Аркадий Григорьевич Адамов. На свободное место
страница №12
...вший.Это так неожиданно, что я не в силах скрыть изумления.
- Вы думаете, он всегда такой был? - страдальчески улыбается Лида. - Он
мастером был по телевизорам, в ателье. Его споили. Дружки всякие, клиенты.
Никто с пустыми руками к нему не приходил. Никто не верил, что он и так все
хорошо сделает. А у него были такие руки... - Она закусывает губу и
умолкает.
А я не знаю, что ей сказать. Утешать тут глупо, соглашаться тоже глупо.
И жалко мне эту славную женщину ужасно.
- Тогда я решила уйти от него, - продолжает Лида, глядя перед собой в
пустоту, и на глазах у нее медленно наворачиваются слезы. - Я думала: а что,
если появится ребенок от пьяницы? Искалеченный ребенок. Ужас-то какой. Мне
рассказывали, что так бывает. Он, вы бы знали, что я пережила, что только
передумала. И все-таки решила уйти. Жить надо по-человечески или уж...
совсем не жить. Мы оба плакали. И Слава тоже. Он сказал, что будет лечиться,
а потом вернется ко мне. Вот уже скоро два года, в апреле... Не надо мне его
ждать больше... видно, не надо... Бесполезно...
Она словно уговаривает себя, а из глаз текут слезы. И помочь тут,
главное, нечем. Никто тут не может помочь.
- ...И Зине я про Лешу сказала, что пьет он, что... А она на меня,
дурочка, обиделась, - глядя уже в пол, говорит Лида. - Как, мол, я могу так
про брата говорить. А как же иначе? Ей судьбу свою строить надо. Я вот
никогда раньше не задумывалась, зачем я живу, для чего, для кого? Для себя?
А что мне нужно, веселье разве? Нет, мне не веселье, мне счастье нужно.
Лида вздыхает и смахивает слезы. Она кажется мне сейчас совсем другой,
чем в первый момент нашей встречи. Черты ее лица обострились, и румянец на
щеках уже не такой яркий, и губы стали тверже, резче обозначились, и в
глазах сейчас боль стоит.
- А он не вернется, - грустно заключает Лида. - Все равно не вернется.
Ему его дружки дороже... А-а, я вспомнила! Это от него я слышала про того
Николая, про Совко. Слава им все восхищался.
- Чем же он восхищался?
- Ну, всем. Никого, мол, этот Николай не боится, делает что хочет. А
вот его все боятся. А как-то даже признался, что и он этого Николая боится.
И что в милиции у него... Ну, в общем, знакомые есть. Поэтому он ничего и не
боится. Вот Слава этим всем и восхищался.
- Но все-таки, Лида, - с непонятной самому мне надеждой спрашиваю я, -
все-таки вы его пока еще ждете?
Лида вздыхает и по-прежнему смотрит в пол.
- Женщина всегда преданней мужчины, - задумчиво говорит она. - И любит
крепче. Если бы я могла Славу исправить, я бы все, кажется, отдала... всю
свою кровь, наверное... Все, все...
И у меня сердце сжимается в груди от жалости, от досады, от восхищения.
Я даже не могу передать вам своего состояния в этот момент.
- Вы, Лида, по-моему, сильный человек, - говорю я убежденно. - И слабый
человек непременно должен тянуться к вам. А Славка, он слабый.
В ответ Лида только устало машет рукой, не отрывая глаз от пола.
- У меня еще мама, - негромко говорит она. - На нее тоже нужны силы. А
я одна.
И тут я невольно вспоминаю, что Лида через час обещала заняться обедом.
Пора мне уже уходить, давно пора. Но разве мог я уйти раньше? Бывает момент,
когда человеческая боль вдруг требует выхода, когда сил нет больше носить ее
в себе. И если вспыхивает вдруг в такой момент доверие к встретившемуся
человеку, потребность поделиться с ним этой болью, разве можно не
откликнуться на такое доверие, не разделить эту боль?
Но сейчас, я чувствую, надо уходить, пора.
Мы выходим в переднюю. Здесь я прощаюсь. И Лида чуть смущенно пожимает
мне руку. Я так ничего и не говорю ей о Лехиной судьбе и о Лехиной смерти.
Все равно, конечно, узнает, но хотя бы не от меня и не сейчас.
- Вы заходите, если что нужно будет, - приветливо говорит Лида.
Я чувствую, взаимная симпатия возникла между нами, доверие и симпатия.
- А если вам нужна будет когда-нибудь помощь, - говорю я, - то
позвоните моему другу. Он тоже работает в угрозыске. Здесь, у вас. Я его
предупрежу. На всякий случай. Никогда не знаешь, что может случиться. И он
все для вас сделает, как для меня. Я вам ручаюсь.
- Спасибо, - тихо говорит Лида, опустив глаза.
И я пишу ей на клочке бумаги телефон Давуда Мамедова. Как хорошо иметь
друзей, за которых можно без колебаний поручиться.
Улица встречает меня ярким солнцем. Впервые за эти два дня оно вдруг
появилось на сером, тяжелом небе. Да и небо уже другое, оно нестерпимо
голубое, без единого облачка. А далеко внизу, за домами и деревьями, я вижу
полоску моря, синего-синего, неправдоподобно синего, словно кто-то провел
кистью по краешку неба, чтобы еще больше отделить его от земли.
Я задумчиво иду вниз по крутой улице. Все кругом меня стало вдруг
весело и ярко. Веселится грязная улица, ослепительно блестят стеклами окон и
витрин только что понурые, угрюмые дома. И люди вокруг словно повеселели и
приободрились, и больше, кажется, стало улыбок вокруг. И а самом деде,
шагается легче и хочется улыбаться, подставляя лицо совсем теплым солнечным
лучам.
Но если разобраться, то мне особенно нечему улыбаться. Никаких новых
связей Лехи я не установил. Кроме, правда, какого-то Славки, непутевого
Славки, который, однако, явно не имеет отношения к делу. Ну, еще я узнал,
что Семанский, оказывается, уволил Леху и тот, конечно, затаил на него
злость. Но за это не убивают. Кто же дал Лехе и Чуме приказ убить
Семанского? Ведь такой приказ кто-то дал. Кто? Неизвестно. И за что его
убили, тоже, между прочим, неизвестно. Не поделили вещи с кражи? Я все
больше начинаю сомневаться в этом. Вообще кража странным образом "не
вписывается" в дело, в отношения людей. И по-прежнему остается неизвестным
этот проклятый Лев Игнатьевич. Приказ-то, скорей всего, дал он. Кто же он
такой, откуда взялся? Все-таки, скорей всего, он москвич, поэтому здесь
никто его не знает. Никто? Ну, это мы еще поглядим. А что еще рассказали мне
эти женщины? Лида говорила про махинации Семанского. Какая-то пряжа приходит
из Москвы и куда-то уходит. Это уже по части Окаемова. И он этим
интересовался. Не очень-то, правда, умело и очень грубо. А вот по моей частя
ничего нового нет. И надежда пока только на Хромого. Важный, между прочим,
намек он бросил.
Однако я все кружусь что-то вокруг Лехи, которого уже нет. А вот о
Чуме, который есть и которого надо уличать, я пока ничего не узнал. Хотя -
стоп! О нем упомянул Хромой как о своем личном враге. И только. Мало. О Чуме
нам надо знать все, с ним еще предстоит немало повозиться, от него еще
предстоит добиться важных признаний. Через него лежит путь к раскрытию
убийства Семанского и квартирной краже тоже. Но к краже мы, кажется, сможем
скоро подойти и с другой стороны, через тех двоих, к убийству - только через
Чуму. И к таинственному Льву Игнатьевичу тоже. Странные намеки того типа в
кафе ушли куда-то, растворились, я не чувствую больше того нерва, который,
видимо, в какой-то момент задел. Наверное, все это осталось в Москве, а
тут... Да, тут главное сейчас - это связи Чумы, живого Чумы, а не мертвого
Лехи. К кому же это, интересно, они в няньки нанялись, кого взялись охранять
и беречь? Поглядим, что сегодня раздобудет Хромой. А пока...
Я гляжу на часы. Можно было бы и пообедать. С Давудом мы увидимся
только вечером, у него своих дел по горло. Да и не нужен он мне пока. После
обеда я зайду к матери Чумы, там, кстати, и жена его, и дочка тоже.
Размышляя, я незаметно выхожу на какую-то пустынную площадь и
оглядываюсь. Не видно ни одного кафе, ресторанчика или даже просто столовой.
Какие-то захудалые магазинчики, ларьки. Надо идти дальше, в центр, на
набережную, в курортную зону города.
Я снова шагаю под гору, вниз, жмурясь от солнца, которое бьет мне в
глаза. И вскоре начинаю ощущать запах моря, явственный, особенный запах
соли, водорослей, еще чего-то. И уже через несколько минут я наконец выхожу
на набережную и замираю от восхищения. Шумят, искрятся и играют на солнце
зеленые волны, бегут по ним белоснежные пенные гребешки, бегут от
далекого-предалекого горизонта, где сходятся небо и море. Глаз невозможно
оторвать от этого простора и бесконечной игры света и волн.
Постояв у каменного парапета, я наконец отрываюсь от него и иду по
залитой солнцем набережной. Вскоре натыкаюсь на открытое кафе. Самое обычное
небольшое кафе - десятка два красных пластиковых столиков с дешевенькими
солонками и стаканчиками для салфеток и по четыре белых стула возле каждого
из них на тонких металлических ножках. За дальним столиком сидит женщина с
маленькой девочкой в расстегнутом пальтишке. Едят мороженое. Видно, у
девочки праздник. Интересно, есть ли здесь что-нибудь посолиднее, чем
мороженое?
На одном из столиков я замечаю мятый листок с напечатанным меню и
направляюсь к нему. Гардероб закрыт, и я бросаю свое пальто на соседний
стул. Затем я читаю меню. Да, кое-что есть для голодного человека, например
яичница и какие-то паровые биточки. Принимаю решение заказать и то и другое.
Начинается ожидание. К счастью, мне есть что обдумать. В том доме, куда я
сейчас направляюсь, говорят, идет настоящая война. Мать Кольки-Чумы воюет со
своей невесткой, которая хочет с Колькой разводиться. Я невестку вполне
понимаю, радости от такого мужа, как Чума, прямо скажем, не много.
Черт возьми, пока тебя тут обслужат, в этом пустом кафе, пока принесут
эти несчастные биточки, можно обдумать не только ситуацию в семье
Кольки-Чумы. Я вспоминаю, как сострил недавно Петя Шухмин, когда его кто-то
спросил, есть ли у него машина. Петя сказал: "Геологи еще ищут тот металл,
из которого она будет сделана". Вот так приблизительно обстоит дело и с
этими биточками. Говядина для них еще пасется где-то на лугу.
Впрочем, не проходит и часу, как я уже полусытый иду снова по
набережной и вскоре, не дойдя самую малость до мастерской хромого Сергея,
сворачиваю на одну из улиц. Дом, где живет семья Чумы, где-то тут, недалеко,
на территории большого санатория. Жена Кольки работает там поваром.
Вот, наконец, начинается и бесконечная решетчатая ограда санатория. Она
сплошь увита диким виноградом, так что даже сейчас, сквозь паутину голых
веток, ничего не видно. Около больших красивых ворот установлена будка для
сторожа. Когда я подхожу, появляется и он сам, не старый, потрепанный
человек в пальто и форменной фуражке с желтым околышком, лицо отекшее
невыспавшееся, глаза опухшие и сердитые.
Я прохожу мимо него, небрежно бросив через плечо:
- Инспекция.
Какая именно, я, пожалуй, затруднился бы сказать, но чутье подсказывает
мне, что это наиболее сейчас простой и безболезненный способ пройти на
территорию. Название нашей фирмы производит порой слишком уж сильное
впечатление и служит поводом для всяких домыслов. Расчет мой верен. Сторож,
очумело глядя на меня, молча берет под козырек.
И вот я уже иду по длинной, обсаженной кипарисами аллее, огибаю
огромное светлое здание санатория, потом еще одно здание, поменьше, с окнами
чуть не во весь этаж, видимо медицинский или какой-нибудь процедурный
корпус. Возле него я встречаю пожилую женщину в белом халате и, следуя ее
указаниям, иду дальше. Наконец где-то в самой глубине красивого парка, даже
сейчас красивого, в это время года, я обнаруживаю длинное двухэтажное
светлое здание, обхожу его и вижу перед собой знакомую ограду, а за ней
довольно оживленную улицу. Нужный мне дом как раз и выходит на нее.
Я отыскиваю четвертый подъезд, поднимаюсь на второй этаж и звоню в
квартиру тридцать один. Звоню раз, другой, пока, наконец, дверь не
открывается, и я вижу перед собой высокую, худую старуху в очках, на острые
плечи накинут темный платок. Взгляд из-за очков колючий и настороженный.
М-да. Беседовать подряд с двумя старушками - это, пожалуй, многовато. Но
ничего не поделаешь, служба...
- Здравствуйте, Ольга Петровна, - говорю я.
- Ну здравствуй, коли пришел, - отвечает старуха, подозрительно
оглядывая меня и вовсе, кажется, не собираясь пригласить войти.
Наконец старуха спрашивает:
- Кто же такой будешь?
- Насчет сына вашего пришел поговорить. Из милиции я.
- А меня не касается, чего там с ним, - уже враждебно отвечает старуха.
- Это пущай он сам за себя отвечает.
- Он сам и ответит. Но только узнать нам его надо получше. Вот и решили
с вами побеседовать. Разрешите?
- Ничего такого о нем не знаю, - сердито отвечает Ольга Петровна,
по-прежнему загораживая дверь. - И говорить со мной не о чем. Больная я.
- Может, он вообще вам не сын? - усмехнувшись, спрашиваю я. - И у нас
ошибочка вышла, не туда я пришел?
- Ну сын. Не откажешься. Это вон жена может отказаться.
- Не зря, наверное, отказывается.
- Ну, там, зря или не зря, это уж наше дело.
- Совершенно верно, - соглашаюсь я. - Это дело семейное. Но все-таки
разобраться нам с вашим Николаем надо по справедливости.
- Жди от вас справедливости, как же.
- Так я вижу, вы и сами ее не хотите.
- Мое дело, чего я хочу.
- Нет, - резко отвечаю я. - Не ваше... Колькино это дело. Вы для него
сейчас хуже чужой, смотрю, а я вроде лучше матери получаюсь. Вас вот
уговариваю.
- Ишь ты, - насмешливо ухмыляется старуха, - какой выискался. "Лучше
матери!" И чего тебе от меня надо, репей?
- Зайти к вам и поговорить.
- Вот ведь пристал, - неприязненно говорит старуха. - Ну, заходи, коли
так.
Она отодвигается, и я переступаю порог. В маленькой передней вешаю
пальто и иду вслед за старухой в комнату. Она обставлена куда лучше той, в
которой я был утром. Здесь разместился полированный новый гарнитур,
венгерский, наверное, или румынский, на полках длинного серванта, за
стеклом, стоят хрустальные вазы, красивый чайный сервиз, еще какая-то
посуда. На круглом столе с пестрой салфеткой посередине стоит еще одна ваза,
низкая и широкая. К столу аккуратно придвинуты тяжелые, гнутые стулья, у
стены огромный диван. Под потолком, над столом, висит большая чешская
хрустальная люстра. Да, полный достаток в этом доме, словно и не сидит вот
уже в третий раз в тюрьме глава семьи, бандит и убийца... Ну да что уж там.
Зато, наверное, жена труженица.
- Ну, говори, - все так же враждебно обращается ко мне старуха, прямо
садясь на край дивана, словно аршин проглотив, и не думая предложить сесть
мне.
И я говорю, первое, что приходит в этот момент в голову:
- Колька опять сидит. Ему бы передачу послать.
- Бог поможет...
- Ну нет, - неожиданно для самого себя запальчиво возражаю я. - Надо
помочь. Не вы, так... пусть Ермаков помогает.
- А он-то с какой стороны? - как будто удивляется старуха.
- А с той. Он, если по совести говорить, и вам помочь должен.
- По совести-то - не говори. Нет ее ни у кого, нет и отродясь не было.
Беречься людей надо, а не помощи ждать. У каждого на заднем уме чего-то
растет. Завсегда чегой-то за спиной прячет, чегой-то через тебя или кого
другого хочет себе достигнуть. Слава богу, навидалась.
- Вот вы и Кольку научили так к людям относиться.
- А чего же не научить, коли верно?
- Вот преступник и вышел, грабитель, чуть не убийца.
На старуху мои слова не производят никакого впечатления.
- Э, полно, - равнодушно машет она рукой. - Этому что учи, что не учи.
Это само образуется, изнутри.
- А люди кругом уже ничего сделать, по-вашему, не могут? Конечно, с
матери да отца начинать бы надо, да поздно уже.
- Ладно, ладно. Это ты все про себя оставь. Чего пришел-то?
Прямо неприступная какая-то старуха, бесчувственная.
- Как все-таки Колька-то у вас свихнулся, не расскажете?
- Кто его знает. Я воровать не учила.
- А кто же учил? Друзья-приятели, что ли?
- Ну! Кому же еще и учить?
- Кто же они такие будут?
- Ты у него у самого спроси, у Кольки. Я-то почем знаю?
- Эх, Ольга Петровна, - вздыхаю я. - Неужто вы добра своему Кольке не
хотите? Неужели и словечка за него не замолвите?
- Ты лучше у него спроси, кому он-то добра хочет? Мать уже наполовину в
могилу свел, жену старухой сделал, дочка, как травинка, растет без отца. Так
пусть хоть подохнет, не сын он мне. Из сердца я его давно вырвала. И все. И
не береди. Ничего больше не знаю.
Она поджимает тонкие, сухие губы и отворачивается.
- И Гвимара Ивановича не знаете?
- Не знаю.
- И Льва Игнатьевича?
- И его тоже. Пусть они все вместе с ним подохнут. Понял? Все они
такие.
Злость клокочет в ней, неутихающая злость на весь свет. Колька тому
причиной? Или Колька - это уже следствие? Сейчас не узнаешь. И ведь ничего о
сыне не спросит, ничего. Что ж, она и в самом деле вырвала его из сердца? Но
разве возможно это?
- Алеху знаете?
- Ну.
- Погиб он.
- Брешешь.
- Точно говорю. Под машину попал. Бежал с краденым чемоданом, по
сторонам не глядел. Ну под колеса и угодил. Помер сразу, на улице.
- Бог, он все видит, - безразлично говорит Ольга Петровна.
- Один дружок был у Кольки, и того не стало.
- Много у него таких-то. Колес на них не хватит, иродов.
- Вам-то откуда знать, много их или мало?
Ольга Петровна молчит, отвечать не желает, даже не шелохнется, смотрит
куда-то мимо меня. Потом цедит сквозь зубы:
- Не подъезжай. Никого не знаю. Никакого Ермакова. Много их там всяких.
- Где?
Но старуха снова молчит. Нет, никак не пробиться к этой омертвевшей,
бесчувственной душе. И все-таки... Почему-то она назвала Ермакова.
- Внучке-то сколько вашей? - начинаю я новый разговор.
- Восьмой пошел.
- Отца-то любит?
- Ее дело.
- Так ведь ребенок же.
- Говорю, ее дело.
Старуха сидит на краешке дивана все так же прямо, неподвижно, сложив на
коленях руки, и упрямо смотрит в одну точку. Ну характер!
- Наталья Викторовна на работе? - спрашиваю я.
- Ну.
- Когда мне ее повидать можно?
- Не цепляйся хоть ты к ней, за-ради Христа, - зло цедит Ольга
Петровна. - Дай хоть как-никак жить-то ей.
Она враждебно смотрит на меня сквозь очки. Морщинистое, желтоватое лицо
ее по-прежнему неподвижно, живут только глаза. А узкое лицо словно вырезано
из старого дерева, сухого, растрескавшегося, в темных провалах блестят
глаза, впалые щеки, глубокие, вертикальные морщины бороздят их, редкие седые
волосы еле прикрывают бледные, с синими прожилками виски, на худой,
морщинистой коричневой шее тоненькая цепочка уходит куда-то под старый
байковый халат. Плоха старуха, и в самом деле плоха.
Я поднимаюсь. Больше разговаривать нет смысла. И вряд ли есть смысл
искать встречи с женой Кольки-Чумы. Зла у нее на Кольку еще больше, конечно,
чем у матери. И справедливо. И никакой войны тут в доме по поводу Кольки
нет. Чужой человек он тут, враг даже.
- Всего вам доброго, Ольга Петровна, - говорю я, направляясь в
переднюю.
Она молча следует за мной.
Так, не услышав от нее больше ни слова, я и ухожу. И при этом испытываю
даже некоторое облегчение.
Я решаю побродить немного по городу. До условного часа, когда надо идти
к Хромому, время еще есть.
Солнце между тем незаметно скрылось, небо затягивает серая пелена.
Холодный, сырой ветер дует с моря. Снова пасмурно, тоскливо становится все
вокруг. И на душе тоже.
Так уж я устроен. Не могу без какой-либо цели бродить по улицам, не
умею. Даже когда хочется всего лишь прогуляться, в редкие свободные от
работы воскресные дни, какая-то цель непременно должна маячить передо мной.
Вот и сейчас. Я не спеша иду по улице и невольно перебираю в уме, куда
бы заглянуть по дороге, кого бы повидать. И мне приходит в голову, что
неплохо бы именно сейчас заглянуть в тот необычный магазинчик, где
директором был покойный Гвимар Иванович Семанский, и познакомиться с не в
меру шустрым его преемником, который не дает прохода Лиде Солодухиной,
сестре тоже уже, к сожалению, покойного Лехи.
Адрес магазина мне известен, и первый же встречный указывает мне
дорогу. Теперь я уже иду бодро и весело. Любая интересная цель, что ни
говорите, а как-то окрыляет. Даже такая, как сейчас у меня. И пасмурное небо
над головой уже не кажется мне таким тягостно-тоскливым.
Пройдя две или три улицы со светлыми, невысокими, но довольно
красивыми, даже живописными домами, оградами, лестницами и скверами, в
которых летом, наверное, благоухают цветы, я наконец отыскиваю среди больших
и маленьких магазинов нужный мне, совсем уже скромный, даже как будто
стыдящийся своего названия магазинчик. Он и вывески-то не имеет, а просто
рядом с дверью прибита табличка, где после крупного слова "магазин" мелкими
буковками указано, что занимается он мелкооптовой торговлей и принадлежит
какой-то невероятно длинно называющейся организации.
Я захожу в темноватое небольшое помещение, где за всеми тремя
прилавками, окружившими меня, скучает одна-единственная продавщица. За ее
спиной висит, нелепо распяленный на вешалке, темный, мятый комбинезон с
безмерно длинными штанами, а рядом, на другой вешалке, - черный сатиновый
халат, тоже какой-то невероятной длины.
Немолодая продавщица точно в таком же халате сонно и безразлично следит
за мной, даже не меняя позы, в которой она только что дремала, и лишь
приоткрыв глаза при моем появлении.
Я вежливо осведомляюсь:
- Георгий Иванович у себя, товарищ Шпринц?
От такого нестандартного вопроса продавщица слегка оживляется, даже
поправляет прическу и, повернувшись и откашлявшись, громко кричит в какую-то
дверь за прилавком:
- Георгий Иванович, к вам пришли!
И через минуту передо мной появляется маленький, тщедушный человек,
лысый, с торчащими ушами, в больших очках с сильными стеклами. Узенькое,
мышиное личико его все в морщинах, под острым носом топорщатся рыжеватые
усики. На нем тоже черный сатиновый халат, под которым видны полосатая
рубашка и тоже полосатый, но другого цвета галстук.
- Вы ко мне? - настороженно спрашивает Шпринц.
- Именно к вам.
- Тогда прошу, - он делает широкий жест в сторону двери, из которой
появился. - Там говорить будет удобнее.
Мы проходим в темный коридорчик и тут же попадаем в маленький, тесный
кабинет директора. Все тут сверхскромно, стандартно и задержать взгляд
решительно не на чем. Над директорским креслом висит написанное цветными
карандашами соцобязательство на прошлый квартал, рядом ежемесячный скучный
календарь, какие-то бледно отпечатанные на машинке списки. Возле самой двери
прибита небольшая вешалка. Я снимаю пальто.
Георгий Иванович предупредительно указывает мне на старенькое кресло
возле своего стола, а сам, легко прошмыгнув между столом и стенкой с
соцобязательством, привычно располагается на своем рабочем месте, причем
крохотная его фигура сразу как бы растворяется среди окружающих его бумаг и
папок и над столом торчат только уши и очки.
- Тэк-с. Чем могу служить? - спрашивает он, склонив лысую голову набок
и водянисто глядя на меня сквозь стекла очков.
Эти огромные очки в темной тяжелой оправе словно защищают его от
окружающих.
- Я из милиции, - говорю я самым миролюбивым, почти дружеским тоном. -
Случилось, понимаете, несчастье.
- Какое еще, господи боже мой?
- Вы, конечно, знали Гвимара Ивановича?
- Еще бы! И знал, и, так сказать, знаю. Честнейший...
- Погиб.
- Что-о?!
Шпринц даже подскакивает на своем кресле.
- Увы! - печально говорю я. - Вы же знаете, у него были дела в Москве.
- О его делах, так сказать, понятия не имею, поверьте мне.
Он прижимает маленькие ручки к груди. Вид у него до крайности
испуганный.
- Это уже не имеет значения, - я качаю головой. - Вместе с Гвимаром
Ивановичем ушли и все его дела, в лучший мир, как говорится.
- Но как это случилось, господи боже мой? - весь трепеща, спрашивает
Георгий Иванович. - Вы мне можете сказать?
- Убит, - коротко говорю я.
- Убит?! За что?!
- Вот это меня к вам и привело.
- Но я же, так сказать, ничего не знаю... Клянусь, ничего не знаю... -
испуганно лепечет Шпринц. - Если бы я, так сказать, знал... Поверьте...
- Верю, верю. Откуда вам это знать. Но его самого-то вы же знали? По
крайней мере, так же, как он вас, когда рекомендовал на этот пост.
Я указываю на стол.
- Ну, в какой-то мере, с какой-то, так сказать, стороны, конечно, я его
знал. Какой может быть разговор, - разводит руки Георгий Иванович,
откидываясь на спинку кресла. - Это, конечно, сам по себе факт.
- И некоторых его знакомых в Москве тоже знаете?
- Кого вы, так сказать, имеете в виду? - настораживается Георгий
Иванович. - Поясните, так сказать, на факте.
- Ну, ну. Вы же знаете этих людей лучше меня, - примирительно говорю я.
- Будет даже неудобно, если я их вам буду называть. У нас же неофициальный
разговор.
- Вы тысячу раз правы, тысячу! - восклицает Георгий Иванович, оживляясь
и снова прижимая руки к груди. - Знакомые у него там есть... так сказать,
были. Это сам по себе безусловный факт. Но, господи боже мой, зачем он туда,
к ним поехал? Вы можете мне пояснить? - с мученической гримасой вопрошает
Георгий Иванович.
- Полагаю, что повидаться, - говорю я.
- Да, да, - горячо подхватывает Шпринц. - Вы тысячу раз правы, тысячу!
У него там есть... был, так сказать, задушевный приятель, это сам во себе
факт.
- Деловой приятель, - поправляю я.
- Да, да, деловой, - снова подхватывает было Шпринц, но тут же, словно
поперхнувшись, внезапно умолкает.
- Представьте, Георгий Иванович, - сочувственно говорю я. - Вот в том
самом дворе, где этот приятель живет, его и убили.
- У Виктора Арсентьевича?! - в полной панике восклицает Шпринц. - Быть
того не может! Господи боже мой...
- Почему же не может? Всякие споры, ссоры иногда кончаются бедой.
- Да, да... Морально, так сказать, опущенные люди... Это сам по себе
факт... - растерянно лепечет Георгий Иванович, не сводя с меня испуганных
водянистых глаз. - Ужас просто, господи боже мой!.. Я же говорю... Им бы
только урвать... Только себе...
- Вот и Лев Игнатьевич...
- Не говорите о нем! - с негодованием восклицает Георгий Иванович. -
Это шакал, уверяю вас!.. Это, так сказать, гиена... Его и сам Виктор
Арсентьевич терпеть не может, господи боже мой...
- Но принимает, - на всякий случай вставляю я.
- А что, так сказать, делать остается? Только приятных людей принимать?
Морально, конечно, хотелось бы. Но фактически...
- Вы давно его видели?
- Кого, простите?
- Да Виктора Арсентьевича.
- Прошлым летом. Приезжал отдыхать с супругой. Милейший человек. И
абсолютно культурный. Это сам по себе тоже факт, уверяю вас.
- И деловой?
- О-о! Я понимаю, так сказать, ваш намек, - с хитрой улыбочкой грозит
мне пальцем Георгий Иванович. - Понимаю. Но имейте в виду, его поставки нам
вполне официальны. Он лишь выполняет указание руководства, это сам по себе
абсолютный факт! - Палец Георгия Ивановича, описав плавную кривую,
многозначительно поднимается над его головой.
И тут я вспоминаю рассказ Лиды о каких-то внеплановых поставках пряжи,
причем самые большие партии ее шли из Москвы. Уж не от Виктора ли
Арсентьевича? Это интересно проверить.
- Вы имеете в виду пряжу? - спрашиваю я.
Шпринц важно кивает.
- Именно, так сказать, ее.
- Но Гвимар Иванович после ухода из магазина разве имел к ней
отношение?
- Не имею понятия! - поспешно восклицает Шпринц и выставляет перед
собой обе руки, словно защищаясь от кого-то. - Уверяю вас, не имею! Бумаги
идут абсолютно официальным путем. Через управление Разноснабсбыта. За
высокой подписью, это сам по себе, без сомнения, факт.
- Ну, небось толкачи все-таки требуются? - наивно спрашиваю я.
В самом деле, я не очень-то разбираюсь в этих тонкостях, тут ведь не
моя епархия. И, видимо, Георгий Иванович своим обостренным чутьем улавливает
это и заметно приободряется. На лице его появляется даже некое
покровительственное выражение.
- Всюду нужны толкачи, это сам по себе факт, - солидно кивает он. -
Куда денешься? Так уж все устроено, к вашему сведению.
- И Ермаков...
- Господи боже мой, при чем тут Гелий? - снова впадает в панику мой
собеседник. - У него же, так сказать, другая система. Это абсолютный факт.
Даже не говорите про него, боже мой...
- Но Лев Игнатьевич...
Я нарочно сейчас подбрасываю ему эти имена, всякие имена. Пусть он
разбирается по-быстрому, в спешке, что я в самом деле знаю и чего нет, где я
попадаю в точку, а где пальцем в небо. Пусть разбирается и при этом,
конечно, неизбежно будет путаться. В этой путанице, спешке и нервничанье я,
возможно, кое-что полезное ухвачу. Даже уже ухватил, черт возьми!
- Вот тут не верьте! - захлебываясь от негодования, почти кричит
Георгий Иванович и заклинающе протягивает ко мне короткие ручки. - Не верьте
этому человеку, умоляю вас! Обманщик и демагог! Это абсолютный сам по себе
факт. Подпустит такое, такие, так сказать, экономические обоснования
выведет, что тебе ученый, боже ты мой. А сам... родного отца зарежет! Всех
продаст! Ах, господи боже мой, Гвимар... Какая беда, какая беда...
И Шпринц в припадке искреннего отчаяния хватается за голову.
Но я так быстро не могу переключиться на покойного Гвимара Ивановича.
"Экономические обоснования"? "Демагог"? Ведь это очень похоже на моего
собеседника в кафе, на пресловутого Павла Алексеевича. А Лев Игнатьевич -
ведь это простая квартирная кража, вульгарная квартирная кража без всякой
демагогии и экономических обоснований. Ничего не понимаю! И на всякий случай
я подбрасываю Шпринцу еще одно имя.
- А Павел Алексеевич? - спрашиваю я.
- Кто? - удивленно смотрит на меня Шпринц, обрывая свои причитания.
- Павел Алексеевич, - повторяю я.
- Извините, извините. Но такого не знаю, - категорически объявляет
Георгий Иванович и, в свою очередь, спрашивает, причем голос у него начинает
снова дрожать: - Кто же его, так сказать, убил, вы выяснили?
- Да, - киваю я. - Представьте, ваши же уголовники, из вашего города. И
после этого они еще обокрали квартиру Виктора Арсентьевича.
- Не может быть!
- Увы, да.
- Ой, что творится, господи боже мой! - снова начинает причитать
Георгий Иванович, хватаясь за голову. - Отказываюсь верить! Отказываюсь, и
все! Ну, с Гвимаром я хоть как-нибудь, но понимаю. Лев на что хотите пойдет,
если... если, допустим, можно крупно заработать. Но поднять руку на Виктора
Арсентьевича, на золотую курочку, так сказать... Не понимаю! Не по-ни-маю!
Шпринц и в самом деле ошарашен этой кражей, поэтому у него вырываются
слова, которые он конечно же никогда бы не произнес при других
обстоятельствах. И вот оказывается, Виктор Арсентьевич - "золотая курочка"?
Вернее, конечно, курочка, которая несет золотые яйца. В виде этой самой
пряжи, что ли? Ох, как мне нужен сейчас мой друг Эдик Албанян из нашего
московского ОБХСС. Окаемову я не верю, его квалификации, его способностям.
- Лев Игнатьевич действовал не сам, - говорю я. - Он подослал на
квартиру Виктора Арсентьевича своих людей, понимаете? Но, возможно, и его
самого тоже кое-кто подослал. Вполне возможно, - многозначительно заключаю
я.
- А я вам говорю! - азартно возражает Георгий Иванович и машет на меня
руками, словно прогоняя из кабинета. - Я говорю, вы с ума сошли! - он все
еще не в состоянии прийти в себя от услышанного. - Да, да! Я утверждаю!
Идиотом же надо быть, господи боже мой!
- А Лев Игнатьевич, я полагаю, не идиот?
- Ого! Да он нас с вами съест, и мы не заметим. Опомнимся, когда уже
переваривать начнет. Вот такой он идиот.
- Да-а, опасный человек. Но что же он не поделил с Гвимаром Ивановичем,
как вы полагаете? У них ведь крупная ссора была. Это точно. Но из-за чего?
- Что же вы не понимаете? - саркастически усмехается Шпринц, поправляя
съехавшие на кончик носа очки. - Какой-то колоссальный куш, не иначе. Я
понятия не имею какой, это сам по себе тоже факт. Откуда мне знать? Я в их
дела никогда не совался. И не суюсь. Я свое место знаю. И все! И точка!
- Но разве таким кушем не может быть богатейшая квартира Виктора
Арсентьевича, вернее, его покойного тестя, академика? Да там одних картин
на...
- Нет, нет и нет! Это сам по себе точнейший факт! - решительно мотает
лысой головой Георгий Иванович и тут же снова выставляет перед собой
растопыренные руки. - Но имейте в виду, я ничего не знаю! Решительно, вы
понимаете? Я, повторяю, в их дела не суюсь. У меня на все официальные
документы. Это абсолютный сам по себе факт! И все! И я больше ничего не
знаю! Я, извините, хочу спать спокойно, вот так!
Георгий Иванович, видимо, пришел наконец в себя и подумал о собственной
безопасности. Давно пора. Как легко, однако, он выходит из равновесия и
ударяется в панику. Впрочем, новости на него обрушились, конечно,
ошеломляющие. И он, наверное, на минуту только поставил себя на место
Купрейчика и тем более Гвимара Ивановича и, естественно, пришел в ужас. Еще
бы, есть от чего.
Я сейчас даже не пытаюсь как следует осмыслить всю полученную
информацию. Я спешу добавить к ней кое-что еще, если это, конечно, окажется
возможным.
- Вы спрашиваете, кто его убил? - обращаюсь я к Георгию Ивановичу, не
давая ему возможности сосредоточиться на мысли о собственной безопасности.
- Да, да! - нетерпеливо откликается он, подаваясь вперед. - Весьма
интересно.
- Убили ваши.
- Но, господи боже мой, кто наши, какие наши? - его снова охватывает
волнение, почти паника. - С ума можно сойти! Ну говорите же, говорите! Чего
вы замолчали? Ну, ради бога!
- Их имена вам ничего не скажут, - отвечаю я. - Хотя нет! Один из них
как раз работал в этом магазине.
- Красиков! Этот проклятый Лешка, да? - почти обрадованно восклицает
Георгий Иванович. - Верно я говорю или нет?
- Точно. Работал у вас, но не на вас, - усмехаюсь я.
- Это все, так сказать, до меня было. До меня, вы слышите? При Гвимаре
еще.
- Не имеет значения. Он и на Гвимара Ивановича тоже не работал.
- А на кого же тогда? - напускает на себя наивность Шпринц.
- Подумайте сами.
- Ну на кого же, господи боже мой? - нетерпеливо восклицает Шпринц.
- А я не знаю, - загадочным тоном отвечаю я.
- Нет, знаете!
- И вы знаете, Георгий Иванович. Это сам по себе факт, - насмешливо
говорю я.
- Я знаю?! - запальчиво переспрашивает он, не замечая моей иронии.
- Да, вы.
- А я только с вами согласился. Ведь это вы сказали, на кого он
работает. На Льва Игнатьевича. Согласен!
- А на кого работает сам Лев Игнатьевич, как по-вашему?
- Ну, это я не знаю. Абсолютно. Уверяю вас.
- Как угодно, Георгий Иванович, - я пожимаю плечами. - Можете не
говорить. Я же вас не заставляю.
Я, однако, убежден, что он знает. Я и то, кажется, начинаю кое о чем
догадываться. Но я и в самом деле не собираюсь заставлять его отвечать.
Оставим это на будущее и пока что не станем уважаемого Георгия Ивановича
особенно прижимать неудобными вопросами. Интересно, а Кольку-Чуму он знает?
- Но Леха действовал не один, - говорю я. - Был и второй.
- Убийца? - содрогаясь, уточняет Георгий Иванович.
- Да.
- Какой ужас, какой ужас, господи боже мой. Бедный Гвимар, - снова
начинает стенать Шпринц. - И кто же он такой, этот второй бандит?
- Ну, этого вы наверняка не знаете.
- Ах, откуда вы знаете, кого я знаю и кого не знаю! - раздраженно машет
рукой Шпринц. - Да я полгорода знаю. Я...
- Фамилия его Совко.
- Совко? - оторопело повторяет Георгий Иванович, снова поправляя
сползающие очки. - Действительно... Такой фамилии не слышал, это сам по себе
факт, конечно. А зовут его как, подонка этого?
- Николай.
- М-да... Понятия не имею.
- Они оба поступили к кому-то в няньки.
- Это еще что такое? - вполне искренне удивляется Шпринц.
Но мне достаточно его удивления, и объяснять я, естественно, ничего не
собираюсь.
- Сам не знаю, - отвечаю я. - Кто-то сказал.
Пожалуй, пора заканчивать этот интересный разговор и прощаться с
малосимпатичным Георгием Ивановичем. Только напоследок сделаю, пожалуй, одно
доброе дело.
Я наклоняюсь к столу и, понизив голос, говорю:
- Теперь вы понимаете, на что способен этот Леха?
- Еще бы не понять, господи боже мой! - восклицает Шпринц.
- Так вот, учтите. Если вдруг Лида пожалуется ему на вас, -
доверительно говорю я, - то и мы, боюсь, вас не убережем. Это я считаю
нужным предупредить. Ну, потом-то мы его, конечно, найдем. Обязательно.
Георгий Иванович заметно бледнеет.
- Спа... спасибо... - заикаясь, говорит он.
А мне, признаться, становится немного не по себе оттого, что я приплел
сюда вдруг Леху, мертвого Леху, и заставил его хотя бы после смерти сделать
что-то полезное для своих близких.
Я поднимаюсь и начинаю прощаться. Шпринц отвечает мне вяло, все еще,
видимо, не в силах прийти в себя от нашей беседы.
За окном совсем уже стемнело. Сейчас около шести, и мне пора спешить. Я
надеваю пальто, киваю Георгию Ивановичу и выхожу из его кабинетика.
Магазин по-прежнему пуст, и по-прежнему дремлет за прилавком продавщица
в черном халате. Когда я прохожу, она поднимает голову, и я ей тоже киваю на
прощанье.
На улице и в самом деле темно, хотя высоко над головой, на длинных
изогнутых мачтах горят яркие лампы и вокруг них серебрится воздушный нимб.
Я иду в сторону набережной, не замечая прохожих, и чувствую, как у меня
медленно разбаливается голова. Слишком уж много впечатлений за один день,
слишком много важных сведений надо удержать в памяти. И сейчас мне предстоит
еще одна встреча, очень важная - встреча с Хромым. Не забыть бы, ведь у него
тоже какие-то счеты с Чумой, что-то между ними произошло. И случилось это
давно и далеко отсюда, в Сибири, то ли в колонии, то ли потом, когда Хромой
отбыл свой второй срок и вернулся в родной город. Да, скорей всего, потом,
когда вернулся. Из-за этого Хромой и вынужден был в конце концов уехать из
Новосибирска, убежать оттуда. Что же там произошло между ними, интересно
знать? Какую роль тут сыграл Чума, какую подлую и гнусную роль? Надо в
удобный момент расспросить Сергея, не забыть расспросить. Возможно, сам он
этого разговора не начнет. А мне необходимо знать. Все необходимо знать, что
касается Чумы. Ведь с ним еще предстоит немало повозиться. Очень опасен этот
человек. Когда-нибудь он снова выйдет на свободу. Каким он выйдет, таким же
опасным? Что надо сделать, чтобы таким он не вышел?
Размышляя, я сворачиваю на одну улицу, потом на другую, миную небольшую
красивую площадь с умолкшим на зиму фонтаном и вскоре выхожу к набережной.
Только здесь я прихожу немного в себя, стихает головная боль.
Я останавливаюсь у каменного парапета и с наслаждением вдыхаю соленый,
терпкий воздух и подставляю брызгам лицо. Внизу уже привычно грохочут и
бьются о камень невидимые волны, летит водяная пыль, я невольно слизываю ее
с губ. И постепенно просто физически чувствую, как уходит усталость. Я
совсем один на пустынной, темной набережной.
Внезапно до меня доносятся далекие голоса, они постепенно приближаются,
я начинаю различать отдельные возгласы, разудалые, пьяные, похабные. Да,
какая-то хулиганская компания приближается к тому месту, где я стою. Там,
где идут сейчас они, набережная хоть и неярко, все же освещена редкими
фонарями, но здесь она почему-то погружена в полную темноту. И потому меня
не видно, а компанию эту мне постепенно удается разглядеть. Они идут в ту же
сторону, куда надо и мне, идут по мостовой, занимая всю ее ширину, пьяно,
азартно горланят, стараясь перекричать друг друга, кто-то приплясывает,
кто-то пытается запеть. Опасная компания, встреча с ней одинокого прохожего,
а особенно женщины, может кончиться трагически. Набережная длинная, и такая
встреча может произойти в любой момент.
Все яснее вырисовываются фигуры идущих парней. Компания приближается.
Меня им по-прежнему не видно. А я неожиданно замечаю среди них длинного, на
голову выше остальных, парня. Неужели тот самый Славка? Это он восхищался
Чумой, он плакал, когда уходила Лида... Конечно же это он.
И неожиданно, еще не отдавая себе отчета в том, что делаю, я решительно
выхожу на середину мостовой и иду навстречу этой пьяной компания. Я только
чувствую, что ее нельзя пустить дальше, нельзя, что-то может случиться
ужасное, что-то непременно случится. А на моей стороне сейчас внезапность,
важнейшая слагаемая успеха в любом рискованном деле такого рода. Но я все
еще не могу решить, как ею воспользоваться, как себя сейчас повести.
Впрочем, я по опыту уже знаю, все станет ясно, когда я увижу лица этих
ребят, когда угадаю их настроение, их намерения. Именно так чаще всего и
бывает в нашей непростой работе. А пока меня ведет одна интуиция и ощущение
острой опасности, которую я должен предотвратить. Я еще не знаю, только
чувствую, что что-то надо сделать, но как это сделать, станет ясно через
минуту, нет... через полминуты... вот сейчас!
Мы сходимся на середине мостовой. Я возникаю перед ними из темноты так
неожиданно, что вся компания на секунду умолкает от удивления и даже
некоторого испуга. Слишком уж почему-то спокоен и уверен в себе этот
одинокий, странный, возникший вдруг из темноты человек. Это не соответствует
логике ситуации, когда, казалось бы, одинокий человек должен испугаться их,
бежать. И тогда с гиканьем, свистом, гоготом кинется за ним в погоню вся эта
бешеная стая, в упоении от своей силы, от своей жестокой власти над этим
одиноким, испуганным человеком, от сладкого предвкушения дикой расправы с
ним.
А тут, гляди-ка, он и не собирается бежать, он непонятно спокоен и
уверен, и неизвестно, что у него на уме. И, как всегда, все непонятное
настораживает, даже пугает.
Вот они уже столпились передо мной. Злые, пьяные, настороженные лица.
Ждут. Но вот-вот кто-то из них сейчас не выдержит, выкрикнет что-то,
остальные подхватят, завопят, и тогда...
Но я предупреждаю этот опасный взрыв. Я нахожу глазами высокого,
всклокоченного парня в свитере и мятом пиджаке, крепко ухватываю его,
притягиваю к себе и резко, сердито спрашиваю:
- Славка?
- Ну, - набычившись, говорит он. - Допустим, Славка. Что дальше?
Мне кажется, он не так пьян, как остальные.
- Отойдем, - говорю я. - Надо сказать два слова.
- Это мусор! - вдруг вопит один из парней и подскакивает ко мне. -
Сапог! Я его видел! Бей его!
Он замахивается, и я вынужден, на миг развернувшись, быстрым прямым
ударом с подсечкой опрокинуть его на мостовую. Удар, надо сказать,
элементарный, парень ведь полностью раскрылся. Я при этом почти не меняю
позы, а парень рушится на асфальт как подкошенный. Только бы остальные
сейчас не кинулись на меня, все вместе, с разных сторон. Но удар производит
впечатление.
- Кто такой? - хмуро спрашивает меня Славка.
- Приезжий. Привет тебе от Чумы, - тихо говорю я.
- О-о! Погоди, ребята. Я сейчас! - оживляется Славка.
Мы отходим. Остальные сгрудились вокруг упавшего, помогают ему
подняться и обсуждают мой удар. В дискуссии, как мне кажется, преобладают
уважительные, а то и восхищенные нотки. При этом моя принадлежность к
милиции остается под большим вопросом.
А я тихо говорю Славке:
- Чума загремел в Москве. Наглухую. И на много лет. За ним там
убийство. - Последнее я нарочно говорю не на воровском, привычном для Славки
жаргоне. - И еще попытка убийства работника милиции.
- Это не много лет, это вышка, - глухо говорит Славка.
- Что уж там бог и митрополит дадут, то и возьмет. Деться ему некуда
теперь. И все плохо. А тебя, Славка, Лида ждет, - неожиданно заканчиваю я.
- Ну! - теперь уже он хватает меня за пальто. - Не трожь, понял?
Я в ответ пожимаю плечами.
- Гляди сам. Не упусти только. Сколько, по-твоему, можно ждать такого
дурака? - И неожиданно спрашиваю: - К Хромому топаете?
- Ага... - рассеянно отвечает Славка.
- Чего от него надо?
- Чума велел. Всех продает.
- Кого же он продал?
- Чума знает.
- Понятно. Он, значит, и тут решил чужими руками все сделать. Как в
Москве. Там он на убийство Леху толкал.
- А что Леха, лопух?
- А ты что, лучше Лехи? Что у тебя лично к Хромому есть?
- Ну ничего. Но, похоже, стучит.
В Славке начинает снова закипать злость.
- Похоже? - угрожающе переспрашиваю я. - А не похоже, что ты мне сейчас
тоже стучишь? Чем докажешь, что нет? Вон им, - я киваю на ребят.
- Но, но, - сразу ощетинивается Славка. - Ты потише.
- Вон им это скажи. Гляди, как смотрят.
И правда. Вся компания сейчас настороженно, подозрительно
прислушивается к нашему разговору, медленно и незаметно придвигаясь все
ближе. Их человек шесть. Последние мои слова они наверняка слышали. И их
начинает раздражать непривычная скованность, которая вдруг всех охватила. А
причиной тому я, непонятный, чем-то враждебный им человек, и еще, кажется,
Славка. А их по-прежнему распирает пьяная удаль, привычное желание драки,
криков, ругани, крови, наконец.
- Эй, ты! Вали отсюда! А то схлопочешь сейчас, понял?! - кричит мне
кто-то из них. - На нож поставим!
Смотри пожалуйста. Они меня просят удалиться, они даже не собираются,
оказывается, на меня нападать, они лают издали, как злые и трусливые собаки.
- А мне с вами по дороге, - усмехаюсь я и громко обращаюсь к Славке: -
Ну что, заглянем к Хромому? Или у тебя другое дело есть? - И, понизив голос,
добавляю: - Иди, Славка. Иди к ней. Она тебя ждет. Я ее видел сегодня.
Знаешь, как она плакала?
Славка стоит потупившись и тяжело, как-то надсадно дышит. Он не знает,
на что ему решиться, что делать. И нервы его, я чувствую, натянуты сейчас до
предела. Я крепко беру его за плечи, разворачиваю и толкаю в спину.
- Ступай, - приказываю я.
И Славка не сопротивляется.
- Все, ребята, - объявляю я по-хозяйски, словно уже взял в свои руки
какую-то власть над ними.
Я сейчас испытываю знакомый, хотя всегда мне и непонятный подъем,
который обычно охватывает меня в критическую минуту, ощущаю вдруг
необычайную веру в себя, в свою силу, в свою удачу, и это, я знаю, неизменно
воздействует на окружающих.
- Все, ребята, - решительно повторяю я. - Убрать перо! - кричу я вдруг,
больше ощущая опасность, чем видя ее.
И один из парней мгновенно прячет нож обратно в карман.
- Так вот, - продолжаю я, указывая на Славку. - Он идет к жене. Имеется
жена, понятно? А мы идем к Хромому. И по дороге я вам сейчас кое-что скажу
про него. - И тихо добавляю Славке в спину: - Иди, иди.
И делаю шаг к ребятам. Еще шаг, еще... Они молча, настороженно следят
за мной. Они ждут, что будет дальше. А я подхожу, спокойно, уверенно
раскидываю в сторону руки, чтобы ухватить за плечи двух ближайших из парней,
и тем довольно рискованно подставляю под любой удар грудь.
- Пошли, блатнички, - весело говорю я. - Пошли, пока ходится.
Я увлекаю их за собой. Они не очень уверенно подчиняются.
Славка смотрит нам вслед. Представляю, какая борьба происходит сейчас у
него в душе. Уйдет он? Нет? Уйдет...
- Стой!.. - вдруг орет Славка и срывается с места, бежит за нами. -
Стой, сволочи!.. Порежу!.. Стой!.. Порежу!..
Он выхватывает из кармана нож, подбегает к нам и начинает исступленно
размахивать им вокруг себя. Лицо его перекошено от бешенства, на губах
выступают белые пузырьки пены, он почти невменяем. И в какой-то неуловимый
миг он вдруг наносит себе удар, потом второй, прежде чем я успеваю выбить
нож из его руки.
Славка с коротким воплем валится на асфальт, ребята кидаются к нему,
пытаются поднять, он не дается, бьется у них в руках, рычит:
- Убью... Кровью зальюсь... Уйди... Уйди...
Он вырывается, стонет.
А один из ребят вдруг поднимает вверх мокрую руку и отчаянно кричит:
- Он кровь пустил!..
Славка словно ждет этого крика. Он вдруг опрокидывается на спину,
хрипит и, кажется, в самом деле теряет сознание.
Мы все вместе тащим его на руках по улице. Вскоре я останавливаю первую
проходящую мимо нас машину.
- В больницу! - кричу я водителю, задыхаясь. - Срочно! Вот эти двое с
вами поедут.
И указываю на первых же подвернувшихся мне под руку ребят. Те
безропотно лезут в машину.
С остальными я молча возвращаюсь на набережную. Ребята притихли, и
хмель, кажется, окончательно выветрился у них из головы.
- Вот так-то, - укоризненно говорю я. - Не выдержал Славка.
- Псих, - откликается один из ребят.
- Отродясь он психом не был, - возражает другой. - Просто накатило.
- Видать, жену любит, - встревает в разговор третий парень.
Четвертый отмалчивается. Их со мной осталось четверо.
- Ну что, пойдем к Хромому? - предлагаю я.
- Чего нам у этого гада делать? - зло спрашивает первый из парней,
назвавший Славку психом. - Его на нож ставить будем. Увидишь.
Я все еще не могу их всех как следует разглядеть. Кажется, этот старше
других.
- Пора, соколики, кончать эту поганую блатную жизнь, - говорю я. - Сами
видите, чего из нее получается. Чуму знаете?
- Ага, - отвечает за всех все тот же парень, постарше.
- С ним кончено, - жестко говорю я. - Снова его увидите, когда
состаритесь. А то и вовсе на том свете. В Москве по мокрому сидит. Ну, и,
конечно, все старается на Леху свалить.
По-моему, они до сих пор не могут понять, кто я такой, и теряются в
догадках.
- Это он умеет, на других валить, - неожиданно заявляет один из парней.
- Твой кореш, Жук, - обращается он к тому, кто постарше. - Много ты ему
лизал.
- Кончай, Рыжий, - примирительно говорит третий, молчаливый парень.
- У-у, зараза!..
Жук кидается на Рыжего, но тот же молчаливый парень ловко подставляет
ему ножку, и Жук, падая, хватается за меня. Я его ставлю на ноги и говорю:
- Погоди, ребята. Слушай дальше. Не все еще. С Чумой ясно?
...
