Александр Александрович Фадеев. Последний из удэге
страница №6
.... Хлопушкина, видимо, не интересовалась тем, какжила Лена и как попала сюда.
- Я очень рада, - серьезно сказала Лена. - Когда будут распределять по
участкам, я хотела бы попасть с тобой, а то я, боюсь, все напутаю... - Лена
виновато улыбнулась.
- Все равно...
Из кабинета вышел маленький, кривенький старичок в сбившемся галстучке
и пригласил уполномоченных в комнату заседаний.
Отправляясь в думу, Лена наметила себе после инструктажа ехать
отыскивать какого-нибудь незнакомого доктора, чтобы проворить то, что было
уже ясно для нее. Мысль эта, от которой ей становилось страшно и от которой
ее отвлекла было встреча с Хлопушкиной, снова стала преследовать Лену.
В раскрытое окно врывался шум с улицы.
Маленький кривенький старичок однообразно покачивался за кафедрой в
полосе бившего в окно пыльного солнечного света, прижмуриваясь и закрываясь
папкой с инструкциями.
- ...Но впускайте по очереди и ни в коем случае не больше одного
избирателя... - выпевал он тоненьким голоском.
"Боже, как стыдно!.. - думала Лена. - Как я смогу объяснить все?.."
- ...Выслушав имя, отчество, фамилию и адрес избирателя и справившись
со списком, вы даете возможность избирателю...
"Могу ли я выдать себя за замужнюю?.. А что, если все рассказать
Хлопушкиной, спросить совета?.. Нет, это невозможно, невозможно,
невозможно..." - повторяла Лена, чувствуя, как у нее стучит в висках.
- ...Если же окажется, что в списке нет данного гражданина, вы,
предупредив его, что он не выполнил своего гражданского долга, то есть не
справился с заблаговременно вывешенными списками избирателей, не допускаете
его к баллотировке и регистрируете его по форме С... - выпевал кривенький
старичок.
Лена, не слышавшая ничего из того, что говорил кривенький старичок,
очнулась только, когда задвигали стульями: началось распределение по
участкам.
- Так вместе? Пожалуйста...
Лена умоляюще посмотрела на Хлопушкину.
- Все равно...
Им достался район Второй речки.
- Это где-то далеко... Там, кажется, временные мастерские? - робко
спросила Лена.
- Да... И мукомольные предприятия Гиммера, - сказала Хлопушкина,
моргнув своими белыми ресничками, чтобы скрыть усмешку.
Купив в киоске газету, Лена с полквартала шла пешком, просматривая
фамилии и адреса врачей: "Вейнберг С.И. - это глазник... Овсянников Г.Г. -
венерические и мочеполовые... В.А.Сумшик - женские, Алеутская, 56...
Иванов-Молоствов - женские, Косой п., 13..."
На углу, оглядевшись по сторонам, она взяла извозчика.
- Подымите верх, пожалуйста...
- А куда ехать?
- Куда?..
Некоторое время Лена серьезно смотрела в тронутый ячменем голубой глаз
извозчика.
- Ну, куда же... Ну, хотя бы на Алеутскую, - упавшим голосом сказала
она.
XXXVI
Утренний воскресный поезд, набитый дачниками, молочницами и
зеленщиками, вез Лену мимо грязных строений, шлагбаумов, виадуков,
нефтеналивных баков. Голубые пятна залива мелькали в простенках домов; плыли
белые, чистые облака.
Затиснутая между господином в панаме, с тортом на коленях, и молочницей
с пустыми бидонами, Лена чувствовала на себе любопытные, ощупывающие
взгляды, и ей казалось, что все, все уже знают об ее унижении.
Она старалась думать о предстоящих выборах, но снова и снова возникало
перед ней склоненное, налившееся кровью лицо доктора, и это унизительное
кресло, и то, как она, путаясь в кружевах, торопливо надевала панталоны. А
завтра ей предстоит еще более унизительное и страшное, и ничем, ничем нельзя
уже предотвратить этого.
"Как это, должно быть, больно..." - думала она. Ее мучили трудности,
сопряженные с тем, как скрыть это от домашних. Сможет ли она сама добраться
домой? Что, если она будет чувствовать себя настолько слабой, что не сможет
встать с постели? Вызовут домашнего врача, и все обнаружится...
- Вторая речка!..
Лена вздрогнула и заторопилась к выходу.
Она стояла на перроне, растерянно держа в руках записку с адресом
избирательного участка. Из заднего вагона поезда один за другим прыгали
милиционеры при кобурах и шашках. Поезд тронулся; милиционеры построились и
пошли по мостовой вдоль полотна по направлению к серым корпусам временных
мастерских.
Лена машинально пошла за ними.
В мастерских было тихо, безлюдно, пахло железным ломом и шлаком; шаги
милиционеров гулко отдавались от корпусных стен. Лена с безотчетным страхом
и уважением смотрела на огромные безмолвные корпуса с задымленными окнами,
на черные трубы, вздымавшиеся в высоту. В таком же вот корпусе в военном
порту сгорел отец Суркова... Лене стало жутко.
Пройдя меж двух бесконечных корпусов, милиционеры свернули в улицу,
ведущую в слободу.
Лену поразила та же, что и в мастерских, тишина и безлюдье в поселке.
Не видно ни играющих ребят, ни женщин на скамейках возле серых домиков с
закрытыми ставнями. Только на углах улиц возле корзин с семечками и бобовыми
орехами сидели одинокие китайцы, провожавшие милиционеров любопытствующими
взглядами. На каждом перекрестке милиционеры ставили посты. Лена начинала
смутно догадываться, что и тишина в поселке, и появление милиционеров
связаны с выборами. Из дальнего переулка выскакали два конных милиционера,
огляделись по сторонам и во весь опор помчались навстречу колонне.
Перегибаясь с лошадей и козыряя, они переговорили со старшим колонны и
ускакали обратно. Колонна раздвоилась, половина свернула направо; Лена пошла
за той половиной, которая двигалась в прежнем направлении.
На углу переулка, куда ускакали конные и куда свернула теперь остальная
колонна, Лену задержал постовой:
- Вы куда идете?
- Разве здесь нельзя ходить?
- Куда идете, я спрашиваю? - грубо повторил постовой; он был весь в
поту.
- Я иду выбирать в думу, - окаменев лицом, без запинки сказала Лена. -
Вам известно, что сегодня выбирают в думу?
- Так разве нельзя стороной пройти?
- Стороной чего?..
Некоторое время милиционер с удивлением смотрел на нее, потом набрал
воздуха, собираясь закричать, но не закричал и с шумом выдохнул воздух.
- Слушайте, гражданка, - сказал он усталым голосом, отирая рукавом пот,
- вам нужно в ремесленное училище... Пройдите вон той улицей.
Стали попадаться отдельные кучки рабочих с женами и детьми,
группировавшиеся возле скамей и по обочинам тротуаров. Лена, ловя на себе
испытующие взгляды и думая, что, может быть, она недостаточно просто одета,
шла не оглядываясь. Она прислушивалась - не говорят ли что о выборах. Но в
одном месте говорили о голубях, в другом - о футбольном состязании, в
третьем смотрели, как два дюжих парня тянутся на поясах.
- Вы только духу не пущайте! - посмеивался какой-то ядовитый старичок.
Ребятишки играли в паровоз посреди улицы.
- А ты как следоват пыхти! Паровоз эдак-то не пыхтит, - надрывался
семилеток с ежастыми бровями.
- ...Как же, милая, пробовала и с горчицей - не отстирывается, -
сетовал грудной женский голос.
Лена вошла в улицу, где кучки рабочих уже подряд сидели и стояли вдоль
тротуаров.
Улица упиралась в площадь, сплошь забитую народом. Над людской чернотой
выступали белые головы лошадей и зеленые рубахи и фуражки милиционеров.
Лена подошла к самой площади и, оробев, остановилась на углу. Перед
Леной и вокруг нее колыхалась и гудела толпа - не менее двух тысяч. Стоял
впервые ощущаемый Леной неистребимый запах опоки и металла. Босоногие
мальчишки сновали в толпе, ныряя под ногами, хватаясь за юбки и пиджаки.
- Пятнашка, пятнашка!
- Кто пятнашка?
- Беги, беги-и!..
От площади отходило еще две улицы; одну нельзя было рассмотреть оттого,
что у ее устья, отгороженного зелеными милицейскими околышами, особенно
сгустилась толпа, - должно быть, там помещался избирательный участок, -
другая же, полого подымавшаяся в гору, была вся видна - на ней чернели кучки
рабочих.
Из-за горы выступали на фоне дальних синих отрогов облитые солнцем
красные трубы мельниц. Веселые белые облака плыли над синими отрогами.
Лена, не разбирая лиц, смотрела на кишевшую перед ней толпу. "Неужели
это те самые люди?.." - думала она, вспоминая медленно ползущую черно-серую
колонну и толпу, ревущую под балконом Гиммеров.
- Успеют ли пропустить-то всех? Еще мукомолы не пришли.
- Да, раньше вечера не отделаемся...
- Ты что толкаешься? Вот стянем за ноги с лошади!..
- Как, Андреич, жинку-то уговорил?
- И жинку уговорил, и старшая дочка пришла, и младшая пришла бы, да
годами не вышла...
- ...А потому не управляется, что ростом он мал, тиски ему по грудь:
как напильником работать, руки устают...
- ...Спрашиваю сегодня у лавочника, что на углу Никольской: "Ну как?
Пойдешь?.." - "А ну вас, говорит, с вашими выборами!.." А я ему говорю:
"Это, говорю, ваши выборы, а не наши..."
- Он бы, брат, пошел, да боится, что морду набьем. И главное, не
ошибся...
- Хорошо бы Скутарева или Гиммера сюда - побеседовали бы!..
- Им сюда ни к чему, у них участок свой... Подъедут это в колясочке,
бросят квиточки за самих себя - и дело с концом...
- Им пешком нельзя: брюхо поотростили...
Присматриваясь к толпе, Лена замечала, как в том или ином месте
вспыхивали летучие митинги, - доносился голос оратора, - но когда милиционер
направлял туда свою лошадь, митинг быстро рассеивался, и нельзя было
определить, кто говорил. Лена вспомнила пункт инструкции, запрещающий
предвыборную агитацию перед избирательным участком.
- Идут, идут!.. Мукомолы идут!.. - загудели в толпе.
Из-за гребня улицы на горе показалась голова колонны, ветер раздувал
юбки и фартуки. Головы людей на площади повернулись в ту сторону. Колонна -
человек в двести - перевалила через гребень и быстро спускалась к площади.
- Что-то маловато их...
- Разве их вытащишь, хлебосеев! У них каждый за себя, а один за всех...
- Кто там заправляет ими?
- Об этом, брат, вслух не говорят по нонешним временам...
Лена краем площади пробралась к улице, где маячили милицейские околыши.
- В очередь, в очередь, барышня!..
Лена предъявила удостоверение.
XXXVII
- Я, кажется, опоздала?
- Ничего...
Хлопушкина в серой вязаной кофточке, с гладко зачесанными светлыми
негустыми волосами сидела за столиком перед урной. Лена прошла за невысокий,
пахнущим смолою барьер и сняла жакетку. Окна выходили во двор; они были
открыты; виднелся похожий на виселицу снаряд для гимнастических упражнений;
с площади доносился гул толпы.
Баллотировка уже началась. Сутулый бритый старик в кепке и потертом
пиджаке, из растопыренных карманов которого торчали клещи и еще какие-то
инструменты, опустил записку и вышел, волоча ноги. На его месте стоял
худощавый рабочий с кривой шеей, - одно плечо у него было выше другого.
- Отчество? - спрашивала Хлопушкина.
Лицо его мучительно искривилось.
- Анем... п... подистович, - сказал он, сильно заикаясь.
Лена вдруг вспомнила, что так же заикался безногий отец Хлопушкиной, и
испуганно посмотрела на нее, но аккуратное и миловидное лицо Хлопушкиной
было сухо и строго.
- Пройдите к тому столу, там напишете...
- Давай, я буду проверять по спискам и отмечать, а ты опрашивать, -
сказала Лена.
- Все равно...
Рабочего с кривой шеей сменила молодая работница, работницу - русый
паренек в футбольных бутсах. Лена пытливо присматривалась к каждому
голосующему, стараясь по лицам определить, за кого они могут голосовать. Но
лица одних были сурово замкнуты, у других - несколько сконфуженные.
- Наболдин Иван Яковлев... Выемочная, восемнадцать...
Перед Хлопушкиной стоял широкоплечий, с лицом, заросшим угольными
волосами, пожилой рабочий, выложив на перила громадные черные руки, зажав
под мышкой фуражку.
Лена провела пальцем по списку.
- Странно... Все совпадает, а в адресе путаница... двадцать восемь, а
не восемнадцать?
- Как же двадцать восемь, барышня, когда восемнадцать, - глухо, как из
бочки, возразил рабочий.
- Почему же вы заблаговременно не справились со списком избирателей? -
укоризненно сказала Хлопушкина.
- А когда же нам время на списки глядеть? Я в денной смене работаю, нам
в списки ваши глядеть некогда... Да мы тут одни Наболдины на всю слободу,
спросите, кого хотите. Кузнец Наболдин... Иван Яковлевич, - мрачно бубнил
он.
- Хорошо, получите бланк... - По лицу Хлопушкиной чуть пробежала
улыбка. - Проставлять только помер, вы знаете?
- Да уж не спутаю, будьте спокойны, барышня...
- Я не барышня, - покраснев, сказала Хлопушкина.
- Ну, гражданка...
Кузнец отошел к столу, внимательно осмотрел перо, почистил его о свои
угольные волосы, снова осмотрел, потом, покосившись на Хлопушкину и Лену,
отгородился от них могучей спиной и проставил цифру.
- Ну, дай бог на счастье... - Кузнец громадными черными пальцами
старательно запихнул сложенную вчетверо записку в ящик и одним глазом
заглянул в щелку. - Не видать, - сказал он с широкой улыбкой, надевая
фуражку. - До свиданьица!..
- Интересно, какой он номер проставил, правда? - шепнула Лена.
- Да...
В двери показалась маленькая толстенькая старушка в стоптанных
башмаках, в черном платке и ватной черной телогрейке.
- Здесь, что ли, выбирают-то? - спросила она с виноватой улыбкой,
оглядываясь по сторонам.
- Здесь, здесь, бабушка, сюда подойдите... Вас как зовут?
- Наболдина Евдоксия.
- А по отчеству?
- А по отчеству - Сергевна.
- Это сын ваш был, что ли?
- Сын, сын... - обрадовалась старушка.
- Как же вы такого большого родили? - не выдержала Хлопушкина.
- Уж правда что... уж больше его в слободе нет, - конфузливо засмеялась
старушка, прикрывая рот уголком черного платка.
- У вас там адрес перепутан...
- Вот, вот, и он нам говорит... И до чего ж удивительно, когда мы тут,
Наболдины, уж сорок лет живем в этой слободе, у кого ни спроси, все укажут.
Просто удивительно... Тут ведь все пришлые, а мой-то покойник еще до
мастерских в кузне тут работал, - словоохотливо поясняла старушка.
- Лена, ты отметила?.. Получите бланк. Вы грамотная?
- Какая там грамота! Уж я и отнекивалась, так он меня цельную неделю
учил, как эти самые "четыре" проставить. "Ты говорит, смотри, не спутай..."
Просто смех!
- Этого вы не имеете права оглашать, голосование тайное, - сказала
Хлопушкина, закусив губу, чтобы не рассмеяться. - Пройдите к тому столу и
напишите...
Старушка долго копошилась у стола.
- Куды ее теперь? - спросила она, протягивая Хлопушкиной несложенную
записку и перо.
- Ручку положите обратно, а записку сложите, и вот сюда в щелочку...
- А чернила-то не размажутся? - беспокойно спросила старушка.
- А вы промокните...
- Вот она и выдала всех!.. - засмеялась Лена, когда старушка вышла.
(Под номером 4 шел список профессиональных союзов.) - Всю семью выдала! Ты
знаешь, ведь их там еще семь Наболдиных!..
Хлопушкина, сдерживая улыбку, отвернулась.
Они пропустили жену Наболдина, потом пошло все младшее поколение
Наболдиных.
Красивый чернявый паренек в начищенных до блеска сапогах, в заломленной
фуражке с красной гвоздикой размашисто подошел к урне.
- Наболдин Иван Иванович, - развязно сказал он, косясь на Лену
играющими черными глазами. - Выемочная, восемнадцать, только адрес наш у вас
напутан... Пожалуйте бланок...
- Наболдин Федор Иванович... За адрес уже все известно... Бросать сюда,
что ли?..
И второй Наболдин-сын, такой же чернявый, только постарше, так же
покосившись на Лену, выполнил свой "гражданский долг".
- Тут моя жинка сейчас придет, - сказал он со смущенной улыбкой,
задержавшись у дверей, - вы уж ей разъясните, что и как, а то она у меня
беда какая пужливая...
Но, видно, с жинками Наболдиных произошла путаница, потому что в
комнату, как ветер, внеслась ярко-рыжая костлявая работница с зелеными злыми
глазами.
- Здесь, что ли, бланок получить?.. Мильтонов понаставили, насилу
пробьешься к вам!.. Наболдина Катерина... Вы только поскорей, пожалуйста, а
то у меня опара уйдет, - заговорила она резким, крикливым голосом. - Тоже -
выборы называются: муки, сахару не достанешь, а выборы устраивают!..
Мильтонов понаставили...
Сердито запихнув записку в ящик, она вышла так же стремительно, как и
вошла, распустив по комнате вихрь своих, по крайней мере, четырех юбок.
- Наболдин Н.И., слесарь... или это неважно? Покорно благодарим-с, -
сказал третий Наболдин-сын, принимая бланк. - Обязательно чернилами или
можно собственным химическим карандашом?..
- Наболдина Фекла... Да, Андревна...
Толстушка тяжело дышала, обливалась потом, комкала в руках носовичок.
- Вы уж поясните, а то я просто так волнуюсь, ну, так просто
волнуюсь!..
Семью Наболдиных завершила худенькая черноглазая девушка с большими
руками, в сбившемся на затылок платочке.
- Наболдина Аня... то есть Анна Иванна, - поправилась она тоненьким
голоском, заливаясь краской.
После семьи Наболдиных приходили и еще семьи, по таких больших уже не
было. Как видно, те, что прошли первыми, осведомляли последующих о порядке
выборов: баллотировка пошла живее. Лена втянулась в работу и перестала
следить за лицами.
Однажды внимание ее отвлек пьяный. Ему долго приходилось изображать
трезвого, чтобы попасть сюда; по инерции он, твердо ступая и сохраняя
достоинство, прошагал к урне. В высоких, с раструбами сапогах, в просаленной
и продымленной войлочной шляпе, смахивавшей на каску, со своими пышными
прямыми рыжими усами и могучей эспаньолкой он походил на солдата из "Лагеря
Валленштейна". Увидев двух девушек, он изумленно огляделся по сторонам и, не
обнаружив милиционеров, очень рассердился.
- Так, - сказал он, багровея, - так!.. - И ударил кулаком по перилам. -
Они думают, мы свово слова не скажем?.. Не-ет, господа хорошие, не-ет... -
Он погрозил пальцем. - Мы с вас еще спу-устим шкурку... Мы! - выкрикнул он и
ударил себя кулаком в грудь. - Литейщики!..
- Он совершенно пьян, - шепнула Лена. - Стоит ли его?..
- Уверена, что он не ошибется в списке, - сухо сказала Хлопушкина. -
Гражданин, если вы не хотите подвести своих товарищей, - голос Хлопушкиной
слегка дрогнул, - перестаньте кричать и назовите свою фамилию и адрес... Вы
поняли меня?
- Понял я вас, вполне я вас понял... Товарищей, правильно... - он
одобрительно покачал головой, - это оч-чень правильно. Мы их с тюрьмы
ослобоним...
Он назвал себя и, получив бланк, некоторое время рассматривал его.
- Извиняюсь... Здесь? - смущенно сказал он, тыча в середину бланка.
- Совершенно верно.
Проставив цифру и затолкнув листок в ящик, он снял свою каску, молча
поклонился Хлопушкиной до земли и, нахлобучив каску, вышел, твердо стуча
сапогами.
"Не очень-то она соблюдает инструкцию", - подумала Лена.
Иногда Лена замечала, что среди голосующих попадаются и лично знающие
Хлопушкину. Они весело или почтительно здоровались с ней, а опуская записку,
улыбались или подмигивали Хлопушкиной: "Смотри, дескать, как идет дело!"
Молодой рабочий в гимнастерке, со шрамом через всю щеку, попытался
заговорить с ней, но она сделала строгое лицо и предупреждающе подняла руку.
- Очень нужно, Соня, - сказал он, покосившись на Лену.
Хлопушкина, тоже покосившись на Лену, отошла с ним в сторонку, и они
пошептались.
- ...Проходы все удалось заложить, хотя милиция и разгоняет... -
доносилось до Лены. - ...Хуже всего у вас, на Голубинке...
- Да ведь там сплошной обыватель, - отвечала Хлопушкина. - Как на
железной дороге?
- Замечательно... Там Чуркин твой все дело организовал...
Хлопушкина покраснела.
- А ты не красней, он парень хороший...
- Так до завтра...
- До завтра...
"Какие проходы?.." Лена чувствовала, что вокруг нее совершается много
такого, чего она не знает и не понимает. Зачем, например, все рабочие с утра
собрались вокруг избирательного участка, когда они могли бы спокойно
дожидаться своей очереди дома? Она вдруг вспомнила услышанный ею на площади
разговор рабочих о лавочнике.
Уже давно прошел час обеда, избирательные списки были уже наполовину
испещрены крестами и замусолены пальцами Лены, а с площади все еще доносился
гул толпы, избиратели все проходили и проходили перед урной.
- Соня, ты замечаешь, что в числе избирателей не было еще ни одного
лавочника или конторщика, все рабочие и рабочие? - спросила Лена.
Хлопушкина быстро повернула к ней лицо и несколько мгновений пытливо
смотрела на нее.
- Нет, я не замечала, - сказала она, моргнув своими белыми ресничками,
и отвернулась. - Да и не наше это дело, - добавила она сухо.
"Уж ты-то, наверно, знаешь об этом больше других..." Лена с
оскорбленным чувством отметила, что Хлопушкина не доверяет ей.
"Что она пережила и что познала, что так изменило ее и придало ей эту
твердость? - думала Лена. - Да, была беззащитна и унижена, и вот - нашла
себя, хотя все в мире противостояло ей, а я..." Лена вспомнила все, что
предстояло ей, и от ощущения собственного несчастья его овладело чувство
зависти к Хлопушкиной.
XXXVIII
Около пяти часов участок посетили два члена избирательной комиссии. Они
приехали на автомобиле и долго гудели рожком, пока пробирались сквозь толпу.
- Черт знает, что тут делается у вас! Митинговщина какая-то! - кричал
один из них, в то время как другой проверял пломбы, печати и списки. - Вы
даете повод для кассации! Вы знаете это?
- Вам должно быть известно, что милицейские обязанности не входят в
круг наших обязанностей, - отвечала Хлопушкина, дрожащей рукой приглаживая
свои светлые волосы. - И вообще я не считаю возможным разговаривать с вами в
таком тоне...
- В каком тоне? Боже мой, при чем тут тон, какой может быть тон!..
На лбу члена избирательной комиссии собрались мучительные складки; он
снял котелок и носовым платком стал обтирать потную лысину.
- Вас кто рекомендовал?
Хлопушкина смешалась.
- Меня рекомендовал Гиммер, - неожиданно сказала она.
- Вот как!
Член избирательной комиссии перестал обтирать лысину.
- А это кто с вами? - осторожно спросил он, платком указывая на Лену.
- Это Елена Гиммер, - отчетливо сказала Хлопушкина, опуская свои белые
реснички.
- Вот как! Дочка Семена Яковлевича?..
Член избирательной комиссии переглянулся с другим членом избирательной
комиссии, и на лицах обоих членов избирательной комиссии изобразилась
улыбка, полная уважительного умиления.
- Очень рад познакомиться с дочерью уважаемого Семена Яковлевича, -
весь расплываясь в улыбке, сказал первый член избирательной комиссии и
перенес свой пыльный котелок на изгиб локтя. - Тем более приятно видеть ее
при исполнении гражданских обязанностей... Весьма лестно... Хе-хе...
Лена молча, не кланяясь, смотрела на него.
- Хе-хе... Ну, чудесно... Вы кончили, Сергей Сергеич?
- Все в образцовом порядке, Сергей Петрович!
- В этом можно было не сомневаться... Чудесно, чудесно. Еще раз
свидетельствую... Очень, очень рад...
И оба члена избирательной комиссии, улыбаясь, кланяясь и пятясь задом,
покинули участок.
Лена не смотрела на Хлопушкину, ожидая, пока она сама объяснит все, но
Хлопушкина с тем же суховатым, строгим выражением продолжала опрашивать
избирателей и, видно, не собиралась ничего объяснять Лене.
От долгого сидения у Лены затекли ноги, болела поясница, руки стали
совсем грязными; она чувствовала, что у нее растрепались волосы, но
стеснялась посмотреться в зеркальце. А избиратели-рабочие все шли и шли, и в
окно, в которое уже потянуло вечерней свежестью, по-прежнему доносился
глухой, неутихающий гул толпы.
"Да, ей нет никакого дела до меня, я не нужна ей", - думала Лена.
Все люди, которые проходили перед урной, были точно соединены
непонятной Лене суровой, теплой связью, и Хлопушкина была тоже включена в
эту связь, и только Лена не могла проникнуть в эту связь и не видела никаких
путей, чтобы хоть когда-нибудь проникнуть в нее.
- А, Игнатьевна!.. - Лицо Хлопушкиной озарилось детской улыбкой. - Я уж
думала, ты заболела.
- Насилу очереди дождалась...
Ширококостая толстая женщина лет сорока пяти, ступая, как тумбами,
опухшими расставленными ногами, подошла к урне. В отечном, чуть тронутом
морщинами лице женщины и во всей ее грузной фигуре было что-то неуловимо
знакомое Лене.
- Я тебе покушать принесла, - сказала она низким, хриплым голосом,
протягивая Хлопушкиной узелок... - Хотела с кем раньше передать, да никак
пробиться не могла...
- Спасибо, Игнатьевна, - Хлопушкина, с нежной улыбкой взглянув на
женщину, взяла узелок. - Вот тебе бланк... Лена, отметь Суркову Марию
Игнатьевну...
Лена низко склонила голову над списками. Краска стыда, как в детстве,
залила ей все лицо и шею. Лена чувствовала, что мать Суркова смотрит на нее.
- Ваш адрес? - чуть слышно спросила Лена.
- Приовражная, сорок... Нашего адреса уж кто только не знает, - со
вздохом сказала Суркова. - Это кто с тобой дежурит-то? - спросила она
Хлопушкину.
Лена склонилась еще ниже, вобрав голову в плечи.
- Лена Костенецкая, - вместе в гимназии учились, - спокойно сказала
Хлопушкина.
Лена слышала, как Суркова тяжело отошла к столу, повозилась там и
вернулась к урне.
- У меня новость, - хрипло сказала она, вталкивая записку в ящик, -
прихожу утром на мельницу, - у нас там сбор был, - вижу, вывесили список на
увольнение, человек пятнадцать. На первом месте - я...
- Это ведь мельница Гиммера? - резким голосом спросила Хлопушкина.
- Его...
- Как же ты теперь?
- Не пропаду... стирать буду. Прощай пока. Заходи...
Суркова, тяжело ступая опухшими ногами, ушла.
- Лена, держи свою порцию...
Хлопушкина протянула Лене два бутерброда.
- Ваша фамилия?
- Мюрисеп Иван Эрнестович, - отвечал кто-то с сильным эстонским
акцентом...
Лена, краснея от унижения, с трудом прожевывая жилистую колбасу,
склонилась над списком и возле Ивана Эрнестовича Мюрисепа поставила крестик.
XXXIX
Поздним вечером за урной приехал член избирательной комиссии. Закрытый
"локомобиль", провожаемый ребятишками и собаками, вез урну по темным кривым
слободским улицам. Рабочие с пением расходились с площади. У ворот и на
углах улиц чернели группы людей, вспыхивали огоньки папирос.
Член избирательной комиссии дремал, уткнувшись в воротник. Хлопушкина
сидела, прямая и строгая, положив руки на колени. Впереди моталась голова
милиционера. Лену мучили усталость, тошнота, голод, одиночество.
Желтые огни хатенок лепились по горам, рассеивались по падям,
низвергались в овраги и исчезали в их темных глубинах. Вершины и гребни гор,
фабричные трубы, крыши строений выступали на темно-синем небе. Брезжил
последний слабый отсвет заката. Неяркая звезда подрожала в автомобильном
окне и скрылась за черным силуэтом здания.
Лена вдруг вспомнила Лангового - такого, каким он стоял когда-то перед
ней в гостиной, серьезный и грустный, в шелковой косоворотке, полный
мужественной силы и любви к Лене. Ей хотелось удержать его в себе таким и
думать и плакать о нем, но она знала, что это - слабость и ложь. Снова она
видела его двулично улыбающееся лицо в автомобиле рядом с Сурковым, слышала
его пошлую фразу, когда он вошел к ней. Она содрогнулась от злобы и
унижения, представив себе, какими, должно быть, собачьими, преданными
глазами она смотрела на него, когда отдавалась ему.
Чувство невыразимой грусти, грусти по какому-то возможному и
несбывшемуся счастью овладело Леной. Измученными глазами и руками она ловила
это последнее теплое дуновение счастья, а счастье, как вечерняя неяркая
звезда в окне, все уходило и уходило от нее, - должно быть, это тоже было
слабость и ложь.
Перед иллюминованным зданием городской думы кишела оживленная толпа,
ожидавшая результата выборов. Вагон трамвая в голубоватом свете иллюминации,
беспрерывно звеня, медленно двигался сквозь толпу.
У освещенного вестибюля стояли машины, коляски, извозчичьи пролетки с
дремлющими или рассматривающими публику шоферами и кучерами. Лена узнала
стоящий у самого подъезда новый "паккард" Гиммера. Две шеренги милиционеров
охраняли свободный от толпы проход с улицы в вестибюль.
В залитых электричеством комнатах и коридорах думы тоже стояло
необычное оживление. Группы мужчин в пиджаках и галстуках курили, жужжали и
жестикулировали на площадках лестницы и в коридорах. В раскрытые двери зала
заседаний виднелись ряды белых воротничков, проборов и лысин. Сутулый
человек в чиновничьем мундире с перхотью на бархатном воротничке, держа под
мышкой портфель, а в другой руке счеты, быстро прошел по коридору, обогнав
Лену и Хлопушкину.
- Позвольте, позвольте, господа! - повторял он, лавируя между людьми.
Лена рассеянно отвечала на вежливые улыбки и поклоны знакомых членов
думы, которых она привыкла видеть за сервированными столами или в гостиных.
В приемной избирательной комиссии было шумно и зелено от табачного
дыма. Возбужденные, усталые уполномоченные, репортеры газет с записными
книжками в руках сидели на столах, на сдвинутых в беспорядке креслах, стояли
у стен или просто толкались по приемной, наполняя ее говором и клубами
табачного дыма. У входа в кабинет председателя стоял покрытый черным
фотографический аппарат, возле него в кресле дремал фотограф в белой панаме.
Лена и Хлопушкина сели у выхода в коридор на стулья, которые уступили
им двое молодых людей. Из коридора в приемную то и дело входили люди и вновь
уходили, хлопая дверьми. Лену качало от усталости, - стул, казалось, уплывал
под ней.
- ...Нет, вы послушайте, что творилось у военного порта! - доносилось
до Лены. - Были забиты все улицы и переулки, в одном месте дошло до свалки.
Говорят, ранили милиционера, и есть жертвы среди избирателей...
- Уж и избиратели, нечего сказать! Это повод для кассации!..
- ...Я участвовал в выборах еще в семнадцатом году - никакого
сравнения: активность необычайная...
- У нас, в Рабочей слободке, не меньше девяноста процентов. И все
говорят, у них не меньше...
- На Второй речке только что кончилось. Вы видели, как принесли урну?
Хотя бы одним глазком заглянуть!..
- ...Нет, вы - счастливец... Подумать только: центр Светланской, вся
знать!..
- ...О, с этими неграмотными много комических эпизодов. Например, у нас
на Матросской: "Пиши, - говорит: - за трудовой народ, за большевическую
партию и за Советскую Россию..." Хохот ужасный!..
- Неужто так и сказал? Ха-ха-ха!.. Так прямо и сказал?.. Ха-ха-ха!..
Изредка открывалась дверь в кабинет председателя, вырывались стрекот
машинок, бряканье счетов, и кто-нибудь выходил оттуда; фотограф в белой
панаме испуганно подымал голову и вновь задремывал. Вышедшего окружали
уполномоченные и репортеры, но он сердито или шутливо отмахивался:
- Ничего не знаю, не знаю, господа!..
Или:
- Ничего еще не известно, господа!..
Однажды в дверь высунулось сердитое лоснящееся лицо в пенсне:
- Уполномоченных с Алеутской просят пожаловать в комиссию!..
Лена вздрогнула: на Алеутской живет доктор, у которого она была вчера и
к которому должна идти завтра...
Странно было думать, что этот доктор - тоже избиратель.
Лена прикрыла глаза рукой и тотчас же отняла руку и замученно и жалко
посмотрела на Хлопушкину. Хлопушкина сидела, неподвижно глядя перед собой,
точно выжидая чего-то. "Завтра... завтра... Боже мой!" - подумала Лена.
Через некоторое время уполномоченные по Алеутской - молодой человек
семинарского вида и девушка в черной шляпке - вернулись из кабинета; их
тотчас же окружили:
- Что случилось?.. Вы узнали что-нибудь?.. Что? Что?..
- Нелепость какая-то... Говорят, количество записок превышает число
фактических избирателей! Что, я их сам писал, что ли? - возмущенно говорил
молодой человек, дрожащей рукой поправляя длинные семинарские волосы.
- И намного превышает? - спрашивал репортер, быстро записывая что-то в
книжечку.
- Всего на две записки...
- Может быть, вы от усталости забыли отметить кого-либо в списках? -
догадывался кто-то.
- Господи!.. Я отмечала самым внимательным образом! - взволнованно
поясняла девушка в черной шляпке.
- Какая неприятность, дело подсудное!..
- Господи, неужели подсудное?
Девушка в черной шляпке заплакала и полезла в сумочку за платком.
- Повод для кассации...
В третий раз уже слышала Лена эти слова: "Повод для кассации", - точно
выборы нужны были для того, чтобы обнаружить повод для их кассации.
Дверь из кабинета распахнулась, и показался председатель избирательной
комиссии, за ним - кривенький старичок с синей папкой в руке, за ним
виднелись еще какие-то вытянувшиеся и растерянные лица. Фотограф в белой
панаме кинулся к председателю.
- Где прикажете?.. - начал было он.
Но вокруг заклубились репортеры и уполномоченные, оттолкнули фотографа,
и спутанный клубок людей, неся с собой председателя и рассерженно
отбивающегося кривенького старичка с синей папкой, выкатился в коридор.
Фотограф, подняв над головой аппарат, ринулся вслед, потерял панаму,
подхватил ее на лету и исчез в коридоре.
Из кабинета один за другим молча выходили люди с угрюмыми и
сконфуженными лицами. Человек в потрепанном клетчатом пиджаке и черных
брюках гармоникой, увидев Хлопушкину, радостно просиял ей крупными глазами и
зубами.
- Ну что? Как? - спросила она, замигав своими белыми ресничками,
вставая навстречу ему.
- Полная победа, Сонечка! Но, конечно, кассируют, - сказал он
вполголоса, склонившись к ней. - Пошли, пошли!..
И он, схватив ее за руку, увлек в коридор.
Лена поднялась, не зная, идти ли за ними или еще подождать здесь, но в
это время из кабинета показался грузный старый Гиммер с налившимися кровью
глазами, за ним еще более грузный и старый Солодовников и еще кто-то. Гиммер
был в пальто, с котелком в руке.
- Доигрались!.. - говорил Гиммер, злобно фыркая.
Он увидел Лену:
- А, ты здесь? Поедем домой...
Он взял Лену под руку и, сопя, повлек ее по коридору, не отвечая на
поклоны расступавшихся перед ним уполномоченных.
Машина, подрагивая и ревя, выбралась из толпы и рванулась по
лоснящемуся асфальту; теплый ветер дунул Лене в лицо.
- Доигрались... - снова сказал старый Гиммер, надвигая котелок и
подымая воротник.
- А что? Рабочий список получил больше других? - протяжно спросила
Лена.
- Больше других?.. - Гиммер фыркнул и в упор посмотрел на Лену. - Он
получил абсолютное большинство в думе, вот что он получил!..
И Гиммер грузно откинулся на сиденье.
Лена вдруг вспомнила фотографа в белой панаме, и на губах ее заиграла
веселая и злая усмешка.
- И что же будет теперь?
- Что же будет?.. Придется всем этим пошлякам, говорунам, чистоплюям
отереть плевок, который они получили прямо в рожу, и, придравшись к
какому-нибудь пустяку, кассировать выборы. Вот что будет!.. Хотя люди ума и
дела предупреждали их, что выборы сейчас - это глупость, маниловщина,
преступление! Они, видите ли, кривлялись, что говорят от имени народа, а
народ, который признает только силу, дал им коленкой под зад, харкнул им
прямо в р-рожу, прямо в р-рожу!..
Гиммер почти кричал.
Лена брезгливо смотрела на него.
XL
- Вы хорошо отдохнули? Извозчик уже здесь, но если вы чувствуете себя
слабой, можете еще полежать, он подождет.
- Благодарю вас... Я поеду.
Сиделка помогла Лене одеться.
- Странно, что ваш муж или... простите... не приехал за вами... Уж эти
мужчины! Даже самые любящие из них не представляют, насколько это тяжело.
- Он - военный, не мог освободиться...
- Не оправдывайте его, все они таковы!.. Когда это впервые случилось со
мной, - мне казалось, я его на глаза не допущу, а не прошло и трех месяцев,
как случилось то же самое. Мы, женщины, за ласку все готовы отдать, а
мужчины - безжалостные. Позвольте, я вас проведу...
Лена, поддерживаемая под руку сиделкой, вышла на сверкающую солнцем
улицу.
- Вам куда ехать? - с тайным любопытством спросила сиделка, подсаживая
Лену в пролетку.
- Мне - к Светланской, - неопределенно сказала Лена, - благодарю вас.
- Желаю вам не так скоро снова попасть к нам. Счастливого пути!..
Лене казалось, она осязает каждый раскаленный булыжник мостовой.
Отвратительное ощущение присутствия в теле чего-то постороннего,
разворачивающего тело изнутри, не покидало ее, и чувство униженной злобы и
боли мешалось в ней со щемящим до слез чувством утраты.
Она ехала мимо разросшихся яркой и темной листвой садов, в которых она
играла еще маленькой девочкой, когда какой-нибудь яркий листочек, веточка,
песчаная тропинка, солнечное пятно в аллее полны были теплого биения жизни и
обещали ей что-то. Теперь там играли другие дети, - она слышала их звонкие
крики и мягкий топот ног по аллее, - а она, взрослая, умная, полная зрелых
сил и возможностей, глотая пыль и морщась от боли, тряслась мимо на грязной
извозчичьей пролетке - одинокая, униженная и окровавленная, как сука.
XLI
Весь этот период, с момента разрыва Лены с Ланговым и до ее отъезда в
деревню к отцу, навсегда запечатлелся в памяти Лены как самый тяжелый и
страшный период ее жизни - по силе осознания ею бессмысленности ее
существования, по мучительным поискам выхода и полной безвыходности, по
предельному беспощадному одиночеству ее в мире.
Окончательный разрыв не только с Ланговым, но и со всей окружавшей ее
средой ощущался Леной не только внутренне: и внешне она оказалась
выключенной теперь из той повседневной праздной суеты, которая раньше
создавала видимость жизни.
Вся семья перебралась на дачу, Лена оставалась в городе. Ее никуда не
приглашали, никто ее не посещал. Софья Михайловна чувствовала себя
оскорбленной в лучших надеждах и чувствах и, когда приезжала в город,
держалась так, словно в лице Лены господь послал ей тяжелый крест, который
она готова нести до конца. Ада собиралась выйти замуж и просто забыла о
существовании Лены. Старый Гиммер, который из-за вечной занятости и чувства
самосохранения старался не видеть и не понимать того, что происходит в
семье, изредка шутил и заговаривал с Леной, но его обрюзгшее, опустившееся
лицо внушало ей отвращение, и она избегала его. Книги валились из рук. Лена
боялась подходить к роялю, чувствуя, что, если дотронется до клавишей, в ней
прорвется такой поток страданий, что она не в состоянии будет осилить его.
Иногда она замечала, что неделями не произносит ни слова.
Участие в выборах показало ей полную невозможность для нее проникнуть в
тот мир, к которому принадлежали Сурков, Хлопушкина и, как она предполагала,
отец и Сережа.
Выборы правительство кассировало под предлогом того, что к баллотировке
был допущен список кандидатов, стоящих вне закона, и того, что
большевистские элементы думы развили во время выборов преступную
деятельность. Как пример преступной деятельности газеты приводили
злосчастный эпизод с лишними записками в избирательном участке на Алеутской.
Лена даже усмехнулась, вспомнив молодого человека с длинными семинарскими
полосами и девушку в черной шляпке, говорившую: "Господи, господи!"
Перевыборы были отложены на неопределенный срок, а большевистские элементы
думы, олицетворявшиеся теперь для Лены в виде человека в брюках гармоникой,
вышедшего к Хлопушкиной после подсчета голосов, были арестованы.
Каждые две недели Лена посылала письма Сереже, отцу, ответа не было и
не было.
Иногда она внезапно просыпалась ночью и мучилась сознанием того, что
она не проявила достаточной решительности, чтобы пробить стену между собой и
Хлопушкиной. Надо было объяснить все, рассказать об отце и Сереже, добиться
доверия, просить помощи! Она решила во что бы то ни стало отыскать
Хлопушкину, но никак не могла вспомнить улицу и дом, где они жили. В
адресном столе был известен только один Хлопушкин - присяжный поверенный. И
все-таки Лена пошла в Голубиную падь и разыскала домик, в котором была
когда-то в детстве. Ей отворил дверь незнакомый старичок со спущенными
подтяжками.
- Хлопушкина?!
На лице старичка изобразился испуг, немедленно перешедший в гнев.
- Какая Хлопушкина!.. Они давно здесь не живут... У нас с ними никакой
связи нет и быть не может! - распалился старичок, краснея луковичным носом с
прожилками.
Каждое утро Лена со смутной надеждой разворачивала испещренный белыми
квадратами листок профессиональных союзов, но там не было ничего, что могло
бы практически указать ей выход. Однажды она дошла до такого отчаяния, что
решила явиться прямо в центральное бюро, рассказать все и предложить свою -
пусть слабую - помощь. Она разыскала по газетке адрес, лихорадочно оделась и
пошла пешком через весь город; центральное бюро помещалось в подвале на
одной из окраинных улиц. Но чем дальше она шла, тем яснее вырисовывалась ей
наивность и необдуманность ее поступка. Если она не нашла в себе сил и слов,
чтобы получить доверие Хлопушкиной, то что сможет объяснить она этим
суровым, со всех сторон окруженным врагами людям? Кто поверит ей - чужой,
хорошо одетой девушке, племяннице Гиммера?
Долго ходила она мимо темных и пыльных, выглядывающих из-под земли
окон, за которыми проступала суровая и недоступная ей жизнь, - чувствуя на
себе шильца подозрительных взглядов каких-то субъектов в демисезонах, - и
медленно побрела домой.
Потом настал день, когда она уже не могла добыть и листок
профессиональных союзов. Она прождала несколько дней, думая, что он, как
обычно, выйдет под новым названием, но листок больше не появлялся. А когда
она с бьющимся сердцем снова подошла к зданию, где помещалось центральное
бюро, темные, выглядывающие из-под земли окна были уже чисто вымыты, и над
пахнущей свежей масляной краской дверкой в подвал висела вывеска: "Магазин
подержанной мебели".
Мир, к которому она так стремилась и который не впускал ее в себя, был
уже окончательно непоправимо отрезан от нее.
И все же Лена еще раз почувствовала его, когда - уже зимой - проходили
новые выборы в думу.
Всего несколько месяцев отделяло их от первых выборов, но как
изменилось все вокруг!
Давно уже пал последний оплот Советской власти в крае. Давно уже
рухнуло правительство Тибера - Дербера, монотонную болтовню которого,
похожую на болтовню зеленого попугая или тихопомешанного, последнее время
никто не слушал. Рухнуло и сибирское временное правительство, уступив свое
место "верховному правителю России", адмиралу Колчаку. Газеты трубили об
успехах сибирских армий на Волге и за Уралом, о полном разгроме красных
частей, предсказывали скорое падение Москвы. Власть в крае сосредоточилась
сначала в руках Хорвата, пышная скобелевская борода которого была
распечатана во всех газетах, потом - в руках еще какого-то генерала с
надутым лицом и сивыми усами. В Хабаровске укрепился есаул Калмыков,
произведенный Колчаком в генерал-лейтенанты и посаженный атаманом
уссурийского казачьего войска. Залитый огнями бронепоезд атамана, как
бешенный, носился по уссурийской ветке, искореняя последние остатки крамолы.
В бронепоезде атамана служил Дюдя. Изредка он навещал семью, с визгом
врывался в квартиру - в сверкающем мундире с вензелем "К" на рукаве, всегда
пьяный, с опухшими веками и выражением жестокой пустоты в глазах. Вениамин
представительствовал интересы атамана при "верховном правителе" в Омске.
Днем и ночью по улицам мчались, ревя, автомобили и мотоциклы с военными,
шли, хрустя сапогами, бряцая оружием, гремя барабанами, стеная валторнами,
волынками, кларнетами, разноцветные густые колонны интервентных войск -
японцев, американцев, французов, англичан, канадцев, китайцев, сипаев,
итальянцев, малайцев, шотландских стрелков. На рейде, отливая синей сталью,
стыли их плавучие крепости с запневшими трубами и реями. Площади и улицы
ломились от парадов, от криков разноплеменных команд и меди оркестров. У
воинских присутствий толпились оцепленные войсками сумрачные группы
уссурийских рекрутов.
Газеты печатали петитом извещения о расстреле большевистских комиссаров
при "попытке к побегу" или по военно-полевому суду и крупно - фамилии и
портреты Гиммера, Герца, Скутарева, Солодовникова, с шумом жертвовавших
гроши на сибирскую армию.
На горах, в Гнилом углу и на Чуркином мысу днем и ночью горели костры,
оттаивавшие землю, - отстраивались новые дома, бараки и казармы для войск,
госпиталей и пленных. Днем и ночью ледоколы, скрежеща, ломали лед на бухте,
облака черного, оранжевого, розового дыма и пара стояли над бухтой. Пристани
и вокзалы грохотали от сгружаемого и нагружаемого военного снаряжения.
Мощные иностранные суда отчаливали, заваленные сибирской рудой, лесом,
рыбой, и сухой, пронзительный морозный ветер из Верхоянска слал им вслед
ржавые тучи песка и щебня с гор.
В такой обстановке проходили новые выборы в думу. И если первые выборы
были сорваны поголовным участием в них рабочих, то вторые - грозным и
нерушимым бойкотом. Дума шиберов и спекулянтов собралась, избранная едва
тридцатью процентами населения.
В город все чаще стали прибывать эшелоны раненых, обмороженных, больных
"испанкой" и тифом.
Чтобы делать хоть что-нибудь, Лена поступила на курсы сестер милосердия
и пошла работать в солдатский госпиталь на Эгершельде.
Теперь она ходила в белой косынке и фартуке с красным крестом на груди,
стройная и беспомощная, с детскими плечами и материнскими бедрами, с
большими темными глазами, горящими сухим отраженным огнем страданий.
Разбитая и измученная возвращалась она вечером или ранним утром домой, унося
с собой в памяти воспаленные глаза и лица, гноящиеся раны, отнятые руки и
ноги, кровавые шматки человечьего мяса, отвисающие, как конские губы. Она
уставала от приставаний врачей, офицеров, фельдшеров и постоянной
необходимости притворяться перед собой и ими. Ведь она была теперь просто
одной из многочисленных сестер в белой косынке с красным крестом на груди, и
в лице ее и в походке появилось новое выражение, которое уже не могло
говорить о ее недоступности. Ее мучило ощущение боязливой вражды или
лицемерного заискивания со стороны раненых солдат перед ней как одной из
представительниц того мира врачей, сестер, офицеров, "господ", который
распоряжался их миром, миром солдат, "простого народа". Из случайно
оброненных фраз, взглядов, бредовых разговоров в ночи она могла видеть, что
люди подставляли свои тела под снаряды и шашки не по своей охоте, не за свое
дело.
Все, что она видела в госпитале, только подчеркивало жестокость и
бессмысленность жизни и полную ее, Лены, беззащитность перед этими
беспощадными слепыми силами.
XLII
Первые вести о восстаниях в области, задолго до того, как о них стали
писать газеты, Лена услышала за обеденным столом от Гиммера. Гиммер сетовал
на то, что восстание лишило его железных рудников в районе города Ольги и
что многим промышленникам грозит та же участь: восстали Тетюхинские рудники,
крестьяне в районе Спасск-Приморска и в районе Сучанских угольных копей. Он
хотел добавить еще что-то, но, посмотрев на Лену, запнулся и потом на
расспросы домашних отводил разговор в сторону.
Итак, местность, в которой жил ее отец, в которой умерла ее мать, в
которой Лена рвала пионы и лилии и была влюблена в простоголового пастушка,
охвачена восстанием... Лена начинала догадываться теперь, почему нет ответа
на ее письма.
Вскоре тревожный слушок о восстании загулял по всему городу. Появились
люди, выехавшие ранее из тех мест и уже не могшие вернуться туда, пассажиры
поездов, подвергшихся обстрелу. Говорили о разгроме богатых имений, заимок и
конских заводов на побережье Уссурийского залива. Был расклеен приказ
коменданта города о том, что лица, желающие ехать дальше станции Угольной по
Сучанской ветке и дальше города Никольска по Уссурийской ветке, должны
запасаться пропусками от коменданта. Приказ не объяснял причин этого
мероприятия.
К весне первые официальные сведения о партизанах стали проскальзывать и
в газетах. Составлены они были по одному трафарету: "В районе такого-то села
(или посада) появилась банда красных в столько-то штыков (обычно не больше
тридцати - сорока). Банда рассеяна (или уничтожена) милицией (или
правительственными войсками), руководитель убит (или захвачен в плен)".
Однажды Лена прочла, что "банда красных", оперировавшая в районе города
Ольги, разгромлена, "руководитель банды" Гладких убит, а его сподвижник
Кудрявый захвачен в плен. А со слов Гиммера Лена знала, что "банда" эта не
только не разгромлена, а захватила почти все северо-восточное побережье и
угрожает городу Ольге.
Наезжавший изредка Дюдя, захлебываясь и хвастая, рассказывал о
перестрелках бронепоезда с красными и о вылазках, в которых участвовал. В
рассказах Дюди неизменно фигурировал какой-то неуловимый партизан Бредюк,
появлявшийся почти одновременно возле Шкотова по Сучанской ветке и возле
Спасск-Приморска по Уссурийской. Партизан этот поклялся, что рано или поздно
взорвет бронепоезд атамана, но бронепоезд был неуловим. Дюдя с такой
легкостью рассказывал о взорванных партизанами мостах и водокачках, о
спущенных под откос эшелонах, что видно было, что сам он участвует хотя и в
более тихих и скрытных, но более страшных вещах: о подвигах атамана ходили
такие слухи, что даже в среде Гиммеров к ним относились с опаской и
неодобрением.
Уезжая, Дюдя подмигнул Лене, и на лице его появилась пустая и жестокая
улыбка:
- А папаша твой тоже... отличается на Сучане!..
У Лены потемнело в глазах....
