Не скажу, что я
суеверный, но мистичес­кое было ощущение. Да... Ну, вспомнил свое
музыкальное образование, пристроился работать, женился. Теперь вот средней
руки организатор в области легкой музыки. Как валютчик был гораздо
талантливей. Но зато на каком боку лег, на том и просыпаюсь.
— Ладно, верю. Но тогда я спрашиваю вас, спраши­ваю человека, который
со всем этим покончил: зачем вы меня путали разными баснями?
— Старый служака, что вел мое дело, твердил клас­сическую фразу:
"Следствию все известно, советую при­знаться". Сейчас следствию, видимо,
почти ничего не известно, и все равно советуют признаться... — Бардин
говорит скорее грустно, чем насмешливо. — Вы не учи­тываете одного
обстоятельства, Пал Палыч. В происходя­щей драме центральное лицо — не я,
не вы, не погибший Толя, а его жена, Галина. Вам — служба, мне — семейные
неприятности. Над ней же в буквальном смысле разверз­лось небо! Не встречал
человека, настолько помешанно­го на честности и долге. Обычной женщине
стыдно, скажем, не иметь модного пальто. Галине стыдно иметь что-нибудь,
чего у других нет!
— А чем плохо?
— Скучно! Я к ней очень привязан — выросла на глазах. Но скучно.
Ходячая добродетель.
— Она знает про вашу судимость?
— К сожалению.
— И не верит в ваше перерождение.
— Она верит, что горбатого могила исправит. — В его тоне застарелое
раздражение. — Думаете, мы с Алей сочинили про находку в расчете на
какое-то там вознаг­раждение? — Он машет рукой. — Да Галина и не взяла бы
ни за что! Чужие деньги. Но... ее надо понять. Смерть, похороны — это она
перенесла стоически. Выходит, с одной стороны, — железный характер. А в то
же время ее свалить ничего не стоит. Расскажи я про Анатолия всю правду —
сразу, и неизвестно, где потом искать: в пси­хушке или под трамваем! Так что
мы больше Галине голову морочили, не вам. Чтобы на тормозах, понимаете? К
тому же надо было чем-ничем сдвинуть ее с идеи, будто я свернул на старую
дорожку и Анатолия потянул.
— Давайте поближе к протоколу.
Бардин кивает.
— Значит, так. Узнав об аварии, я объяснил своей жене вероятное
происхождение обнаруженных денег. Она, естественно, ничего не подозревала.
— Совсем уж ничего?
— Только то, что Толя погуливает, — твердо говорит Бардин. — Ей и
того хватало, чтобы волчицей рычать... Так вот, мы взвесили возможную
реакцию Галины Артамоновой — и изобрели историю с находкой.
Знаменский коротко записывает.
— Но вы еще прежде сымпровизировали заем на ка­тер, — напоминает он.
— Сами спровоцировали, Пал Палыч, — усмехается Бардин. —
Притворились простачком, грех было не по­пробовать. Я только с суммой
ошибся, а так-то Климов — лакомый кусок, чтобы отманить следствие в
сторону.
— Вы имеете в виду его приятеля Муромского?
— Раскопали? Обидно, что не увлеклись этой версией. Вы бы в ней увязли
как в болоте!
— Потому и не увлеклись. О Муромском вы слышали от Артамонова?
— Ну да. Климов — Толе, Толя — мне.
— Сколько усилий, чтобы пощадить нервы своей род­ственницы!
— Есть ехидное подозрение, если позволите... Вы тоже щадите ее нервы?
— Следственная хитрость, — парирует Пал Палыч. — Да?.. — берет он
трубку зазвонившего телефона. — Еще тут, Саша, заходи, — приглашает он
Томина.
— Антон Петрович, а не проще ли было удержать Артамонова, чем теперь
вот...
— Прошляпил. Несколько месяцев был на гастролях, вернулся, вижу: глаза
в разные стороны. Раньше, правда, проскальзывало: серое существование и
ничего не имею, другие берут от жизни. Явно с чужого голоса, я не придавал
значения. Конечно, поговорили. Объяснил ему, что он не создан для коммерции,
тем более с Галиной под боком. Попусту. Уже понесло.

x x x

В ожидании приезда Знаменского между сестрами про­исходит тяжелое
объяснение.
— Не могу понять, — шепчет Артамонова уже в изне­можении от всего,
что пришлось услышать.-- Как — вторая машина?
— Новая, Галочка, "Москвич" в гараже стоит целехонький... — Бардина
всхлипывает. — И никто с Толей не ехал. Вещи в машине были его собственные.
Некоторое время обе молчат. Артамонова сидит на­пряженно, крепко
ухватившись за подлокотники, будто кресло вот-вот уплывет из-под нее.
— Все время притворялся... лгал... Он же не был та­кой... раньше...
Добрый... веселый... Он хороший был, Аля... Нет, я не понимаю... Помнишь,
как мы первый раз поехали на "Москвиче"?
— Позапрошлым летом, — сквозь слезы отзывается Бардина.
— Да, — шепчет Артамонова, — позапрошлым летом.
...Это был для Артамонова день торжества, день сбыв­шейся мечты: его
горбатенький "москвичек", возрожден­ный из груды лома, резво и полноправно
катил по улицам города.
— Ты замечаешь, как берет с места? — спрашивал. Артамонов сидевшего
рядом Бардина. — Замечаешь?
— Мм, — одобрительно мычал тот, чтобы не омрачать Анатолию
лучезарного настроения.
— Теперь я буду тормозить, обрати внимание... Сила?
— Толька, я не автомобилист!
— Но ездишь же ты в такси, например. Неужели не видишь разницы?
— Вижу, — засмеялся Бардин. — В такси коленками не упираешься...
— А, перестань! Это все, — Артамонов пренебрежи­тельным жестом обвел
поток машин, — по сравнению с моим "жучком" — дрянь, будь уверенЗаводская
сборка, скорей-скорей, колеса крутятся и ладно. А у меня, Анто­ша, ручная
подгонка, предел точности. Не мотор — хронометр!
Пока Артамонов хвастался машиной, сестры на зад­нем сиденье забавляли
Игорька.
— Как ему — нравится машина? — спросил Арта­монов.
— Улыбается, — весело ответила жена.
Артамонов нашел местечко на стоянке, все вышли и направились к воротам
парка.
Артамонов раз-другой оглянулся на ходу полюбовать­ся "жучком". Нет,
безусловно, всякие там "Жигули" и "Волги" меркнут рядом с его сокровищем!..
В парке буйно цвели клумбы, дети толпились вокруг аттракционов.
— Эх, — сказал Артамонов, минуя мужчин, сгрудив­шихся возле пивного
ларька, — теперь уже и кружечку не пропустишь: за рулем! — Но прозвучало
это не сожалею­ще, а, напротив, блаженно...
Вертелась детская карусель, визжали малыши, проно­сясь на лошадках мимо
ожидающих за оградой мам и бабушек. На руках у Артамоновой таращился Игорек,
завороженный пестрым зрелищем.
И вдруг скрежет, вращение замедлилось. Карусель остановилась.
— Слазьте, ребята! — возник откуда-то дюжий му­жик. — Поломка!
Ребятишки слезать не хотели, те, кто ждал своей очереди, галдели, не
желая расходиться. Кто-то из взрос­лых потребовал вызвать техника.
Артамонов нырнул под ограду и направился к "кару­сельному начальству".
О чем-то они там заспорили, му­жик замотал головой, но потом все же допустил
добро­вольного ремонтника к механизму.
— Дяденька пошел чинить? — спросил Артамонову тоненький голосок.
— Да, — улыбнулась та.
— А он починит?
— Починит.
И действительно починил. Разве мог он видеть чье-то огорчение в такой
счастливый для себя день?
Снова кружилась карусель и радовалась детвора. Арта­монова ласково и
спокойно смотрела на мужа, оттирав­шего запачканные руки.
Как все было хорошо!..
И как теперь все ужасно...
— Зачем?.. Зачем?.. Зачем?.. — повторяет Артамонова в пространство.
— Ну зачем же?! Хоть бы спросить...
— Аля, когда началось... все это? — глухо произносит она, помолчав.
— Года полтора назад, — тяжело выдавливая слова, говорит сестра.
— И ты знала?!
— Ничего я раньше не знала! Я бы ему глаза выцара­пала! Антон уже
после аварии сказал.
— Но Антон знал! И ни слова?! Аля, этому нет назва­ния!..
В кабинет Знаменского входит Томин.
— Как вы только разыскали несравненную Тасю? — говорит Бардин,
здороваясь. Он оборачивается к Пал Палычу и вздыхает: — Самое смешное, что
все это было абсолютно ни к чему. Очень любил жену, сына. Вкусы
непритязательные. Вообще простецкий, славный парень. Ему бы пахать или
слесарить... Я когда-то летал ужинать в город Ереван и умудрялся получать
удовольствие! На то нужен особый склад. А Толя рожден для мирных, здоро­вых
радостей... В последнее время уже понял, что живет "на разрыв". Еще бы
немного — и мог образумиться. Жаль, не успел.
— Откровенный разговор? — спрашивает Томин.
— В таких пределах, — отзывается Знаменский, пере­давая ему протокол
на одном листе, пробежать кото­рый — минутное дело. — Возникают вопросы?
— Два совсем маленьких, — невинно подыгрывает Томин. — Кто впутал
вашего шурина? И во что впутал?
Бардин, стреляный воробей, сдержанно улыбается.
— Рад бы ответить!
— Антон Петрович! — укоризненно восклицает Зна­менский.
— Что поделаешь. Толя был слабовольный, да, но надежный парень, не
трепло. Сочетание этих качеств, вероятно, и привлекло, понимаете?
Томин готов отпустить сердитое замечание, Знаменс­кий останавливает его
жестом.
— Напомню одну мелочишку, Антон Петрович. Когда мы впервые обсуждали
аварию на шоссе, вы поинтересо­вались: по дороге туда или обратно? Узнали,
что обрат­но, и тотчас смекнули — крупная сумма!
— Да? — машинально роняет Бардин.
— Да. А я смекнул, что товарищ Бардин, стало быть, в курсе.
— В самых общих чертах, Пал Палыч. Наверняка не больше вашего.
Насколько понимаю, через Анатолия про­ходила туда документация, обратно —
деньги. Какая-то шарашка в области.
— По Киевскому направлению? — нажимает Томин.
— Да, кажется.

x x x

Однокомнатная квартира Артамоновых. Тут чисто, прибрано, немного голо.
Обстановка до аскетизма проста. Комнату "утепляет" лишь детская кроватка, да
горка игрушек на столике у окна. Единственное украшение стен — десятка два
образцов чеканки разных размеров. Знаменский их задумчиво рассматривает,
ожидая возвра­щения хозяйки, которая умывается в ванной.
Первый этап разговора уже состоялся, и ее худшие опасения окончательно
подтвердились.
Артамонова входит в сопровождении собаки.
— Простите... минутная слабость.
— Вы увлекаетесь чеканкой? — Пал Палыч старается не выдать
заинтересованности.
— Толе нравилось. С прошлого года начал собирать... Можно не
развлекать меня светской беседой. Я действи­тельно взяла себя в руки. — Она
напряжена, натянута до звона, но голос ровный, глаза сухие.
— Галина Степановна, случалось, что муж работал дома с документами?
— Иногда приносил и что-то заполнял по вечерам. Раза два в месяц.
"Два раза в месяц выдают, например, зарплату..." Пал Палыч машинально
берет поролоновую игрушку, сжимает и следит, как она принимает прежнюю
форму. Артамоновой чудится невысказанный вопрос.
— Игорек у Аллы. Она опасалась обыска, ребенок мог испугаться. Вы
будете делать обыск?
— Если ваш муж хранил какие-нибудь бумаги... то я бы посмотрел, с
вашего разрешения.
— Письменного стола у него нет. Верстачок — вы ви­дели — и
инструменты. — Она достает из шкафа две небольшие коробки. — Здесь
семейные фотографии, здесь справки и квитанции... Еще вот, — поверх коробок
ложится небольшая пачка поздравительных открыток и писем, перевязанная
шнурком. — А это я нашла за кни­гами.
Знаменский берет протянутый бумажник, бегло про­сматривает содержимое и
возвращает: ничего важного.
— Когда в квартире был ремонт?
Артамонова не отвечает, делая досадливый жест.
— Извините, — настаивает Знаменский, — но вопрос о ремонте имеет
вполне определенный смысл: свежие обои и побелка могут скрывать следы
тайников.
— Ремонтировали в семьдесят восьмом, как въехали.
— А позже муж что-нибудь переделывал?
— Собирался оборудовать кухню. Но потом все мень­ше бывал дома и...
Знаменский понимающе кивает.
— Не планировал он сменить место работы?
— Н-нет. Очень вымотался, пока был техником-смот­рителем. Не умел
поддерживать дисциплину и работал за всех. Водопроводчик запил — Толя сам
чинит краны. Кто-то в котельной прогулял — Толя бегает включать подкач­ку.
Каждые четыре часа, круглые сутки. Говорил уже: мечтаю сидеть на стуле. Даже
поступил на заочные курсы счетоводов.
— И кончил? — оживляется Пал Палыч.
— Кончил.
"Значит, знаком с бухгалтерским учетом. Не это ли объясняет его функции
в шарашке?" — думает Пал Палыч.
— Сядем, Галина Степановна?
— Пожалуйста, садитесь. Мне легче стоя... — Она к чему-то готовится.
— Мне надо спросить: Толя нанес стране материальный ущерб?
— Ну... в подобных случаях без ущерба не бывает.
— Мой долг — возместить, насколько возможно. Я буду выплачиватьБрать
дополнительную работу и вно­сить государству. Нужно написать заявление?
Пал Палыч смотрит на нее в замешательстве. Женщи­на говорит безусловно
серьезно и искренне. Есть вещи, которые нельзя имитировать.
— Вряд ли это справедливо по отношению к вам и к сыну, — произносит
он после изрядной паузы.
— Для меня это вопрос чести и самоуважения!
Артамонова работает секретаршей. Оплотом всех ее планов служит пишущая
машинка, стоящая тут же в ожидании, когда ей придется трещать вечера и ночи
напролет, чтобы "смыть позор" и "возместить ущерб".
Наивно? Пожалуй. Даже немного комично. Но по су­ществу? Скучноватая
"ходячая добродетель" в экстремальной ситуации обернулась готовностью к
подвижни­честву во имя своего символа веры. И то, что до сей поры
настораживало Пал Палыча, — ходульность фраз, излишний пафос — становится
понятным; возникает сердечность, которой недоставало в его общении с
Артамоновой.
— Стране не нужно, чтобы вы приговаривали себя к каторжным работам! —
говорит он и, видя, что та поры­вается возразить, придает голосу строгость:
— Оставим идею искупления, Галина Степановна. Следствие про­должается, и
пока наша общая задача довести его до конца!
Артамонова, притихнув, ждет.
— Мы ищем в окружении Анатолия того человека, который втянул его в
темные дела. — Увидя, как женщи­на сжалась, он добавляет: — Бардина можете
вычеркнуть.
— Та женщина... вы ведь знаете? Если она требовала денег, она могла
толкнуть... Толя любил ее? — Вопрос вырывается помимо воли.
— Нет. Она в общем-то немного для него значила, эта женщина. Анатолий
изменял не столько вам, сколько себе. Понимаете?
Знаменский снова возвращается к чеканке, разгляды­вает. Снимает, чтобы
проверить, нет ли на оборотах товарных ярлыков. Аккуратно вешает обратно.
— Мне пора, Галина Степановна. До свидания.
— До свидания... — Она не ожидала, что все так быст­ро кончится.
Знаменский на площадке дожидается лифта. Вдруг отворяется дверь.
— Пал Палыч!
Выдержка оставила женщину. Она едва владеет собой, говорит с паузами:
— Вот вы... вы знаете жизнь, реальную... Скажите, была я права? Толя
называл меня "вечная пионерка"... Я с ним теперь все разговариваю,
разговариваю... ночи на­пролет, чтобы понять... Все спрашиваю и спрашиваю.
Иногда мне кажется, я его слышу, он говорит... ужасные вещи. Если бы не твои
железные принципы... ты по уши в иллюзиях... Если бы не ты, я не убегал и
был бы жив. Может быть, — переходит она на шепот, — я неверно жила и
думала? А правы те... другие?..
Знаменский молчит. Он может сказать, что все слу­чившееся с Артамоновым
— аргумент ее правоты. Но назидательные слова здесь не к месту.
— Нет, не надо! — отшатывается Артамонова. — Я должна сама... все
решать сама!
Пал Палыч молча наклоняет голову и осторожно прикрывает красиво обитую
дверь квартиры.

x x x

Туго движется расследование, ох, туго! Вот Кибрит беседует с
председателем совета, утверждающего ассор­тимент художественно-прикладных
изделий.
Кабинет его сочетает черты административного стиля с небольшой
выставкой образчиков продукции: керами­ка, дерево, чугунное литье, плетенье
из соломки. Предсе­датель передает Кибрит четыре металлические пластины с
заурядной чеканкой, на которых болтаются круглые сургучные печати УВД.
— Возвращаю в целости.
— И что скажете?
— Наше производство. Месяц назад партия пошла в торговую сеть. Сюжет,
пожалуй, не из лучших, но как декоративное пятно в интерьере... — Он
отставляет че­канку на край стола и прищуривается.
— Нас волнует не столько сюжет, сколько возмож­ность махинаций вокруг,
— усмехается Кибрит.
— Комбинат чист! Недавно закончилась комплексная ревизия — полный
ажур. Если обещаете вернуть, дам экземпляр акта.
— Вернем. Еще меня просили узнать: этот цех, — ока указывает на
чеканку, — не в области?
— В городе.
— А за городом есть у комбината склады, базы, фи­лиалы?
— Нет, все здесь...
Эти же не оправдавшие надежд Пал Палыча экземп­ляры чеканки лежат на
столе в следственном кабинете. В сборе вся троица.
— А все-таки! Ладно, что понавешаны дома. Ладно, у любовницы. Но на
кой шут вез еще в машине четыре штуки? Причем одинаковые и без торговых
ярлыков!
— Ну, купил и вез, — возражает Томин. — Может, он их дарил. С
подарков всегда цену сдирают.
— Если купил для подарка — в магазине завернули бы в оберточную
бумагу, а не в газету.
— А какая газета?
— "Сельская жизнь" от двадцать пятого мая, — уточ­няет Кибрит.
— "Сельская жизнь"... Кстати, о селе. Мне не присни­лось, что ты брала
пробы грунта с колес?
— Я с этими пробами уже людей замучила, Шурик! Сначала ведь
ориентировались на Калужское шоссе. Ну и никакого толка. Если же танцевать
от Киевского, то есть одно похожее место.
— И скрываешь от следствия! — обрадованно воскли­цает Пал Палыч.
— Нет, рассказываю, но перебивают.
— Молчим, — смиренно складывает руки Томин.
— Только не ждите чудес! В грунте обнаружилась при­месь химиката,
который употребляют в борьбе с дубовым шелкопрядом. Районный лесопатолог
участ...
— Кто?
— Лесопатолог, Шурик. Лесной врач. Он участвовал в экспертизе и
начертил примерную схему. — Кибрит дос­тает из папки лист машинописного
формата. — Вот смот­рите: шоссе. Это лесной массив, который в прошлом году
обрабатывали с самолета. До него километров семь. — Она обводит большое
заштрихованное пятно, вытянутое вдоль шоссе. — Здесь поле и сосновая роща.
А вот проселочная дорога. — Кибрит показывает направление,
пер­пендикулярное шоссе.
— Через рощу, через поле в зараженный массив? — прослеживает Пал
Палыч дорогу. — А дальше?
— Дальше — увы! После дубняка она разветвляется, след потерян.
— Единственная дорога на этом участке? — перепро­веряет Томин.
— Единственная проезжая для легковушек.
— Ага... Тогда здорово, братцы! Мы знаем место, где деньги выехали на
шоссе!
— Но откуда выехали?.. Надо прикинуть на карте этот поворот и радиус
поиска. Придется отрабатывать объект за объектом: поселки, предприятия...
Томин вскидывается.
— Ох, долго! Пока мы набредем на ту шарашку, ее по кирпичику разнесут.
Время, Паша, время!
— Что ты предлагаешь? Не вижу, кого еще допраши­вать и о чем. Связи
Артамонова не доработаны.
— Нет у него больше связей! — в сердцах восклицает Томин. — Копай
вглубь те, которые есть!
— Без драки! — вмешивается Кибрит.
Томин переходит на вкрадчивый тон.
— Слушай, Паша, предложу-ка тебе одного старичка. По профессии
часовщик. Когда стал прихварывать, уст­роился завтехотделом в контору по
ремонту часов. Три года на пенсии. Очень прелестный старичок!
— Чем?
— Во-первых — А. П. Во-вторых, имеет собачку, род­ную дочь
артамоновской Фанты.
— А, опять ты с Щепкиным!
— Опять. Купи, Паша, недорого отдам!
— Пал Палыч, берегись, — шутя отговаривает Киб­рит. — Сплавляет
лежалый товар.
— Лежалого не берем.
— Начальник, обижаешь! Нет, серьезно. Он за свои семьдесят пять лет ни
разу не привлекался. Но, думаю, и участвовал и состоял. Вперемежку с часовым
делом нема­ло крутился в артелях, знакомства могли сохраниться — ого-го!
Мне он понравился с первого взгляда.
— Тебе много кто нравился, — припоминает Киб­рит. — И обойщик
дверей, и шурин, и какой-то еще беглый на даче.
— Саша, допустим даже, что все на свете ему извест­но. Дальше?
"Присаживайтесь, пожалуйста, товарищ Щепкин, — говорю я. — Будьте любезны,
просветите. Нам надо бы узнать следующие фактики". Или как?
— Нет. Будьте любезны, товарищ Щепкин! — Томин произносит фразу с
категорической, не допускающей возражения интонацией. — Не на цыпочках, а с
ходу, прыжком! Не "надо узнать", а "мы знаем"! Чем мы рискуем, в конце
концов?Твоя чеканка, Зинин поворо­тик и мой старичок. Ну? Идет?

x x x

Положив руки на набалдашник антикварной трости, Щепкин, элегантный
старый джентльмен, скептически наблюдает за разыгрываемым перед ним
спектаклем.
Пал Палыч и Томин тщательно отрепетировали ре­шающий "прыжок". Они
очень заняты и пока не обраща­ют на Щепкина ни малейшего внимания.
— Оформи в срочном порядке! — Знаменский переда­ет Томину некий
бланк.
— Понял, — серьезно отвечает тот, вынимая из порт­феля запечатанную и
опломбированную картонную ко­робку. Он водружает ее перед Знаменским. — Я
пару звоночков, не возражаешь?
Пал Палыч делает великодушный разрешающий жест. Томин пристраивается
так, чтобы видеть Щепкина в профиль, придвигает телефон и несколько раз
набирает внутренний номер.
— Занято и занято! — ворчит он и отстраняет трубку от уха, чтобы были
слышны короткие гудки.
Возясь с телефоном, он наблюдает за Щепкиным. Его задача уловить,
какова будет реакция на содержимое коробки.
А Пал Палыч целиком поглощен ее распаковывани­ем. Вооружился ножницами,
разрезает веревочки, не­спешно снимает печати. Достает из коробки плотный
опечатанный пакет. Сосредоточенно вскрывает его и стопкой выкладывает на
стол чеканки, изъятые из ма­шины Артамонова.
Процедура с распломбированием и распечатыванием невольно вызвала
внимание и некоторую насторожен­ность Щепкина. А поскольку следователь на
него не смот­рит, будто забыл, то самоконтроль у старика ослаблен, и при
виде чеканки он на мгновение меняется в лице. Томин это засекает. И когда
Знаменский, убрав со стола всю тару, оборачивается к нему, Томин кладет
трубку и подмигивает: сработало!
Пал Палыч усаживается против Щепкина и спраши­вает весело и напористо:
— Как вам нравятся эти изделия, Алексей Прокопыч?
— Я к подобным штукам равнодушен, — неторопливо откликается Щепкин.
— Даже если ехать по Киевскому шоссе? И потом свернуть налево? — с
расстановкой говорит Знаменс­кий. — Мимо деревни Сосновка?
Чувствуется, что вопросы бьют в цель, но старик крепится.
— Нет, — говорит Щепкин, точно от него и впрямь ждали художественной
оценки. — У меня другие эстети­ческие критерии. Я часовщик.
— Но с большим опытом организации всяких артелей и тэ дэ. Не так ли?
— наступает Пал Палыч.
То, что Щепкин подчеркнуто пропустил мимо ушей вопрос о дороге мимо
Сосновки, лишь подтверждает, что Знаменский и Томин "взяли след".
Упоминание артелей Щепкина не радует.
— Ну и что? — с неприязнью произносит он.
— Констатация характерного факта. Не менее характер­но, что вы
проигнорировали мой предыдущий вопрос. Это психологическая ошибка, Алексей
Прокопыч. Если б вы не поняли его подоплеку, то непременно задали бы
встречный вопрос: при чем тут Киевское шоссе и какая-то деревня?
— Что еще за подоплека? — уже напряженно спраши­вает Щепкин.
— Хотя бы эта! — весело отвечает Знаменский и по­стукивает по столу
конвертом с надписью "А. П.". По нему не скажешь, что он выложил последний
козырь. Напротив, впечатление, будто в запасе имеется еще не­мало улик
против Щепкина.
— Не к лицу нам с вами в кошки-мышки играть, Алексей Прокопыч.
Взрослые же люди!
— Считаете, вы меня обложили? — вскипает Щепкин и стукает тростью об
пол. — Изобличили? Да чтобы так со мной разговаривать, молодой человек, вам
еще носом землю пахать и пахать!.. Минутку, — останавливает он сам себя и
щупает пульс. Движение привычное, даже не надо следить по часам, чтобы
различить учащенность и пере­бои. Щепкин долго смотрит в окно, отвлекаясь и
посте­пенно возвращая себе душевное равновесие.
Знаменский и Томин переглядываются, но не нару­шают молчания.
Оторвавшись наконец от окна, Щепкин возвращается к прерванной фразе, но
тон у него теперь спокойный, даже философски-юмористический. Он как бы
выверяет его по внутреннему камертону, если реплика не соответ­ствует
"стандарту", Щепкин повторяет ее иначе — по­правляет себя.
— Да-а, молодые люди, пахать бы вам и пахать носа­ми... Но — ваше
счастье: мне категорически запрещено нервничать. Прописаны положительные
эмоции и юмор. Как-никак два инфаркта — это обязывает... Вдруг что-нибудь
да и выйдет у двух энергичных молодых людей! — добавляет он спокойно и
снисходительно. — Очень вред­но тревожиться. Мой доктор сочинил мудрую
присказку на аварийный случай: "На кой бес мне этот стресс". — И он
повторяет на разные лады: — "На кой бес мне этот стресс?", "Ну на кой бес
мне этот стресс!.." — Щепкин гипнотизирует себя, улыбается и констатирует:
— Все в порядке. Итак, по-дружески и по-деловому. Я облегчу жизнь вам, вы
— мне. Драгоценный остаток моей жизни.
— Давайте не торговаться! — твердо заявляет Томин. — Неподходящее
место.
— Храм правосудия? — Щепкин смеется. — Ах, инс­пектор, вы еще верите
в свое дело на земле? Люди всегда будут стараться обойти закон.
— А другие будут за него бороться.
Старик легко соглашается:
— Верно, диалектика жизни. И, смешно, ситуация вынуждает меня вам
помочь. Хотя ничего бесспорного против меня нет. Только — подаренный щенок.
Пал Палыч, сейчас какое веяние: собачка — смягчающее обсто­ятельство или
отягчающее?
— Смягчающее. По крайней мере, с моей точки зрения.
— Вот с этим человеком я буду разговаривать! Так-то, инспектор!
Друзья разыгрывают классический дуэт на допросе: один жесткий, другой
мягкий. Мягкий при этом достига­ет большего, чем в одиночку.
— Ближе к делу, а? — предлагает Томин.
— Торопиться тоже вредно! — Щепкин прислушива­ется к произнесенной
фразе: не позволил ли себе рассер­диться на нетерпеливого инспектора? —
Торопиться вред­но, но и спорить вредно, — рассуждает он. — Беда... Так
вот, Пал Палыч, очень скромно: я хочу вернуться сегод­ня домой, а в
дальнейшем умереть у себя в постели под присмотром любимого доктора. В
камере душно, жестко и посторонние люди... За меня: чистосердечное
признание, собачка, почтенный возраст, два инфаркта и куча прочих тяжких
недугов.
— Приплюсуйте сюда щедрость! — решительно гово­рит Томин.
— То есть?
— Добровольно отдайте незаконно нажитое!
— Почему он такой мелочный? — спрашивает Щеп­кин у Пал Палыча.
— Боюсь, он прав.
— Отдать ни за что ни про что? Помилуйте, это грабеж! Нет-нет!
Впрочем... На кой бес? На кой бес... А, будь по-вашему, пропади оно
пропадом! — Старику труд­но остаться равнодушным, и он снова устремляет
взгляд в окно. — Здоровье всего дороже...
Знаменский прерывает паузу.
— Где можно получить документы о состоянии ваше­го здоровья?
Щепкин достает справки — они предусмотрительно приготовлены и сложены
в небольшой изящной папочке.
— Вверху телефоны для проверки, — поясняет он.
Томин заглядывает через плечо Пал Палыча в папку. Брови его ползут на
лоб.
— Богатейший ассортимент! И все без липы?
— Увы. Честно приобрел на стезях порока и изли­шеств... Я пожил со
смаком, инспектор! — добавляет он, зачеркивая горечь последних слов. — Все
имел, всего отведал!
— Доложу прокурору, — говорит Знаменский, кончив проглядывать
медицинскую коллекцию Щепкина.
— И объясните: чтобы дать показания, мне нужно дожить до суда. Это и в
его интересах.
Пал Палыч убирает в сейф чеканку и папку со справ­ками. Кладет перед
собой бланк протокола допроса и берется за авторучку.
— Стол накрыт, признаваться подано! — возглашает Томин.

x x x

После допроса Знаменский и Щепкин едут в машине по Киевскому шоссе. Они
на заднем сиденье, рядом с шофером — сотрудник УБХСС Орлов.
— Вредна мне эта поездка, — вздыхает Щепкин. — Никитин человек
невыдержанный, могу нарваться на оскорбления. А денежки пока у меня. Нужные
сведения у меня. Вы, Пал Палыч, должны меня беречь как зеницу ока. Пушинки
сдувать!
— Да-да, — усмехается Знаменский. — "На кой бес..."
Машина проезжает мимо загородного ресторана. Па­мятно Щепкину это
нарядное стилизованное здание. Здесь он совращал Артамонова, когда
понадобился ему верный человек для шарашки...
...Они сидели тогда вдвоем за столиком — Артамонов лицом к залу, где
кроме русской речи слышался и говор интуристов, а в дальнем конце играл
оркестр.
Отвлекаясь от разговора со Щепкиным, он осматри­вал пары,
направлявшиеся танцевать, убранство и осве­щение зала — все ему было тут в
диковинку, вплоть до сервировки и заказанных блюд. Хозяином за ужином был,
естественно, Щепкин.
Он только что кончил что-то рассказывать, и с лица Артамонова еще не
сошло изумленное выражение.
— Алексей Прокопыч, я не пойму, это, ну... нелегаль­но, что ли?
— Помилуй, Толя, как можно! Все официально офор­млено, средства
перечисляются через банк. Гениальная комбинация! Деньги из ничего!
— Да-а... сила... — в голосе Артамонова некоторая неловкость, но
вместе с тем и восхищение чужой лов­костью.
— Сила, сила, — оживленно подтвердил Щепкин. — Я, как видишь, и на
пенсии не скучаю. Твое здоровье!
Они пили легкое столовое вино и закусывали — Щеп­кин слегка, Артамонов
со здоровым молодым аппетитом.
Официантка принесла горячую закуску.
— Это что?
— Грибочки в сметане, Толя.
— Надо же, игрушечные кастрюлечки!.. — умилился Артамонов.
— Ну давай рассказывай, как живешь.
— Нормально... У меня все хорошо, Алексей Про­копыч.
— Рад слышать. Вкусно?
— Ага.
— Ну, а как время проводишь?
— Да обыкновенно: встал, поел, завез парня в ясли — сам на работу. С
работы забрал из яслей, дома — ужин, телевизор. Иногда к теще в гости,
иногда к Гал­киной сестре. Пока погода стояла, каждое воскресенье возил
своих то в парк, то за город... Зимой, конечно, не поездишь — днище сгниет.
Ну что еще?.. В общем ниче­го, живем. — Начав бодро, Артамонов под конец
как-то сник.
— Заскучал, — проницательно определил Щепкин.
Он проследил за взглядом, которым Артамонов про­водил кого-то в зале.
— Хороша цыпочка?
— Ага...-- смутился Артамонов.-- Хотя мою Галку если так одеть да
подмазать, она тоже...
— Красивей! — подхватил Щепкин. — Галина пре­красная женщинаТолько
совсем в другом роде: немного монашка, а?
— Немного есть, — добродушно согласился Арта­монов.
— А эта — для греха и радости... Ну да ладно, предла­гаю тост... Так
вот: за тебя, замечательного парня...
— Ну уж... — застеснялся Артамонов.
— Именно замечательного! Начинал собирать маши­ну — кто-нибудь верил?
Артамонов помотал головой.
— То-то! А ты, можно сказать, из металлолома — игрушку! За твое
мастерство, за смекалку, за упорство! За прошлые победы и за будущие!
Щепкин не глядя приподнял руку, и возле столика снова возникла
официантка.
— Подавать горячее?
— Да, пожалуйста.
Та собирала на поднос освободившуюся посуду, про­фессионально улыбаясь
Артамонову. Он простодушно, по-домашнему начал ей помогать.
— Не суетись, не на кухне, — остановил Щепкин. — Верно, Танечка?
— Верно, гость должен отдыхать.
И Артамонов почувствовал себя захмелевшим неоте­санным дурнем.
— Скажу тебе, Толя, одну вещь, только не обижайся.
— Да что вы!
— Ты знаешь мое отношение...
— Знаю, Алексей Прокопыч, — заверил Артамонов. — Вы мне с гаражом
помогли и вообще всегда...
— Так вот. Серо существуешь, не взыщи за правду. Ты жизни не нюхал,
какая она может быть! Помирать ста­нешь, что вспомнишь? Учился, женился,
работал? А время-то идет, Толя. В жизни должен быть блеск, удо­вольствия,
острые ощущения!
Артамонов был несколько растревожен искушающи­ми речами собеседника. От
вина, музыки, пестроты впе­чатлений слегка кружилась голова. Но все это
проходило еще краем сознания, задевая не слишком глубоко. Щеп­кин
чувствовал, что пока достиг немногого.
— Ты себя, милый мой, не ценишь. Молодой, талан­тливый, красивый!
— Ну уж...
— Нет, просто диву даюсь! На корню сохнешь от скромности! Если сам не
понимаешь, то послушай мне­ние опытного человека, со стороны видней. Ты
силь­ный, обаятельный, рукам цены нет, трезвая голова на плечах. Да такой
парень должен все иметь! А ты прозя­баешь. — Старик льстил напропалую и
наблюдал за Ар­тамоновым, который хоть и краснел от комплиментов, но не
забывал опустошать тарелку. Крепче надо было брать этого телка, круче.
Щепкин изменил тон, фразы били резко:
— Не нашел ты себя в жизни, Артамонов, не нашел! Положа руку на
сердце, справедливо?
Артамонов перестал жевать, задумался.
— Может, и справедливо...
— Ничего не ищешь, плывешь по течению. Наливай, чокнемся за то, чтобы
жизнь твоя молодая в корне пере­менилась.
— Чокнуться можно.
— Думаешь, пустые нотации читаю? Нет, Толя, со­вершенно конкретно. В
организации, про которую расска­зывал, есть вакансия. Предлагаю тебе. По
совместитель­ству. Финансовая сторона дела и отчетность. Нужен абсо­лютно
порядочный, верный человек.
— Почему я?.. Никогда ничем таким... — в смятении бормотал Артамонов.
— Позволь, каким "таким"?
— Галкиной сестры муж... он в молодости валютой баловался, ну и
угодил, куда положено. Он, знаете, как зарекся? Хоть озолоти, говорит...
— Но он же имел, Толя! Он успел взять от жизни! А главное, случай
другой. Неужели я бы стал заниматься чем опасным? Просто мозги зудят,
закисать не дают. Тем и держусь. Нельзя закисать, Толя! Я тебе предлагаю
пер­спективу.
— Алексей Прокопыч, не по мне это...
— Что, моральные соображения? Тогда ты совершен­но не понял! — Щепкин
разыграл обиду.
— Да нет, Алексей Прокопыч... — смущенно лепетал Артамонов. — Я
вообще, я не о вас... но как-то странно...
— Я надеялся, что тебе все ясно: вреда никому! А польза — и людям и
себе большая. Через полгода "Волгу" купишь.
Артамонов даже отшатнулся. Иной хмель, крепче ал­когольного, ударил в
голову. В тот момент казалось, что "Волга" — предел мечтаний для смертного.
— Полгода?.. — повторил он непослушным языком. Глаза его
затуманились, и Щепкин — коварный змий — дал Артамонову насладиться
радужными видениями.
Официантка убрала остатки ужина и принесла десерт.
Артамонов в два глотка осушил чашечку кофе, вылил в бокал остатки вина,
потом набросился на минеральную воду. Он горел, как в лихорадке.
Согласиться? Отказаться?
— Ты подумай, — безмятежно разрешил Щеп­кин. — Никто не торопит. —
Он уже понял, что па­рень станет послушным исполнителем его воли. Так оно
все и вышло...
Ресторан остался далеко позади. Машина сворачивает на грунтовую дорогу.
Сосновая роща, за рощей — поле.
Щепкин опускает стекло со своей стороны и вдыхает деревенские ароматы.
Впереди виден дубовый лес.
— Первый поворот направо, — говорит Щепкин и прикрывает глаза.
Машина тормозит у правления колхоза.
— Вот оно, наше гнездышко, — вздыхает Щепкин. — Как жалко
разорять...
— Не расстраивайтесь, Алексей Прокопыч, — усмеха­ется Знаменский.
— Ни-ни-ни! — спохватывается тот.
И все, кроме шофера, уходят внутрь.
Шофер распахивает дверцы, проверяет ногой шины после ухабистой дороги и
усаживается на лавочке с неиз­менной книжкой.
Во время очной ставки с Щепкиным председатель испытывает сложные
чувства: он знает, что виноват, не пытается оправдываться, но вместе с
чувством стыда испытывает и облегчение, освобождение от гнетущей тревоги.
— Вопрос к обоим: знаете ли вы друг друга? Если да, не было ли между
вами вражды? Пожалуйста, товарищ Щепкин.
— Это председатель колхоза "Коммунар" Иван Тихоныч Никитин, —
безмятежно сообщает Щепкин. — По-моему, отношения были дружеские. Человек
он симпа­тичный и неглупый.
— Товарищ Никитин?
— Что?
— Знакомство? Отношения?
— Понятно, знаком. А любить не за что.
— При каких обстоятельствах вы познакомились?
Никитин открыл было рот, а слова с языка не идут.
— Пускай он... Соврет — поправлю.
Знаменский оборачивается к Щепкину:
— Прошу.
— Впервые мы встретились осенью восьмидесятого года. Я предложил
создать в колхозе подсобное производ­ство. Для дополнительного
финансирования хозяйства. Вскоре был заключен договор по стандартной форме:
рекомендованный мной бригадир взялся организовать мастерскую по изготовлению
художественной чеканки. Разумеется, с использованием труда колхозников в
свободное время.
— Так? — спрашивает Пал Палыч Никитина.
— Фиктивную мастерскую!
— Что именно было фиктивным?
— Да все. Все! Кроме договора. — Никитин отвечает Знаменскому, но
смотрит на Щепкина. Смотрит с откры­той злостью.
А Знаменский наблюдает за ним. Со старым авантю­ристом все ясно, и то,
о чем он повествует, уже известно из допроса куда более подробно. Никитин же
новый человек, которого еще предстоит понять и оценить.
— Ну конечно! Все фиктивное, кроме договора! — улыбается Никитину
Щепкин.
— В двух словах поясните.
— Даже с определенным удовольствием. Когда приду­маешь что-то
нестандартное, невольно гордишься. — Щепкин теперь обращается к ведущему
протокол Орло­ву: долго смотреть в глаза Никитина — все же нагрузка для
нервов. — Как-то утром меня осенило: создать совер­шенно мифическую
мастерскую. Чтобы ни-че-го не вы­пускала. Одна вывеска. Готовые изделия в
торговле взяли, по той же цене сдали, только ярлычки переклеили:
"Изготовлено цехом народных промыслов". И ни "левака", ни пересортицы. Так
сказать, в белых перчатках. Пятнад­цать процентов оборота шли в колхозную
кассу.
— За счет чего создавались преступные доходы?
— Для художественных промыслов мы получали раз­ное дефицитное сырье.
На него всегда были покупатели, которые не боялись переплатить.
— Количество рабочих? — осведомляется Орлов.
— В такие подробности я не вникал. — Щепкин дела­ет жест в сторону
председателя, переадресовывая воп­рос к нему.
— На данный момент — сто пятьдесят человек, — от­рывисто говорит
тот. — Две трети — "мертвые души". За них получали они... организаторы.
Остальные — мои му­жики, которые ничего не делают. Зарплата по двести в
месяц. И две старухи. Клеют этикетки.
— Я имел лишь скромную ренту, — невинно уточняет Щепкин. — За идею и
мелкие консультации.
— Ты!.. — гневно выдыхает Никитин. — А к моим рукам копейки
проклятой не прилипло!.. Зайдите в избу, увидите, — обращается он к
Знаменскому.
— Размеры "скромной ренты" вам известны?
— Нет. Сколько себе, сколько кому — не знаю. — Никитин сверлит злым
взглядом затылок Щепкина, лю­бующегося игрой солнца в листве. — Я им
надавал дове­ренностей, гнилая башка!
— И чистых бланков с подписью! — доносится сме­шок от окна.
— И бланков... — сникает председатель. — Затянули в такое... в
такую... — он не находит приличного слова.
— Товарищ следователь, маленький вопрос? По су­ществу, — подает голос
Щепкин.
— Да?
— Иван Тихоныч, вас разве принуждали? Может быть, били? Или
подвешивали за ноги? Я предложил — вы согласились. Прошу, чтобы это было в
протоколе.
— В протоколе все будет, — заверяет Орлов.
— Согласился, — с болью произносит Никитин. — Почему? Со всех сторон
— за горло! Сельхозтехника — взошло из-под нее, не взошло — гони
наличные! Сельхозхимия посыпала от вредителей, заместо поля в пруд снесло —
все равно плати! — Он накаляется. — И тут приехали в самый пиковый момент!
Щепкин и еще один из района. Знали когда, спасатели!
— Фамилия человека из района? — уточняет Орлов.
— Лучков. Уже сидит за взятки. От тебя, говорит, требуется только
вывеска и подпись... Начиналось-то с малого, с тридцати человек. Думал дыры
залатать, закре­пить людей твердой зарплатой, чтоб не разбегались. А эта
чертова мастерская пошла пухнуть, не удержишь!
— Одновременно рос доход колхоза, не правда ли? — считает нужным
отметить Щепкин.
— Одновременно рос. Поставили новый коровник, электродойку... Эх! —
сам себя обрывает председатель. — Разве я один? У соседей похуже творили!
— Похуже — это как? — интересуется Пал Палыч.
— Пожалуйста, не секрет. Горели на мясопоставке. Стакнулись с
магазином, купили партию по продажной цене. С места не сходя, оформляют, что
сдали в торговлю по заготовительной. Обратно то же мясо покупают, об­ратно
сдают. А оно из подсобки не тронулось. Так четыре раза по кругу — и
выполнили поставки. Без единого жи­вого килограмма! Когда это дело обмывали,
говорят, тост был. За новую породу скота — "чичиковскую"...
Щепкин слушает с довольной улыбкой: плутуют люди, обходят закон —
приятно.
— Фиктивное мясо — это безобразие! — заявляет он. — Иван Тихоныч
глубоко прав, его мастерская все-таки...
— Нет! — отрекается Никитин от защиты. — Чужой виной не
оправдаешься!
Знаменский прохаживается по комнате, останавлива­ется около Орлова.
— Ну что?
— Суть ясна, Пал Палыч.
— Тогда следующий вопрос. Артамонов вам известен, товарищ Никитин?
— Понятно, известен.
— Чем он здесь занимался?
— Вел филькину отчетность. Выдавал жалованье му­жикам. В общем, и
бухгалтер и кассир.
— Когда он был здесь последний раз?
— В тот самый день...
— С какой целью?
— Как обычно: снял в банке деньги с нашего счета, часть завез моим
работничкам. Остальное поехало дальше.
— Расшифруйте, пожалуйста, "остальное".
— Оформлено было якобы оплата сырья, транспорта. Ну и то, что
причиталось на "мертвых душ".
— Вы лично видели тогда Артамонова, разговаривали?
Теперь и Никитин пристально смотрит в окно.
— Да, разговаривали... — в тоне его проскальзывает покаянная нотка.
— Вон там встретились, возле старой баньки...
...Артамонов с неизменным чемоданчиком подошел к покосившейся баньке,
около которой штабелем были составлены ящики с надписью "Не бросать!". В
глубине за длинным столом под ярким торшером сидела старуха в очках. Хотя на
дворе был ясный день, без искусственного освещения здесь было темновато.
По левую и правую руку от старухи размещались ящики с чеканкой. На
столе — орудия производства: клей, коробка с этикетками, тряпки, скребки на
деревянных ручках.
Скребком она сдирала прежние торговые ярлыки — раздавалось неприятное
взвизгивание металла о металл, — затем отработанным движением наклеивала на
то же место другие, из коробки, и перекладывала в левый ящик готовую
продукцию "народного промысла".
— Здорово, бабуся! Как производительность труда?
— Дурацкое дело нехитрое, — проворчала бабка.
— А что на сегодняшний день имеется?
Старуха повернула к себе лицевую сторону пластины.
— Кажись, елка... не, кажись, девка с коромыслом... Будешь брать?
— Для коллекции.
Артамонов вынул из левого ящика "девку с коромыс­лом", отлепил еще не
присохший ярлычок и нашлепнул на очередную очищенную бабкой чеканку. Ему
забавно было поучаствовать в "производственном процессе".
Стоя в проеме двери, наблюдал за ним Никитин. Заметив его, Артамонов
смутился, стер тряпкой клей с пальцев.
— Добрый день, Иван Тихоныч.
— Здравствуй. До шоссе подбросишь?
— С удовольствием.
Подобрав газету, он завернул чеканку, перевязал крест-накрест грубой
веревкой. Председатель был не в духе, и Артамонов, стараясь держаться
непринужденно, сказал:
— Дела идут, контора клеит? — Никитин не отозвал­ся. — До свидания,
бабуся!
Оба шли по улице. Щеголеватый Артамонов и предсе­датель в потрепанном
черном пиджаке с двумя орденами Красной Звезды.
— Неважное настроение? — спросил Артамонов.
— А чему прикажешь радоваться? — неохотно ото­звался председатель.
— Природа, погода. Коровы мычат. Как в детстве.
— Мычат, потому что доить давно пора, — охладил его председатель.
— Все равно, Иван Тихоныч, у вас тут рай! В городе меня тоже
настроение заедает, хоть вой. А тут как-то даже забываюсь...
— Вон там тоже рай, — едко бросил Никитин, указы­вая на троих мужчин,
расположившихся в палисаднике за выпивкой. — Празднуют твою получку!
Завидя Артамонова, от троицы отделился дородный мужик лет пятидесяти и,
пошатываясь, пошел навстречу с блаженной улыбкой:
— Благодетелям... почтение! — Он поклонился в пояс.
— Шел бы ты, Тимофей! — морщась, посоветовал председатель.
— Нет, желаю... — Мужик снова отвесил поклон, теперь уже персонально
Артамонову. — Манна ты наша небесная! Кормилец и поилец!.. Ручку пожалуй...
Артамонов поспешно убрал руку за спину.
— Брезгуешь?.. — Мужик впал в скорую пьяную оби­ду. — Не уважаешь? А
я, может, член партии!.. Я брига­дир, если хочешь!.. А ты кто?
— Тимофей! — гаркнул председатель.
Тимофей длинно сплюнул и вернулся к собутыль­никам.
— Лучший полевод был! — сказал председатель. — А теперь — вот. На
работу уже шиш — не дозовешься!
Артамонов сорвал лопух и стер плевок, который уго­дил на чемодан как
раз под ручкой. Лопух пыльный, по коже и блестящим замкам размазалась грязь.
Артамонов вынул платок и под горький, отрывистый говор предсе­дателя
машинально тер и тер чемодан.
Потом они двинулись дальше. Выходка пьяного так покоробила Никитина,
что он помолчал-помолчал и сно­ва не выдержал:
— Рай! Простор!.. Деревня — это тебе не цветочки-грибочки. Это люди.
Скот. Поля. Хлеб насущный! Ты поля­ми ехал — много работают? От дурных
денег все пошло вразнос!
— Ну что вы, Иван Тихоныч... а клуб почти по­строили...
— Что клуб, что клуб?! Вчера агроном уехал. Разлагай­тесь, говорит,
без меня к чертовой бабушке! Этой весной пять изб заколотили. Пропадает
деревня!
Они остановились у "Волги", Артамонов бросил внутрь чемодан и сверток
из баньки.
— Что ж теперь делать? — растерянно произнес он. — Закрыть лавочку?
— Теперь закроешь! Я попробовал, а мне говорят — во! — Никитин
сложил из пальцев решетку. — Твои хозя­ева. Удивляешься?
Послышался женский крик:
— Тихоныч! Тихоныч!
— Здесь я! — гаркнул Никитин.
Подбежала запыхавшаяся женщина:
— Опять электричества нет, дойка стала!
— А движок на что?
Женщина в отчаянии подняла сжатые кулаки.
— Василий-механик пьяный! Запорол движок!
— А-ах он... — председатель сглотнул яростное руга­тельство. — Бей в
набат! Всех баб на ферму — бегом! Доить вручную!
Женщина опрометью бросилась обратно.
Разноголосо, надрывно мычали коровы, и председа­тель слушал с
искаженным лицом.
— Иван Тихоныч, я попробую движок?.. — предло­жил Артамонов. —
Может, помогу?
Никитин смерил его презрительным взглядом: ты? городской пижон и
белоручка? составитель фальшивых бумажек? ты мне починишь движок?!
— Спасибо уж, помогли: и клуб и коровник по после­днему слову... А вот
сейчас перегорит молоко — и пропа­ло стадо, хоть под нож пускай!
Откуда ему знать, что никакой движок не проблема для мастеровитого
Артамонова! А тот, пристыженный, растерянный, не решился настаивать.
Заученными, но странными движениями председа­тель вытряхнул из пачки
папиросу и закусил зубами мундштук. И впервые по-настоящему видны его руки
— мертвые кисти в черных перчатках. Протезы.
— Знал бы заранее, — сказал Никитин, прикуривая и близко глядя в
глаза Артамонова, — на версту бы не подпустил! Поставил бы на горке пулемет
против всей вашей породы — и до последнего патрона! До последне­го!.. Жив
только верой и надеждой: авось всякую по­гань — с корнем! А коли нет, то
сел бы в твой краси­вый автомобильчик, закрыл глаза и не стал сворачивать.
Мочи нет, понимаешь?! Все сворачивать... везде свора­чивать...
Донесся звук набата — резкие тревожные удары по металлическому диску,
подвешенному на столбе. Опусто­шенный своей вспышкой, председатель сделал
"кругом" и, сутулясь, пошел назад.
Артамонов долго смотрел вслед. Потом оглянулся и увидел окружающее
иначе, чем прежде. Неблагополучи­ем веяло вокруг. Слепо таращилась из-за
поваленного забора нежилая изба. А поодаль еще одна была забита свежими
досками...
Артамонов приблизился к покинутому жилищу и ис­пытующе, словно стараясь
что-то до конца понять, заг­лянул через забор в пустой двор...
Наваждение рассеял автомобильный гудок. Грузовик с полным кузовом новых
ящиков для старухи в баньке давал понять, что легковушка мешает проехать.
Артамонов возвратился к "Волге" и подал назад, ос­вобождая путь
грузовику.
А затем рванул с места и покатил, покатил, не разби­рая дороги...

x x x

У невысокого забора, ограждающего территорию дет­ского сада, стоят по
одну сторону Игорек Артамонов, по другую — Снежкова. Перегнувшись через
штакетник, она умиленно гладит ребенка по голове.
— Золотко ты мое! Узнал тетю Тасю, миленький! А у меня конфетки есть,
твои любимые! — Снежкова протя­гивает мальчику пакетик. — Большой-то какой
стал... Вкусно, да? Надо же — узнал! Я думала, забыл уже... А папу ты
помнишь!?
— Папа уехал.
— А помнишь, как ко мне ездили? Ягодки в палисад­нике собирал,
помнишь? Я, бывало, жду, пирогов напе­ку и с луком, и с капустой. Папа с
луком любил... А у соседки курочки, помнишь? Цып-цып-цып... Беленькие...
Игорек, а мама замуж не вышла?
— Не знаю, — затрудняется мальчик.
— Ну... новый папа к вам не ходит?
— Не-ет.
— Это хорошо. Неродной — он и есть неродной... А ты рад, что я
пришла?
— Ага.
— Я к тебе еще приду. Чего тебе принести, Игоречек?
— Машинку принеси.
— А и правда! Ты все, бывало, в машинки играл... Как тебе приехать, я
половики скатывала, чтобы не цепля­лись под колесами...
Заворковавшись, Снежкова замечает Артамонову, только когда та
приближается уже вплотную и кладет сыну руку на плечо.
— Мамочка, это тетя Тася!
— Я поняла, — ровным тоном отзывается Артамоно­ва. — Конфеты отдай
тете обратно. — Мальчик нехотя повинуется. — И иди побегай.
Тот, оглядываясь, отходит. Снежкова потерянно смот­рит вслед, сжимая
пакет с конфетами.
— Мой сын не нуждается в ваших подачках. И не смейте больше здесь
появляться, — голос Артамоновой напряжен, но спокоен.
— Съем я его, что ли... — сдавленно бормочет Снеж­кова.
— Хватит того горя, которое вы причинили нашей семье. При всей
неловкости и виноватости, какие неиз­бежно испытывает любовница при
столкновении с за­конной женой, Снежкова не может смолчать.
— Не я, так другая была бы... При счастливой жизни от жены не бегут...
— А в той своей, вольной жизни... — помолчав, гово­рит Артамонова, —
где была "Волга", вы и все остальное... там Толя был счастлив?
Прямота и серьезность вопроса заставляют Снежкову, может быть, впервые
трезво взглянуть на прошлое и ответить искренне.
— Наверное, нет... — поникая, отвечает она. — Все за чем-то он
гнался... хотел чего-то... а радости не полу­чалось... Какое уж счастье...
— кончает Снежкова на полушепоте и кидает в сумку злосчастные конфеты. —
Пойду я...
Она идет вдоль ограды и вдруг слышит:
— Теть Тась!
— Игоречек, к маме беги, — трясет Снежкова голо­вой. — К маме. Ты
маму любишь?
— Люблю.
— Вот так ей и скажи, — моргает Снежкова мокрыми ресницами. — Как
скажешь?
— Мамочка, я тебя люблю.
— Правильно, Игоречек... Беги.
2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского