Аркадий Григорьевич Адамов. На свободное место
страница №14
...ный сон без всяких сновидений.Вскрикнув, он проснулся, только когда Петя Шухмин, ничего не ведая,
слегка потрепал его по больному плечу.
Петя только накануне вышел из госпиталя, и Валя на работе его еще не
видел. Поэтому ему в первый момент показалось, что он еще спит, и Валя
растерянно спросил, уставившись на друга:
- Это ты, Петро?
- Я самый, - бодро подтвердил Петя. - Разве не похож?
- Очень похож, - засмеялся Валя, окончательно проснувшись. - Здорово
тебя там Лена выходила, однако.
- При чем тут Лена? - чуть смутился, очень, однако, довольный, Петя. -
В таких важных делах я привык полагаться только на себя.
- Ну, ну. Нежные женские руки, что там ни говори... - примирительно
произнес Валя, продолжая лежать на тахте и инстинктивно стараясь отдалить
минуту, когда все-таки придется подняться. - Она подала тебе какие-нибудь
надежды, а, старичок? Будь откровенен с другом.
- Вставай, - прорычал Петя, подступая к тахте.
- Тихо! - испуганно воскликнул Валя, мгновенно поднимаясь. - Хочешь,
чтобы я на твое место в госпиталь лег? Учти, я на медперсонал вполне
полагаюсь.
- Ничего, - многозначительно усмехнулся Петя. - Я тогда пойду обедать в
один ресторан и загляну там в бухгалтерию.
- Вот черт! - искренне удивился Валя. - Ну и народ. Ничего невозможно
скрыть из личной жизни.
Он, однако, поднялся с тахты, осторожно помахал правой рукой и снова
убедился, что боль действительно проходит. После этого Валя натянул на себя
пальто, которым до этого укрывался, и поспешил к выходу.
Во дворе мерно рокотали две "Волги", а их водители возились с красным
"Москвичом", который, и трех часов не простояв на морозе, однако же, ни за
что не желал заводиться. Но в конце концов его все же одолели. Водители
разошлись по своим машинам, за руль "Москвича" сел один из сотрудников.
Вывели арестованных. И вскоре вся колонна тронулась в Москву.
...Я появляюсь на работе буквально за минуту до того, как Кузьмич и
Валя начинают допрос Шершня. Гаврилова они решили оставить на вторую очередь
и уличать его данными, полученными от Шершня, резонно рассудив, что этот
перепуганный и трусоватый парень расскажет куда больше, чем молчаливый и
озлобленный Гаврилов.
Увидев меня в дверях своего кабинета, Кузьмич, заметно обрадованный,
выходит из-за стола и крепко жмет мне руку, даже хлопает по плечу. Такое
неожиданное для него проявление чувств - обычно Кузьмич лишь спокойно кивает
мне, когда я возвращаюсь из командировки, и сразу переходит к делу, - такое
проявление чувств, повторяю, меня несколько удивляет, и я начинаю
подозревать, что кто-нибудь позвонил мне вдогонку из Южноморска и наговорил
Кузьмичу чего-нибудь лишнего.
- Вовремя, - говорит между тем Кузьмич. - Бери-ка к себе Гаврилова да и
побеседуй с ним по душам. Пока он еще разогретый. Но особо не горюй, если он
ничего сказать не пожелает. Характер у него крутоватый. Ну, а мы потом,
после допроса Шершня, с ним еще разок займемся, посолиднее. Так что забирай
его пока к себе. Потом доложишь о своих выдающихся достижениях.
Кажется, ему кто-то в самом деле звонил.
- И еще учти, - продолжает Кузьмич. - Гаврилов чуть было от наших не
ушел. Его вон он догнал, - Кузьмич кивает на Валю. - И привел назад. Очень,
понимаешь, Гаврилов не хотел, чтобы в него стреляли. До сих пор небось еще в
себя не пришел от всех переживаний. Вот теперь и займись ты с ним, - кивает
он мне и обращается к Вале: - Ну, давай сюда этого Шершня. Как его звать-то?
Гаврилов не может прийти в себя, но и я тоже пока не могу. Кажется, вот
только что простился с Давудом, и с морем, кстати, тоже, и до сих пор ощущаю
соленый вкус его. Только что я обнял Светку и Анну Михайловну, ворвавшись
домой прямо к их утреннему завтраку, и Светка радостно повисла у меня на
шее, болтая в воздухе ногами. И началась суета.
А через час уже передо мной сидит угрюмый, озлобленный Гаврилов в
расстегнутом пальто, с намотанным на худую шею зеленым кашне и мнет в руках
свою кепку. И необходимо немедленно выбросить из головы все дела и всех
людей, которыми я эти дни занимался, и срочно вспомнить все, что мы знаем об
этом малосимпатичном чудо-слесаре и его дружке.
Он сидит перед моим столом и молчит, упрямо глядя в пол.
Некоторое время молчу и я, разглядывая его и собираясь с мыслями, потом
не спеша закуриваю и говорю:
- Кражу из квартиры Брюхановых вам отрицать не удастся, Гаврилов. Можно
сказать, взяты с поличным. Конечно, вы можете других соучастников не
называть. Но что двое, что, допустим, пятеро - все равно групповая кража. А
кодекс вы, я полагаю, знаете?
Гаврилов продолжает молчать и не отрывает глаз от пола. Но он меня
слушает, внимательно слушает и соображает, прикидывает, как тут себя вести,
какую позицию занять, что для него сейчас выгоднее. Все это я прекрасно
понимаю, поэтому его молчание меня не удивляет и не сердит. Пусть подумает,
я ему для этого и еще кое-что подкину.
- Так что групповую кражу считайте доказанной, - продолжаю я. - Другое
дело - роль главаря, инициатора, подстрекателя. Из вас двоих если только
выбирать, то на эту роль тянете, конечно, вы.
При этих словах Гаврилов бросает на меня быстрый взгляд, который я не
успеваю понять, и снова опускает глаза.
- Это если выбирать из вас двоих, - повторяю я многозначительно. - Но
ведь вас было не двое, а... пятеро, так, что ли?
Гаврилов, не поднимая головы, сердито бурчит:
- Ну, а если и пятеро, так что?
- А то, что главарем и подстрекателем тогда может оказаться совсем
другой человек, а не вы. Вот это первый пункт, Гаврилов, над которым вам
стоит подумать, согласны или нет?
- Подумать всегда стоит, когда к вам попадешь, - резко отвечает
Гаврилов, не поднимая головы, и снова умолкает, словно и в самом деле что-то
обдумывая.
- Правильно, - соглашаюсь я. - Особенно когда к нам попадешь. Тем
более, что есть и второй пункт, над которым тоже стоит подумать, даже
побольше, чем над первым. Второй пункт - это убийство, Гаврилов.
- Чего, чего?! - Он рывком вскидывает голову и впервые смотрит мне в
глаза, со злостью смотрит и с испугом тоже.
- Убийство, - повторяю я. - Накануне кражи. Во дворе.
- Только этого мне не хватает, - переводит дух Гаврилов и насмешливо
говорит: - Вешайте на кого другого. Со мной номер не пройдет. Вам небось
раскрыть побыстрей надо да начальству отрапортовать?
Он стал вдруг разговорчив, этот молчаливый тип, и что-то уж очень
быстро пришел в себя. Последнее мне совсем не нравится.
- Да, нам надо раскрыть и отрапортовать, - спокойно подтверждаю я. - А
как же иначе? Дело-то серьезное. Особо серьезное, Гаврилов...
- Вот и раскрывайте себе. А я тут ни при чем.
- Вполне возможно. Но вот что точно, так это то, что вы связаны с
убийцами другим, уже общим преступлением - квартирной кражей. Тут имеются...
- Да ни с кем мы не связаны, говорят тебе! - грубо перебивает меня
Гаврилов. - Сто раз, что ли, повторять?
- И вот тут имеются доказательства, - не повышая голоса, спокойно
продолжаю я. - Железные доказательства, Гаврилов.
- Брехня, а не доказательства.
Он все-таки нервничает, сильно нервничает, я вижу.
- Ну судите сами, - говорю я. - Первое. У вас обнаружена только часть
украденных вещей. Приблизительно третья часть. У кого остальные?
Гаврилов, насупившись, молчит и опять смотрит в пол. Лишь желваки время
от времени вздуваются на худых, обтянутых скулах, когда стискивает зубы,
словно заставляя себя молчать.
- Это первое, - продолжаю я. - А ведь мы должны не только все найти, до
последней вещи, но и всех, кто их прячет. Теперь второе. Мы знаем убийц.
Один из них арестован уже. Так вот, его перчатку мы нашли в той квартире,
где были и вы. Выходит, третьим на краже был с вами он. Так ведь?
Неожиданно Гаврилов поднимает голову и зло, издевательски усмехается.
- Путаешь, начальник, - говорит он с какой-то непонятной мне радостью.
- Ей-богу, все путаешь. И никогда не распутаешь. Этот, которого арестовали,
в квартирной краже сознался или нет?
- Не сознался пока.
- Ну вот, - удовлетворенно кивает Гаврилов. - И не сознается.
- Почему же?
Что-то все больше настораживает меня, какие-то новые интонации в голосе
Гаврилова, какое-то несоответствие между его положением сейчас и возникшим
вдруг новым настроением.
- Почему же он не сознается? - повторяю я свой вопрос.
- А потому, - нагло ухмыляется Гаврилов. - Больно работаете плохо.
- Не так уж и плохо, - я почти равнодушно пожимаю плечами. - Вот вас же
поймали. Причем с поличным. Так что вы зря радуетесь. И с убийством тем
разберемся. И чем скорее, тем вам же, мне кажется, будет лучше. А сейчас,
Гаврилов, я хочу вас спросить: сколько же было участников кражи, всего,
вместе с вами, а? Только лучше считайте, не ошибитесь.
- Сами считайте, - насмешливо отвечает Гаврилов. - До пяти. В первом
классе проходят.
- Дочка-то как раз первый класс и кончает? - спрашиваю я. - А папа,
мастер на все руки, решил пока что чужими квартирами заняться, так, что ли?
И все доходы на тестя-графа записать?
Гаврилов снова хмурится и молча отводит глаза.
- Не пройдет это, Иван Степанович, - говорю я. - Больше не пройдет. Мы
еще кое-какие квартирные кражи к вам примерим. Уж больно вы крупными
специалистами оказались. По замкам, в частности. Нет тут для вас секретов,
говорят. И потом, связи у вас какие-то оказались. Вон, из другого города
сообщники приезжают.
- Ладно тебе, начальник, лепить-то от фонаря, - хмурится Гаврилов и,
подняв голову, тускло смотрит на меня.
- Почему же - лепить? - возражаю я. - И Колька, и Леха, и сам Лев
Игнатьевич - люди приезжие, сами знаете.
- Ничего я не знаю.
- Ничего или никого?
- И ничего, и никого.
- Ну, ну, Гаврилов. Перчатка Колькина вас намертво с ним связывает. И с
ним, и с... убийством тоже.
Гаврилов по-прежнему смотрит на меня тускло и задумчиво. Я сразу
подмечаю эту его внезапную задумчивость и истолковываю ее в том смысле, что
Гаврилов колеблется, признаться ему хоть в чем-то или нет. До конца он
сейчас признаваться не будет, это ясно.
- Примеривай не примеривай, ничего не подойдет, - говорит он наконец. -
Первая она у нас. Олежка, черт, попутал.
Видно, мысли его все время кружатся вокруг квартирной кражи, и никакая
перчатка его сейчас не волнует и, выходит, убийство тоже. Странно.
- Олежка - что, - я пренебрежительно машу рукой. - Пьяненькому веры-то
мало. Вот Лев Игнатьевич - это другое дело. Если уж он указал на ту
квартиру...
- Не знаю я такого, говорят тебе, - нетерпеливо перебивает меня
Гаврилов.
- И Кольку не знаете?
- И Кольку.
- А ведь перчатка его...
- Далась тебе эта перчатка! - неожиданно ухмыляется Гаврилов.
- А как же? Вроде визитной карточки она.
- Ну вот что, - вздыхает наконец Гаврилов и, видимо на что-то
решившись, заключает: - Не вышел номер, значит.
Я молча жду, что он скажет дальше, я боюсь неловким словом что-нибудь
испортить, чему-то помешать.
А Гаврилов на секунду снова умолкает, словно усомнившись вдруг в
чем-то, затем, уже решительнее, говорит, будто споря с самим собой или себя
уговаривая:
- Да нет, не вышел номер, чего уж там. Куда-то даже не туда все
поехало. Короче, - он поднимает голову и смотрит на меня, - перчатку ту я во
дворе подобрал и с собой в квартиру эту самую прихватил. Там и бросил. Вот
так все и было, одним словом.
- Ну да? - недоверчиво спрашиваю я. - Там, значит, и бросил?
- Там и бросил.
- Зачем?
- А чтобы голову-то вам задурить. Думал, убийством займутся, ну, и
кражу заодно им же и пришьют. А тут, я вижу, все наоборот получается. Нам
убийство хотите навесить. А мы тут ни сном ни духом. Вот так.
Я некоторое время молчу, стараясь собраться с мыслями и прийти в себя
от этого неожиданного признания. Неужели это правда? Если так, то все
становится на свои места. Чума и Леха не участвовали в краже, не
участвовали! Один в то утро был у своей Музы, а второй - у Полины Тихоновны.
И перчатку подбросили. Вот это номер! А значит, и Лев Игнатьевич... И
Семанский... Но все это потом, потом. Я заставляю себя вернуться к сидящему
передо мной Гаврилову. А не хитрит ли он случайно? Не пытается ли сбить?
Нет, нет, рано удивляться и радоваться. Тут надо разобраться спокойно.
- Выходит, двое вас было в квартире? - спрашиваю я.
- Выходит, что так.
- И перчатку ту вы, значит, нашли во дворе. Когда именно?
- Я ее не нашел, я ее подобрал, как они убежали, - снисходительно
поясняет Гаврилов.
- Выходит, вы видели все, что случилось там?
- Все как есть. Я этих голубчиков давно заприметил. Думал даже, -
Гаврилов сдержанно усмехнулся, - не конкуренты ли появились.
- Они тоже вокруг той квартиры кружили?
- Ну да.
- А зачем - как теперь полагаете?
- Кто их знает. Правда, один разговорчик ихний я все-таки зацепил, -
задумчиво сообщает Гаврилов. - Но ни хрена тогда не понял.
- Чей разговорчик?
- Ну, этих, пожилых, значит. Одного потом кокнули. У меня на глазах,
ей-богу. Я прямо чуть не рехнулся.
- А что за разговорчик был?
- Ну, один, который, значит, живой остался, говорит: "Советую убраться
и никогда больше ему на глаза не показываться". А тот говорит: "Это мой
друг, и тебе он ничего не сделает". А тот ему: "Сделает, не бойся". Вот
такой разговорчик был.
Гаврилов охотно и даже как будто с облегчением передает подслушанный им
разговор. Словно давил он его чем-то, беспокоил, и вот теперь эту тяжесть
можно переложить на других. Да, что-то разбередило в душе Гаврилова это
убийство, что-то в душе у него дрогнуло, мне кажется.
- А потом они его убили... - задумчиво говорю я.
- Точно. На моих глазах.
- Крикнул он хоть?
- Не успел.
- А еще кто-нибудь это все видел?
- Не. Один я.
- И не кинулся на помощь, не позвал никого?
- Растерялся я, - виновато говорит Гаврилов. - Все-таки прямо на
глазах. Веришь, ноги-руки аж затряслись. И язык отнялся.
- Ну, а ребят-то этих вы разглядеть успели?
- Да кто их знает, - отводит глаза Гаврилов, явно пугаясь моего
вопроса. - Темно было. Их вон женщина одна видела, как они со двора убежали,
а потом вернулись.
- И труп видела?
- Скорей всего нет. Ей кусты загораживали.
- А женщина эта сама откуда появилась, не заметили?
- Да из дома вышла. Не того, который во дворе, где квартира та. А из
другого, который еще на улицу выходит. Из левого подъезда вышла, точно.
Красное пальто на ней и белая шапка. Худая такая.
- Шершень с вами в тот вечер был?
- Не. Я один.
- В случае чего опознать этих парней сможете?
- В свидетели хотите записать? - усмехается Гаврилов.
- Хочу.
- Не выйдет, начальник. Я сам под суд иду.
- По закону все равно можете свидетелем быть в другом деле. Ведь
гражданином вы остаетесь.
- Какой уж я гражданин теперь, - пренебрежительно машет рукой Гаврилов
и неожиданно добавляет: - Но вот у человека жизнь отобрать - это я не могу
даже помыслить. Хотите верьте, хотите нет.
- Не можете? - переспрашиваю я. - А ведь вы собрались задавить человека
там, на даче. Или забыли? Машиной хотели задавить.
- Это Степка! - взволнованно вырывается у Гаврилова. - Ошалел от
страха. Я ему в тот же момент по шее навернул. И руль крутанул. Его же
"Москвич"-то, он и за рулем сидел.
- Это точно, - соглашаюсь я. - "Москвич" его.
- Ну вот, - подхватывает Гаврилов. - А на чужую жизнь замахиваться
никак нельзя. Вещь какую туда-сюда - это одно, а жизнь отобрать - совсем
другое дело, страшное дело, я скажу, последнее.
- Именно, - согласно киваю я. - Самое последнее это дело. Так неужто,
Иван Степанович, вы таких вот извергов покрывать будете? Ведь сегодня они
чужого вам человека убили, а завтра могут...
- Ладно тебе, начальник, душу-то мне ковырять, она и так у меня уже в
клочьях вся, - мрачно обрывает меня Гаврилов. - "Завтра, завтра..." Что мне
"завтра"? Я вон теперь сколько лет своих-то не увижу. Дочка небось невестой
без меня станет, если, бог даст, жива-здорова будет.
- Да уж не дай, как говорится, бог, чтобы дочка ваша таких вот извергов
встретила, - не позволяю я Гаврилову увести разговор в сторону. - Ведь вот
тот, чья перчатка, кого арестовали мы сейчас, одну девушку в Новосибирске
искалечил, гад. Это кроме убийства у вас на глазах. Словом, зверь, сущий
зверь, а не человек. А с виду... Вот недавно еще одной тут голову закружил.
- Попадись мне такой, - сквозь зубы цедит Гаврилов, - своими руками бы
придушил, гаденыша. Эх!..
Он сейчас все примеряет к своей дочке, у него, кажется, и других мыслей
нет сейчас. Ох не легко ему!
- Зачем же своими руками? - говорю я. - Руками закона надежнее. И все
должно быть по справедливости, Иван Степанович. Вы, к примеру, тоже людям
бед принесли немало. И вам тоже по совести следует принять за это наказание.
По совести и по закону. Ну, а тот... кстати, и кличка у него - Чума. Вполне
подходит. Ему наказание следует особое. Он у человека жизнь отнял.
- Все верно, - горестно вздыхает Гаврилов.
Все-таки поубавилось в нем угрюмой, нелюдимой озлобленности, проступает
человеческое, что-то даже незащищенное. И кажется Мне, что этим вот
человеческим, добрым чувством на миг высветилось изнутри его лицо, худое,
желтоватое, с морщинами вокруг глаз и на висках. И помимо воли вызывает у
меня сочувствие этот человек, а ведь кажется, что никакого сочувствия он не
заслуживает.
- Но чтобы закон и его, этого душегуба, наказал по справедливости, -
продолжаю я, - закону нужны доказательства. А они у вас в руках, Иван
Степанович. Самые важные доказательства. Дадите их закону - будет и
справедливое наказание. Не дадите - убийство ведь можно и не доказать. И
справедливое наказание обойдет его стороной. Опасно это, Иван Степанович,
для всех людей опасно, если он таким вот на свободе очутится.
- Что ж, я не понимаю, что ли, - задумчиво говорит Гаврилов. - Не зверь
ведь.
- Тем более и у вас дочка растет.
- Растет...
- Так поможете вы нам?
- Поглядим...
- Что ж, поглядите, Иван Степанович. Подумайте. На этом и закончим
пока. Вас потом следователь еще вызовет.
- Ему ничего не скажу, - хмурясь, предупреждает вдруг Гаврилов. - Вас
буду дожидаться. Вот так.
До чего-то я, оказывается, все же докопался, какую-то потаенную струнку
в душе его задел. И это немалая награда, скажу я вам. Даже, если хотите,
главная награда, ради которой не надо жалеть сил, времени, нервов. Ничего не
жалко, если в результате этих усилий в пропащем, казалось бы, человеке вдруг
просыпается совесть.
- Ну, ну, - примирительно говорю я. - Он все поймет тоже. Будьте
спокойны.
- А чего мне беспокоиться? - усмехается Гаврилов. - Пусть он
беспокоится, пока я молчать буду.
- Ладно, - соглашаюсь я. - Давайте, как договорились: вы подумайте и мы
подумаем. Идет?
- Ваше дело, - с напускным безразличием пожимает плечами Гаврилов. -
Если что, я ведь и опознать его могу, очень даже просто.
От неожиданности у меня даже не приходят сразу на ум нужные слова, и я
молча киваю в ответ.
Гаврилова уводят. А я, закурив, некоторое время беспокойно хожу из угла
в угол по своей комнате, охваченный каким-то безотчетным волнением. И только
постепенно успокаиваюсь.
Потом торопливо гашу сигарету, запираю комнату и направляюсь в конец
длиннейшего коридора, к Кузьмичу.
Я вхожу в кабинет, где еще продолжается допрос Шершня.
Это рыжеватый, круглолицый малый с хитрющими, обычно, наверное,
улыбчивыми глазами, франтовато одетый в какой-то ярко-клетчатый костюм;
широченный, пестрый галстук закрывает ему всю грудь под расстегнутым
пиджаком. Сейчас он говорит плачущим голосом, прижимая к толстой груди
покрытые веснушками и рыжим пухом руки. На одном из пальцев у него я вижу
золотой перстень-печатку. Говорит Шершень с подвыванием и всхлипыванием, но
в плутовских глазах его нет и слезинки.
- ...Все как на духу вам признал, граждане начальники. Ну, как есть -
все!.. Вот и это тоже. Ванька мне приказал: "Дави его!" А я не хотел! Не
хотел я! Я по слабости все. Слабый я человек, понятно вам? Я и от кражи этой
проклятой Ваньку удержать хотел. Христом богом просил не ходить. Да разве
его удержишь? А у меня, граждане начальники, мать-старушка на иждивении. И
еще сестра с ребенком, брошенная! Всех содержу, всех кормлю-пою, всех
одеваю. Себе во всем отказывал! Все им идет! Вы только войдите в мое
критическое положение! Только войдите! А я вам чего хотите подпишу -
подтвержу!
- Ладно уж, Степан Иванович, - Кузьмич усмехается. - Хватит, хватит. Вы
уж и так нам рассказали больше чем надо. Теперь придется правду от неправды
три дня отделять. Много вы нам и того и другого выложили.
- Все правда! Все! Как слеза! - испуганно кричит Шершень и машет на
Кузьмича короткими, толстыми руками. - Все - как на духу! Ничего не утаил и
не прибавил. У меня натура такого не допустит!..
- Много ваша натура чего допустила, - жестко обрывает его Валя Денисов.
- Допустит и это. Вы нам так и не сказали, где спрятаны остальные вещи с
кражи. Ну-ка, вспомните.
- Не знаю! Пропади я совсем, не знаю! - отчаянно кричит Шершень,
прижимая руки к груди. - Ванька прятал! Ей-богу, Ванька!
Он вдруг медленно сползает со стула и становится на колени. Вид у него
омерзительный. Слюнявый рот перекошен, а по толстым, угреватым щекам
пробегает по слезинке.
- Да встаньте вы, Шершень, - брезгливо говорит Кузьмич. - Ну, сколько
можно на колени бухаться? Вы не в церкви, тут грехи не замолишь. Так что
вставайте, вставайте, хватит.
Шершень, громко всхлипывая, нехотя поднимается с пола и, отряхнув
брюки, снова усаживается на стул.
- Меня нельзя в тюрьму, граждане начальники, - продолжает отчаянно
канючить он. - Гуманизм не позволит. Моя родная власть. Мне старушку-мать
кормить! И сестру совершенно больную, с малым ребенком брошенную. Пропадут
они! Ей-богу, пропадут! А я безопасный! Если Ванька в тюрьме будет, я до
чужого пальцем не дотронусь! Кого хотите спросите! Я вам тыщу свидетелей и
всяких поручителей приведу! Желаете? Мигом приведу!
- Ладно. Хватит, - решительно и сердито объявляет Кузьмич. - На этом
пока кончаем.
Он вызывает конвой, и Шершня уводят. Тот сильно сутулится, еле волочит
ноги и не перестает жалобно подвывать.
Когда за ним закрывается дверь, я подсаживаюсь к столу. Мы обмениваемся
полученной информацией. По главным пунктам наши данные совпадают. Кражу
совершили двое, Гаврилов и Шершень, невольный "подвод" дал им вечно пьяный
Олег Брюханов, поведавший во всех подробностях о своей тяжбе с сестрой и о
находящихся в квартире ценностях и картинах. Насчет убийства во дворе и
подброшенной перчатки Шершень ничего не знает. Это похоже на правду,
Гаврилов лишнее болтать не любит.
- Ну, ловок этот Гаврилов, - качает головой Кузьмич. - Ишь чего с
перчаткой придумал. И ведь сразу сообразил, мгновенно. Но и ты, Лосев,
молодец, - обращается он ко мне. - До сознания его дошел. Вот у тебя это
иной раз отлично получается.
Очень мне приятна похвала Кузьмича. Я только вида не подаю, как мне это
приятно.
Тем временем в кабинет заходит Петя Шухмин, возбужденный, вполне,
видимо, здоровый и очень этим обстоятельством довольный. За ним идет и
Виктор Анатольевич, наш следователь. Петя, наверное, куда-то за ним ездил.
Валя Денисов рассказывает о задержании Гаврилова и Шершня, а я - о своей
командировке. Отчет мой занимает немало времени.
- Шпринц - это большая удача в деле, - замечает Виктор Анатольевич по
ходу моего рассказа. - И дальше пригодится.
Когда я кончаю, Кузьмич, вздохнув, говорит:
- Ну что ж, милые мои, кражу мы, можно сказать, раскрыли. Как вы
полагаете, Виктор Анатольевич, раскрыли мы ее?
- Полагаю, что да, - улыбнувшись, отвечает тот и добавляет: - Придется
ее снова выделить в отдельное производство. Заканчивать надо дело и
передавать в суд. Только сперва надо найти, конечно, остальные вещи и
картины. Тут я думаю... - Помедлив, он оборачивается ко мне: - Вы, Виталий,
завтра допросите Гаврилова официально. По моему поручению. У вас с ним,
видимо, хороший контакт установился. Надо добиться, чтобы он сказал, где
остальные вещи. И потом, если он пройдет свидетелем по делу об убийстве, это
будет удача. И конечно, надо найти ту женщину, в красном пальто, -
обращается он к Кузьмичу.
- Найдем, - кивает тот. - Сегодня же постараемся.
- И все-таки самое главное, - говорю я, - можно сейчас твердо сказать:
в кафе я встречался именно с Львом Игнатьевичем. А назвался он Павлом
Алексеевичем. И забеспокоился, когда я слишком близко, на его взгляд,
подобрался к Купрейчику. Тут у меня уже никаких сомнений нет. И в убийстве
Семанского замешан этот Лев Игнатьевич, он организатор.
Все это я говорю горячо, даже запальчиво, словно кто-то спорит со мной,
не соглашается. Между тем, все присутствующие со мной согласны. А Кузьмич
задумчиво добавляет, по привычке раскладывая по столу свои карандаши и не
отрывая от них глаз:
- Это убийство тянет на какое-то крупное хозяйственное дело, милые мои,
- он поднимает голову и смотрит сперва на меня, а потом и на Виктора
Анатольевича.
- Очень похоже, - соглашается тот. - Вообще пора, мне кажется, ОБХСС
подключать, настало время. Наметилось уже несколько интересных фигур.
Смотрите, - Виктор Анатольевич придвигает к себе лист бумаги и начинает
называть имена и записывать их. - Пока в порядке выявления, - предупреждает
он. - Значит, Семанский. Он убит. Потом этот самый Лев Игнатьевич. Дальше -
Шпринц, Ермаков, это все там, в Южноморске. Да! Еще в Москве - Купрейчик.
Виктор Анатольевич каждое имя обводит квадратом и соединяет их
пунктирными линиями, возле каждой из них ставя вопросительный знак и при
этом поясняя:
- Функциональные связи тут пока точно не установлены. А скорей всего,
некоторые звенья нам вообще неизвестны.
- Вы пока что и второго Ермакова запишите, - говорю я. - Василий
Прокофьевич, двоюродный братец Гелия Станиславовича, в филиале его магазина
трудится, на рынке. Прохвост, мне кажется, великий, может, даже почище
Гелия.
- Запишем, запишем, - охотно откликается Виктор Анатольевич и, сделав
пометку, замечает: - Все это должен изучить специалист, аккуратно и
осторожно. Виталий, - обращается он ко мне и указывает на потолок. - Там,
кажется, один крупный мастер на этот счет есть.
Виктор Анатольевич имеет в виду Управление ОБХСС, расположенное этажом
выше нас.
- Там не один мастер, - улыбаюсь я.
- Это я и сам знаю, - говорит Виктор Анатольевич - Но я имею в виду
одного вашего знакомого. Помните, мы с ним сотрудничали недавно по одному
делу? Очень хорошее впечатление тогда оставил. Как его фамилия, забыл?
- Албанян? - спрашиваю я.
- Вот, вот. Введите его пока в курс дела. А мы потом небольшое
совещание межведомственное, как всегда, соберем. Не возражаете, Федор
Кузьмич? С вас, можно сказать, все началось, вы и решайте.
- Все правильно, - соглашается Кузьмич. - И Купрейчик-то этот самый не
последнюю роль играет во всем деле, если из-за него такая схватка
завязалась. Шутка? На убийство даже пошли.
- Золотая курочка, - насмешливо говорю я.
- Интересно знать, что она несет, - вставляет Петя.
Валя, как всегда, помалкивает и только под самый конец вдруг говорит:
- Можно предположить, что к Музе этот самый Лев Игнатьевич и заходил
Возможно, хотел узнать, где Чума, куда пропал.
- Вполне возможно, - соглашается Кузьмич. - Таким образом, путей у нас
к нему три: через Купрейчика, через Совко и через Музу. Кто-нибудь из них да
должен знать, как до этого Льва Игнатьевича добраться Очень он нам нужен.
- Но ни Купрейчик, ни Совко так просто адрес его не назовут, - с
сомнением говорит Петя. - Их заставить надо.
- Само собой, - снова соглашается Кузьмич. - Тут, милые мои, что-то
придумать придется.
- Только учтите, - замечает Виктор Анатольевич, - у нас против этого
Льва Игнатьевича нет ни одной улики. Обратили внимание? Ни одной. Выходит,
арестовывать его сейчас нельзя. А потому и тревожить не рекомендуется.
- Все правильно, - Кузьмич задумчиво перебирает карандаши. - Тревожить
не будем, а вот работать вокруг будем. Тогда появятся и улики. И идти пока
что надо всеми тремя путями. И вообще давайте, милые мои, разворачиваться.
Сделаем так, - он оставляет свои карандаши, и голос приобретает знакомую нам
твердость: - Давай-ка, Шухмин, привези сюда Музу, Да побыстрее. Ты, Денисов,
отправляйся за той женщиной в красном пальто. Разыщи ее непременно, без нее
не возвращайся. Ну, а Лосев отправится к коллегам в ОБХСС, - заключает
Кузьмич. - Выполняйте, милые мои. Время терять нельзя. Вон уже полдня и так
прошло.
Все поднимаются со своих мест. Виктор Анатольевич прощается с каждым и
уславливается о новой встрече Впрочем, никто сейчас не может предсказать,
когда она потребуется.
Да, дело приобретает новый, неожиданный оборот. И контуры его начинают
обрисовываться все явственней.
Я отправляюсь к нашим соседям на пятый этаж.
...Первым из нас троих выполнил свое задание Петя Шухмин. Через час он
уже вернулся в управление вместе с Музой. На этот раз, надо сказать,
Шоколадка выглядела далеко не такой привлекательной. Лицо ее заметно
осунулось и побледнело, и потому ярко подведенные, как и прежде, губы, и
зеленью оттененные веки не только не добавили ей сейчас привлекательности,
но скорее делали и вовсе какой-то безвкусной дурнушкой. Это просто
удивительно, как самочувствие и настроение женщины отражается на ее
внешности.
Ну, а Муза, видимо, чувствовала себя плохо, очень плохо, и настроение у
нее было отвратительное. Одни женщины при этом становятся резкими, грубыми
или язвительными, другие плаксивыми. Муза, видимо, принадлежала к последним.
Когда она вошла в кабинет Кузьмича, в глазах ее уже стояли слезы, а руки
нервно теребили мокрый платочек, хотя вынула она его, как видно, только что
и при этом забыла закрыть сумочку. Внизу, в гардеробе, Муза оставила свою
роскошную дубленку и сейчас была в изящном сине-черном костюме со странным
шлифованным камушком вместо брошки и красивой золотой цепочкой на открытой
тонкой шее. Все было бы очаровательно, если бы не горькие складки в уголках
рта и заплаканные, покрасневшие глаза на бледном лице.
Кузьмич, конечно, сразу все это отметил про себя и невольно вздохнул.
- Здравствуйте, Муза Владимировна, - сказал он, выходя из-за стола и
придвигая ей стул. - Присаживайтесь, пожалуйста. Ничего не поделаешь,
пришлось вас еще раз побеспокоить.
- Пустяки, - грустно махнула рукой Муза, опускаясь на предложенный ей
стул. - Другие беспокоят меня гораздо больше.
- Вы имеете в виду Совко?
- Он уже, наверное, долго никого теперь не побеспокоит, правда?
- Да. Надеюсь, - кивнул головой Кузьмич и испытующе посмотрел через
стол на Музу. - Но вы как будто жалеете, что он вас больше не побеспокоит?
- Представьте, жалею, - с неожиданным вызовом ответила Муза. - Что ж
теперь делать? Это мой мужчина. Мне другого не надо. Из-за него я от мужа
ушла, он мне противен стал.
Кузьмич неуверенно пожал плечами.
- Конечно раз так, то ничего не поделаешь. Сочувствую вам.
А Муза промокнула платочком выступившие слезы и, вздохнув, сказала С
обидой и раздражением:
- Ах, что мне ваше сочувствие, когда разбита жизнь.
- Ну, ну, - улыбнулся Кузьмич. - Сейчас вы мне, наверное, не поверите,
но уверяю вас, все пройдет. Забудете вы этого бандита, забудете. Вот он бы
вам жизнь разбил, это уже точно.
- Да, конечно. Я все понимаю, - тихо ответила Муза, опустив голову.
- Ладно, - ответно вздохнул Кузьмич. - Оставим это. А вот кто же вас
беспокоит больше, чем мы? Вы, кажется, так сказали?
- Я уже не помню, как я сказала, - стараясь снова не расплакаться,
ответила Муза. - Я такая рассеянная стала. Ну, все забываю. И на работе
тоже. Просто ужас какой-то.
- Тогда я буду поточнее, - мягко сказал Кузьмич. - К вам никто не
приходил из знакомых Совко, не спрашивал о нем?
- Ой, приходил! - взволнованно воскликнула Муза и прижала ладони к
щекам. - Я безумно перепугалась. Потом даже плакала.
- Кто же это был?
- Я его вообще не знаю.
- Ну, вы сперва мне его опишите, какой он из себя?
- Какой? Ну, такой низенький, полный, пожилой уже. Усы седые. Под
глазами мешки. Я его раньше видела. Он раза два с Николаем приходил к нам в
ресторан. Они вместе обедали. Я вам уже говорила.
- Как же его зовут?
- Николай нас тогда не знакомил. А сейчас, когда пришел, сказал, что
зовут его Павел Алексеевич. Только...
Муза замялась.
- Что "только"? - настораживаясь, спросил Кузьмич.
- Наврал он, как его зовут, - слабо усмехнулась Муза. - Я мужчин уж
знаю, как они знакомятся. И сразу чувствую, когда врут.
Кузьмич улыбнулся, про себя согласившись с ней, но на всякий случай
спросил:
- А от Совко вы такого имени никогда не слышали?
- Нет, - покачала головой Муза. - Никогда.
- А вот другое имя - Лев Игнатьевич, тоже не слышали?
- Лев Игнатьевич?.. Кажется, слышала... - Муза задумалась. - Они с
Лешей об этом человеке говорили...
- Что именно, не помните?
- Нет, не помню... Я уже ничего не помню, - снова чуть не заплакав,
сказала Муза и досадливо махнула рукой. - Пустая голова совершенно стала...
Ну, кажется... Николай не хотел что-то отдать этому Льву... Льву... как его?
- Игнатьевичу.
- Да, да, Льву Игнатьевичу. А Леша сказал, что тот может позвонить
кому-то и... ну вроде бы пожаловаться...
- И что Николай?
- Он, по-моему... знаете, мне кажется, он никого на свете не боялся. А
тут... Ну, в общем, сразу как-то уступил, согласился. Я еще удивилась,
помню.
- Понятно... - задумчиво кивнул Кузьмич, по привычке вертя в руках
сложенные очки. - А вы не поняли, куда этот Лев Игнатьевич может позвонить,
не в другой город?
- Да, да. В другой город. Я так и поняла. Далеко куда-то.
- А кому? Леша никакого имени не называл?
- Называл... Я только забыла. Такое странное имя... Я еще подумала, -
Муза слабо улыбнулась опять, - что мы в школе его проходили... по химии,
кажется.
- По химии? - озадаченно переспросил Кузьмич.
- Ну да...
- А-а... Того человека не Гелий звали?
- Ну конечно! - обрадованно воскликнула Муза. - Гелий, Гелий... Ужасно
странное имя, правда? Гелий... Станиславович. Вот так. Нет, я, кажется, еще
не совсем с ума сошла, слава богу. Вон какой разговор вспомнила.
- И в самом деле, не всякий такое имя запомнит, - согласился Кузьмич.
- А я привыкла с лета всякие имена запоминать, - сказала Муза. -
Знаете, в нашей работе как?
Но Кузьмич на этот раз был не склонен уводить разговор в сторону.
- А что вам сказал этот человек, который пришел к вам? - спросил он. -
Помните?
- Конечно, помню. Спросил, не знаю я, где Николай. А я ему говорю: "Не
знаю". Вы же мне так велели говорить?
- Правильно ответили. А он что сказал?
- "Неправда, говорит. Знаете. Он вам говорить не велел. Но я его и под
землей найду. Далеко от меня не убежит. Кушать захочет". Очень мне хотелось
ему сказать, где Николай теперь кушает.
- И больше он ничего не сказал?
- Выругался, знаете... как последний подонок. Меня даже не постеснялся.
А с виду такой солидный. И еще говорит: "Не ожидал, что он тряпкой
окажется". Леха, мол, другое дело. Он мог со страху удрать. А от Николая он
не ожидал. Тем хуже для него. И мне говорит: "Вы тоже сто раз еще пожалеете,
что прячете его. Я же знаю, что прячете". Грозить мне стал. Ой, я чуть со
страха не умерла.
- Он вам никакого адреса или телефона не оставил?
- Телефон оставил. Велел, чтобы Николай ему позвонил. Я вам сейчас
покажу. Он мне написал. Ой, где же эта бумажка...
Муза поспешно положила на колени сумочку, даже не заметив, что она все
время была у нее раскрытой, и принялась торопливо рыться в ней, вынимая то
одну бумажку, то другую, пробегая их глазами и досадливо пряча обратно.
Наконец она нашла то, что искала.
- Вот. - Она протянула Кузьмичу клочок бумаги. - Его рукой написано.
Клочок оказался уголком газеты. На нем торопливо шариковой ручкой был
написан номер телефона и рядом стояли два, очевидно, сокращенных слова:
"пят" и "вт". Кузьмич на секунду задумался, потом кивнул головой.
- Ладно. С этой запиской мы разберемся. Можно ее оставить?
- Ну конечно. Чего вы спрашиваете?
- Спасибо. А этот человек обещал еще раз зайти?
- Нет. Сказал, что будет ждать звонка Николая. Он уверен был, что я
знаю, где Николай. Просто не хочу ему говорить.
- Ну что ж. Прекрасно. А когда звонить, сказал?
- Сказал, чтоб вечером звонил. По вторникам и пятницам. Там же
написано.
- А он сам у вас когда был?
- Когда?.. Сейчас скажу... Господи, когда же он был?.. Ах да! Он
позавчера был, в четверг. Я же работала. Он за мой столик сел.
- А ваш домашний адрес он знает?
- Что вы! Нет, конечно. Николай никогда бы ему мой адрес не дал. Он
никому его не давал, даже Леше и то.
- Ну, спасибо вам, Муза Владимировна, - сказал, вздохнув, Кузьмич. -
Спасибо. Очень вы нам, кажется, помогли. И не переживайте уж так. Все, что
случилось, - к лучшему, поверьте мне. А вы сейчас дочкой побольше займитесь,
матери помогите! Это вас хоть как-то отвлечет.
- Если бы его была дочка... - опустив голову, тихо, с тоской произнесла
Муза и закусила губу.
- Его дочка в другом городе бегает, - сердито сказал Кузьмич.
Муза подняла на него глаза.
- А вот этого вы могли бы мне не говорить.
- Простите, - смутился Кузьмич. - Вырвалось. Всего вам доброго.
- Вы мне пропуск подпишите, - сказала Муза сухо.
Когда она ушла, Кузьмич еще некоторое время сидел за столом, то и дело
досадливо потирая седой ежик волос на затылке. Он был недоволен собой и все
еще смущен.
Потом Кузьмич посмотрел на часы, встал, убрал в сейф бумаги со стола и,
заперев кабинет, отправился обедать. Субботний день снова проходил на
работе.
А после обеда в управлении появился Валя Денисов. С ним вместе приехала
немолодая женщина в красном пальто.
Когда Кузьмич возвратился в свой кабинет, Валя попросил разрешения
зайти к нему со своей спутницей.
- Роза Григорьевна, - коротко представил он ее Кузьмичу.
- Присаживайтесь, Роза Григорьевна, - сказал Кузьмич, указывая на стул,
на котором час назад сидела Муза. - Вам, наверное, уже известно, почему мы
вас побеспокоили?
Женщина оказалась много старше, чем можно было предположить в первый
момент, судя по ее тонкой фигуре и легкой, порывистой походке. Узкое лицо ее
с большими строгими глазами было покрыто сеткой мелких морщин, руки -
большие, узловатые, привыкшие к нелегкому труду руки работницы. Уже начавшие
редеть светлые волосы с заметной сединой на висках были небрежно собраны в
пучок. Слегка робея от необычной обстановки, в которую вдруг попала, женщина
опустилась на самый краешек стула, оправив на коленях темное платье, и с
любопытством оглядела кабинет.
- Известно, известно, - закивала она в ответ на вопрос Кузьмича, не
переставая оглядываться. - Вон он мне все и растолковал, - Роза Григорьевна
указала на Валю. - Чего ж тут неизвестного?
- Так как, помните вы тот вечер?
- А как же? Ясное дело, помню.
- Вот вы мне и опишите все, что было, что видели.
- Так я ж ему вон все как есть уже описала, - женщина снова кивнула на
Валю. - И все он понял.
- Вот вы и мне опишите, чтобы я тоже понял, - улыбнулся Кузьмич.
- Пожалуйста. Мне что? Я хоть сто раз опишу, - охотно согласилась Роза
Григорьевна. - Значит, часов так уже в десять это было-то. Точнее сказать, в
одиннадцатом. Как раз, помню, кино по телевизору кончилось. Вышла я, значит.
А темень у нас во дворе страшенная. Уж сколько писали, сколько писали, вы бы
знали. Тут, дорогие начальники, кого хошь убьют или разденут. Уж и Борис
Кириллович покойный, помню, еще хлопотал. Все обещали. И человек вот уже
помер, а темень эта распроклятая как, значит, была, так и осталась. Это что
же такое, я вас спрашиваю? - Роза Григорьевна все больше распалялась от
негодования. - А вот возьму и слова вам не скажу, пока двор нам не осветите!
Это ж подумать только!
- Мы, Роза Григорьевна, все от нас зависящее сделаем, - серьезно сказал
Кузьмич. - Правы вы тут на сто процентов. Обещаю вам.
- Вот, вот. Сделайте. Все спасибо вам скажут, - уже совсем другим тоном
подхватила Роза Григорьевна и со вкусом снова приступила к рассказу: - Ну,
вот, значит. Вышла я себе. Темень, говорю...
- А зачем вы во двор вышли?
- То исть как "зачем"? Своего искать.
- Это мужа, значит?
- А то кого же? Он, как что, в котельную от меня бегет. Дружки у него
там растреклятые. А со мной у телевизора ему, видишь, плохо. Ну, вышла я,
одним словом. Гляжу, бегут двое, к воротам. А там как раз, значит, фонарь на
доме. Добежали они до него и тут один другому чегой-то крикнул, и они назад
повертали. Меня, как вроде, в сердца стукнуло. Не иначе, думаю, жулики,
чегой-то сотворили, бесы. Я сторонкой так за ними и пошла. Гляжу, а они уже,
значит, из сарая вылазят. И назад к воротам побежали. А один, который повыше
был да похудее, губки такие, как у девки.
- Выходит, разглядели вы его? - поинтересовался Кузьмич.
- А то. Он же под фонарем был. Я его из тыщи узнаю, губастенький такой
да глазастенький. Он того, второго, медведя, значит, на бегу и спрашивает,
как раз мимо меня бегли: "Ты, говорит, с той стороны досками хорошо
прикрыл?" А тот говорит: "Хорошо". А этот еще засмеялся: "Ну, говорит, тогда
до весны полежит, не протухнет". И оба гогочут, заразы. Вот так мимо и
пробежали. Своими глазами видела. Я еще подумала, чего протухнуть может.
- И куда вы пошли?
- Так я же говорю, в котельную, своего вытаскивать.
- Расскажите Федору Кузьмичу, что того академика вы знали, - подсказал
Валя. - Что убирали у него.
- Ну да, - кивнула Роза Григорьевна. - Убираться к ним ходила. Сколько
лет, считай. И с детишками ихними возилась. Да и сейчас к Инночке два раза в
неделю хожу. Тоже прибираюсь. А когда и сготовлю чего.
- Ишь ты, - удивленно произнес Валя. - Про сейчас вы мне даже не
говорили, что убираться ходите.
- Так господи! Разве сразу все скажешь? Да и ни к чему вроде было
говорить-то, - словно оправдываясь, торопливо заговорила Роза Григорьевна. -
Это я уж сейчас так, к слову, можно сказать.
- И по каким же вы дням там убираете? - спросил Кузьмич.
- Да как Инночка позвонит, так и забегу. Мне любой день как день. На
пенсии я уж вон третий год, считай.
- А последний раз вы там когда были?
- Последний-то? - Роза Григорьевна задумалась. - Посчитать надо. Стой,
стой. Сегодня у нас, значит, какой день?
- Сегодня суббота.
- Ну, верно. Суббота, значит. А я, выходит, как раз вчерась была. Это
значит - в пятницу. Ну конечно! - обрадованно объявила Роза Григорьевна. - А
уж пыли набралось, господи... Ну, из каждого угла, из каждого угла.
Вообще строгая ее внешность оказалась весьма обманчивой. Другой такой
любопытной и болтливой женщины, кажется, трудно было найти. А тут еще ее
воодушевляло необычайное внимание к ее словам со стороны обоих слушателей.
- И в какое же время вы вчера там убирались? - спросил Кузьмич.
- В какое? Вот как с магазинов, значит, пришла, ноги гудят, мочи нет.
Там постоишь, здесь, еще где. Домой еле приползешь. Вот я, значит,
передохнула маленько, кой-чего приготовила и пошла себе. Инночка ключи еще с
утра занесла, как в свою поликлинику побежала. Ну а я, значит, так часа в
два или в три к ним собралась. Все магазины, чтобы им! И нога правая. Ну,
тянет и тянет, спасу нет. Я уж Инночке говорю...
- А ушли вы оттуда когда? - прервал ее новым вопросом Кузьмич.
- Ушла-то? - нисколько не обидевшись, переспросила Роза Григорьевна. -
Да я на часы ведь не гляжу. Как все прибрала, так и пошла себе. Чего еще
делать?
- Никто при вас не вернулся еще, ни Инна Борисовна, ни Виктор
Арсентьевич? - все более заинтересованно продолжал расспрашивать Кузьмич.
- Сам-то уже пришел, Виктор Арсентьевич. Продукты привез. Он завсегда
их сам привозит. Заказ, значит, ему положен. Агромадный, скажу, заказ. Иной
раз Инночка и меня угостит. Ну, а тут, значит, вчера то есть, он еще и гостя
привел. Я им, конечное дело, чая подала. А ужинать они Инночку порешили
ждать.
- Какой же тот гость из себя был?
- Из себя-то? Ну, как сказать... - Роза Григорьевна секунду помедлила,
соображая. - Серьезный больно, невысокий, грибок такой вот. Еще усатенький.
Белые усы-то. А глазки, значит, такие сердитенькие выкатил. И гусе-ем так
шипел.
Роза Григорьевна помогала себе мимикой и жестами. И это у нее
получалось так смешно и выразительно, что и Кузьмич, и Валя все время
невольно улыбались, глядя на нее. А потом вдруг Кузьмич посмотрел на Валю и
уже без улыбки сказал:
- А что? Очень этот гость похож, мне кажется, на этого самого Льва
Игнатьевича, ты не находишь?
- Пожалуй, - согласился Валя и, обращаясь к Розе Григорьевне" спросил:
- Не слышали, как Виктор Арсентьевич называл своего гостя, не Лев
Игнатьевич, случайно?
- Да ни к чему мне было прислушиваться-то, - беспечно махнула рукой
Роза Григорьевна. - Чай им собрала да и пошла.
В это время на небольшом столике возле кресла Кузьмича зазвонил один из
телефонов. Кузьмич снял трубку и узнал мой голос.
- Федор Кузьмич, - сказал я, - Тут вот товарищ Албанян и его
руководство в лице товарища Углова Геннадия Антоновича желают после моей
подробной информации кое-что с вами обсудить. Вы свободны?
- Мы тут беседу одну заканчиваем, - ответил Кузьмич. - Через пять минут
я вам перезвоню. Кстати, раз так, то надо бы и Виктора Анатольевича
разыскать. Он у себя, не знаешь?
- Так точно, у себя, - подтвердил я. - Только что говорил с ним.
- Ну, все пока, - сказал Кузьмич.
Он повесил трубку и посмотрел на Валю.
- Давай за Виктором Анатольевичем. Для экономии времени по дороге
кое-чего ему уже расскажешь. Возьми машину.
- Это в какую же сторону поедете? - бойко осведомилась Роза
Григорьевна. - Может, и меня заодно домой подбросите? Борис Кириллович
покойный завсегда меня куда надо подбрасывал. А Виктор Арсентьевич, дай бог
ему здоровья, так этот непременно...
- Простите, Роза Григорьевна, - деликатно прервал ее Кузьмич, - вот ему
по дороге все и расскажете. Он вас тоже подбросит.
И Кузьмич неожиданно весело подмигнул Вале.
На этот раз даже Валя с трудом сдержал улыбку и серьезно сказал,
обращаясь к Розе Григорьевне:
- Пойдемте. Все вы мне в машине расскажете насчет Виктора Арсентьевича.
Может, и новое чего вспомните.
Когда они вышли из кабинета и Валя аккуратно и плотно прикрыл за собой
дверь, Кузьмич с наслаждением потянулся, потом снял трубку, не спеша набрал
короткий номер и сказал:
- Прошу. К вашим услугам.
В результате нашего субботнего "межведомственного" совещания на меня
выпадает непростая задача выйти через Купрейчика на след этого проклятого
Льва Игнатьевича. Впрочем, особенно непростой она стала лишь сегодня
вечером, во вторник. Но расскажу все по порядку.
Возможными, а точнее, вполне вероятными хозяйственными махинациями
Купрейчика, для которых он конечно же использует свое служебное положение,
теперь вплотную занялся Эдик Албанян. А меня пока что интересует Лев
Игнатьевич как соучастник, а вернее даже - подстрекатель и организатор
убийства Семанского На это ясно указал Шпринц, это следует из услышанного
Гавриловым разговора между Семанским и этим Львом Игнатьевичем, разговора,
который перешел затем в серьезную ссору, и ссору наблюдала Софья Семеновна,
когда гуляла во дворе со своими внуками. Словом, косвенных свидетельств
причастности Льва Игнатьевича к убийству, как видите, хватает. Но улик,
прямых или даже косвенных, у нас, увы, пока нет. Однако это, конечно, вовсе
не означает, что мы не должны самым энергичным образом искать Льва
Игнатьевича. Наоборот, сложная ситуация именно того и требует. В данном
случае немедленное его обнаружение, скорей всего, даст и недостающие нам
улики. Ну, а путь к Льву Игнатьевичу должен нам указать Купрейчик, хочет он
того или не хочет.
Теперь уже совершенно очевидно, что Лев Игнатьевич решился на встречу
со мной в кафе, причем посулил мне, как вы помните, немалую взятку только
потому, что испугался моего выхода на Купрейчика, испугался, что тот из
жертвы может превратиться в обвиняемого, и тогда эта "золотая курочка" не
только перестанет приносить "доход", как выразился Георгий Иванович Шпринц,
но и потянет к ответу всю "золотую цепочку", в том числе и его самого, то
есть Льва Игнатьевича. При этом последнего нисколько, видимо, не беспокоит
не только расследование квартирной кражи у Купрейчика, что понятно, но и
расследование убийства Семанского, что уже вовсе непонятно и даже, я бы
сказал, странно.
А пока единственное, что нам известно про него, - он москвич. И если бы
знать его фамилию, например, то адрес, где он живет или, во всяком случае,
прописан, установить можно было бы легко, как вы понимаете. А за этим
потянулось бы и немало других сведений. Слабая надежда на этот адрес у меня
было затеплилась, когда Кузьмич передал мне записку с номером телефона,
которую Лев Игнатьевич оставил Музе. Но тут же выяснилось, что на клочке
бумаги написан номер телефона Купрейчика. Тогда, естественно, возникла мысль
задержать Льва Игнатьевича или, во всяком случае, взять его под наблюдение
сегодня, во вторник, когда он снова придет к Купрейчику, как пришел и в
прошлую пятницу, чтобы ждать звонка Николая.
Вообще-то говоря, это тоже странно. Что он за дежурства такие установил
у Купрейчика? Неужели он теперь будет приходить ...
