Сергей Николаевич Сергеев-Ценский. Преображение России. Пушки выдвигают
страница №7
... поскольку замки немецкихбаронов повсеместно украшали ландшафт Прибалтики.
Мирное завоевание окраин России - это одно, но война с Россией - это
совсем другое.
22 июня Вильгельм пригласил к себе в Потсдам рейхсканцлера
Бетман-Гольвега, военного министра Фалькенгайна, товарища министра
иностранных дел Циммермана и других, чтобы обсудить с ними положение дел,
так как именно в этот день утром австрийский посол в Берлине передал ему
личное письмо от Франца-Иосифа. "Убитый горем старик" сообщал, что в
убийстве виноват Белград и что австрийское правительство намерено предъявить
Сербии ряд решительных требований и в случае, если Сербия откажется их
принять, двинуть туда войска.
Письмо престарелого императора, подкрепленное меморандумом,
составленным еще до убийства, было слишком важным документом, чтобы его не
обсудить всесторонне при участии Бетмана, первого после кайзера лица в
государстве.
Бетман-Гольвег был пятым канцлером за долгое, четвертьвековое
царствование Вильгельма. Это был человек безукоризненной логики, всегда
лучше других умевший обосновать то, в чем он был убежден. Он склонен был
поучать всех около себя, даже и самого кайзера. Эту привычку он усвоил еще в
детстве, почему товарищи его по классу называли его "Гувернанткой". Он был
убедителен не только потому, что занимал высокий пост: его доклады были
снабжены ссылками на все, что обычно признается незыблемым в сфере политики.
Он умел доказать основательность своих взглядов на вещи даже тогда, когда
противникам его они представлялись с первых же слов грубейшей ошибкой.
Генерал Фалькенгайн, как военный министр, показал на совещании в
Потсдаме, что он отчетливо знает, что должна делать германская армия,
начиная с первого дня войны, рассчитанной на молниеносность. Он твердо
усвоил план Шлиффена, по которому сначала нужно было, заходя правым крылом
армии через Бельгию, наголову разбить Францию, а после того бросить все силы
против России, чтобы с нею покончить в кратчайший срок. Всем было известно,
что таково же было мнение и начальника главного штаба Мольтке.
О действиях флота не поднималось вопроса, так как русский флот не
считался серьезным соперником германскому, а выступление английского
решительно отметалось, как лишенное всякой вероятности.
В заключение совещания Бетман обратился к кайзеру с почтительнейшей
просьбой не озабочивать себя никакими государственными делами теперь, летом,
когда организм нуждается в движении, в перемене места, в путешествиях. Зная,
что Вильгельм хотел совершить поездку в фиорды Норвегии, которые изумительно
живописны летом, он настойчиво советовал ему не откладывать ни на один день
поездки, которая, конечно, необходима ему со всех точек зрения.
Еще раньше он убедил взять отпуск для отдыха всех наиболее
самостоятельных из государственных людей Германии: и морского министра
Тирпица, и министра иностранных дел Ягова, и начальника главного штаба
Мольтке.
Ему казалось, что никто лучше его не в состоянии разобраться в той
задаче, которая была задана европейским дипломатам выстрелами в Сараеве; что
все остальные из виднейших членов правительства будут только мешать ему; и
что больше всех, конечно, способен испортить дело кайзер Вильгельм,
горячность и несдержанность которого достаточно всем известна.
Вильгельм действительно отправился в Норвегию, не без того, разумеется,
чтобы не иметь при этом кое-каких мыслей, способных принести Германии
пользу.
Что же касается Бетмана, то одним из его доводов был такой: чем скорее
уедет кайзер из пределов своей страны, тем доказательнее будет для
противников Германии, что она совсем и не думает готовиться к войне, а это,
в свою очередь, охладит военный пыл и у них. Как всякий добросовестный
ученик готов воспользоваться каждой минутой, чтобы еще и еще раз заглянуть в
учебник и подзубрить урок, так и Бетман, несмотря на утверждения высших
генералов, что такой армии, какая имеется у Германии, нет и не может быть у
ее возможных противников и что блестящий успех в столкновении с ними вполне
обеспечен, все-таки хотел и надеялся отсрочить несколько начало войны, как
бы ни казалась она неизбежной и желанной.
Конечно, никому из людей не дано знать будущего, но в то же время, если
бы человек не представлял себе будущее так же ясно, как настоящее, он не был
бы человеком. Тем-то и трудна была роль канцлера, что он должен был читать
будущее, как открытую книгу.
По общему признанию всех немцев, это удавалось делать Бисмарку, творцу
германской империи, первому рейсхканцлеру Германии. Но если ни до Паганини,
ни после Паганини не нашлось виртуоза, который мог бы так же владеть
скрипкой, как он, то то же самое, - Вильгельм это видел, - можно было
сказать о Бисмарке: он оказался в Германии единственным и неповторимым.
Теперь все было в Германии новым: и мировая торговля, в интересах
которой непомерно развилась промышленность, и могучий флот, и обширные
колонии в Африке... К мировому господству оставалось сделать последний
решительный шаг.
Этот шаг подготовлена была сделать армия, что было известно и
Вильгельму, и Бетману, и любому лавочнику в Германии, однако настал ли уже
теперь, именно теперь, летом 1914 года, настоящий момент для этого шага?
Точно ли подготовило его время, течение мировой жизни? Нет ли просчета, нет
ли ошибок в решении этой - что и говорить - труднейшей задачи?
Ведь решать приходилось не только за Германию, но и за Австрию, и за
Италию - как союзников, за Францию, Россию, Англию - как противников; до
последнего человека, до последней марки надо было знать силы свои и
союзников, однако то же знание необходимо было канцлеру иметь и о всем стане
врагов как действительных, так и возможных.
А поведение во время войны так называемых нейтральных стран, которые по
существу никогда не бывают, да и не могут быть чопорно нейтральны? А
окружение, которое неминуемо начнется с первых же дней войны, если в нее
вступит Англия с ее чудовищно огромным флотом? А сможет ли выполнить
транспорт (30 тысяч паровозов и 700 тысяч товарных вагонов) ту колоссальную
работу, которая потребуется от него при ведении войны одновременно на западе
и на востоке? А достаточны ли будут запасы нефти?..
Бетману, имевшему природную склонность к самому детальному
всестороннему анализу, было над чем подумать, держа в руках меморандум и
копию письма Франца-Иосифа Вильгельму о выступлении Австрии в Сербии,
которое было решено на совете министров в Вене.
"Гувернантка" не зря позаботилась о том, чтобы ни Тирпиц, ни Мольтке,
ни Ягов, ни сам кайзер не мешали ему думать: наступил момент доказать, что в
Германии есть второй Бисмарк!
III
Едва успел уехать из Берлина в Норвегию Вильгельм, как назрела
неотложная необходимость президенту Франции Пуанкаре ехать в Россию, а затем
тоже в Норвегию, в Швецию и Данию, то есть в скандинавские страны, которые
должны были оставаться нейтральными в случае, если по вине Германии начнется
европейская война.
Конечно, поездка Пуанкаре требовала довольно значительных средств, и
вот в палату депутатов был срочно внесен законопроект об отпуске в
распоряжение президента суммы в четыреста тысяч франков на предвиденные и
непредвиденные расходы.
Для богатого государства, каким была Франция того времени, деньги
небольшие, но перед депутатами встал вопрос не столько о них, сколько о
целях этой поездки президента.
Против кредита президенту высказался от лица своей партии вождь
французских социалистов Жорес. "Социалисты, - говорил он, - относясь с
симпатией ко всем демонстрациям, сближающим народы и гарантирующим мир, а
также признавая историческое значение франко-русского союза, считают,
однако, что за последнее время подобного рода передвижениями начали усиленно
злоупотреблять. Кроме того, - и это самое важное, - социалисты не могут
допустить, чтобы во время подобных поездок принимались за счет Франции
какие-либо обязательства, способные отразиться на внутренней и внешней
политике республики. Социалисты противятся секретным договорам и считают,
что теперешняя русская Государственная дума не представляет для них
гарантий..."
Поддерживая законопроект, премьер-министр Вивиани, напротив, обращался
к палате с горячим призывом принять его единогласно. Опасения Жореса, что во
время поездки Пуанкаре примет какие-либо обязательства, секретные и
нежелательные для Франции, Вивиани решительно отвергал, выдвигая при этом
необходимость обмена мнений между представителями обеих союзных стран.
Он заявил далее: "История Европы доказала, что франко-русский союз,
дополненный дружбой с Англией, с одной стороны, отвечает чувствам и
интересам обеих наций, а с другой, служит средством поддержания общего
мира".
Во имя этих-то результатов франко-русского союза Вивиани и предлагал
доказать голосованием неизменную привязанность к спасительному союзу всех
патриотов Франции.
Законопроект был принят подавляющим большинством голосов, а на другой
день в русских газетах был уже опубликован порядок встречи Пуанкаре в
Кронштадте, так как он предполагал прибыть на одном из крупнейших военных
судов французского флота.
Но гораздо раньше Кронштадт и Петербург должны были принимать принца
Генриха Нидерландского, который уже отправился сюда из Копенгагена на
броненосце "Zeeland".
В это же время президент Швейцарской республики принимал в Берне
бельгийского короля Альберта. Парадный завтрак в честь высокого гостя
украшен был речами президента и короля. Благодаря за посещение, президент
отметил общие интересы, которыми связаны нейтрализованные государства,
король же указал на "высшую задачу, выпавшую на долю обоих государств,
отдавать свои духовные силы служению делу солидарности интересов народов".
В конце мая (по старому стилю) состоялось "сердечное, совершенно
неофициальное", как писали газеты, свидание в Конопиштах Вильгельма II с
убитым всего через две недели после того эрцгерцогом Францем-Фердинандом.
Среди лиц свиты германского императора был и морской министр Тирпиц, что
указывало на большой интерес Вильгельма к состоянию австрийского флота.
Тогда же, в конце мая, газета "Daily Telegraph" сообщила, что
английский король Георг предполагает по случаю своего восшествия на престол
посетить Берлин и Петербург.
Эти визиты, правда, не состоялись, но зато император Николай счел
нужным сделать визит румынскому королю Карлу, для чего вместе со своей
семьей отправился через Одессу в Констанцу 1 июня на яхте "Штандарт".
Суда Черноморского флота - крейсер "Кагул" и четыре миноносца -
сопровождали яхту.
Русский царь был в Румынии в первый раз за все свое царствование.
Констанца приукрасилась, как успела, для встречи царя, даже "Боже, царя
храни!" - совсем, как в России - зачервонело на арке в порту Констанцы;
другая же подобная арка сооружена была на площади Независимости, на пути от
порта к дворцу короля.
Все, чем была богата Румыния, выставила она в Констанце для встречи
Николая: весь свой маленький флот, всех своих министров, представителей всех
парламентских партий, президента Академии Наук, ректоров своих
университетов, всю высшую военную и гражданскую власть, мэра Констанцы,
почетный караул с командиром армейского корпуса генералом Сторжеску на
правом фланге...
И сам король Карл и наследник престола Фердинанд были в летней форме
18-го Вологодского пехотного полка, шефом которого числился король. Всюду
вились рядом с румынскими русские трехцветные флаги; знаменитые румынские
оркестры объединенными силами исполняли русский гимн...
Почти в одно время отбыли в свои столицы и Вильгельм из Конопишты, и
Николай из Констанцы, унося в себе, должно быть, одинаковую уверенность в
том, что дела их в общем идут хорошо.
Однако нельзя было не заметить общего беспокойства коронованных владык,
когда предчувствие, с одной стороны, и знание общеевропейской обстановки, с
другой, - говорили им, что троны их стали непрочны.
За долгие годы мира между крупнейшими державами Европы накопилось много
такого, что угрожало внезапным взрывом. Этим сильно пахло еще до убийства в
Сараеве, нечего и говорить о том, как упал барометр в кабинетах не только
премьер-министров всех европейских стран, но и всех тех, кто хоть
сколько-нибудь интересовался политикой.
IV
Как бы ни было велико воображение любого великого человека, представить
со всей ясностью и полнотой действия миллионных масс, получивших приказы к
войне, он не может. Воображение, казалось бы, вполне безошибочно нарисует
ему одно - действительность подсунет другое. Воображение наше часто
находится в плену у бывшего, у того, что занесено на страницы истории, но
страницы истории, - правдивы ли они, или ложны, безразлично, - стоят на
месте, а действительность ежедневно, ежечасно растет. Этот рост становится
совершенно необычайным во время войны, когда обычный год в 365 дней равен
целой эпохе.
Учесть все без исключения возможности такого стремительного роста,
предусмотреть огромнейший подъем человеческой энергии в начале войны;
сделать скидку на усталость, как неизбежную реакцию во второй этап войны; не
забыть, однако, и о том, что велика приспособляемость людей ко всяким вообще
условиям жизни, как бы тяжелы они ни оказались; держать всегда в известности
число машин войны на фронте и машин труда в тылу, неуклонно следя за кривой
машин, как врач следит за кривой температуры больного; питание фронта людьми
и машинами, питание людей и машин провиантом и боеприпасами; уголь, железо,
нефть, медь, свинец, олово и десятки других металлов; вагоны, автомобили,
корабли, как средства быстрейшей переброски людей; фронты, растянувшиеся от
северных морей Европы до южных, и земля, как единственное убежище от
всеразрушающих снарядов тяжелых орудий, - вот то общее, что рисовалось
воображению виднейших генералов и политических деятелей Европы.
Никто из них не вспоминал о Наполеоне, бывшем сто лет назад богом
войны: слишком изменилось за эти сто лет самое понятие "европейская война",
тем более что эта война грозила по мере своего развития перерасти в мировую.
Усиленно делались подсчеты: сколько может выставить солдат то или иное
государство в случае европейской войны?
Этот подсчет сделал граф Шлиффен, крупнейший военный деятель Германии
при Вильгельме. В одной своей статье, писавшейся тут же после того, как
Австрия прикарманила Боснию и Герцеговину и когда вопрос о европейской войне
был поставлен в порядок дня, он решительно отбросил все привычные до того
рамки возможной войны.
Он писал: "Германия со своими 62 миллионами населения может призвать в
случае войны 4750 тысяч человек, а Франция даже 5500 тысяч". При этом он
делал подсчет только тех, которые прошли в полках обучение военной службе,
значит, совершенно не говорил об ополчении.
Непричастная к высшему генералитету Европа ахнула, встретившись в
статье Шлиффена с такими чудовищными цифрами, а он продолжал хладнокровно:
"Не было ни одного полководца, который бы жаловался на чрезмерную
численность врученной ему армии, но все без исключения сетовали на ее
недостаточность".
Это была правда, конечно, однако не меньшая правда была вложена
Шлиффеном и в такое утверждение: "Оружейные и артиллерийские заводы создали
больше приветливых физиономий и больше готовности к услугам, чем все мирные
конгрессы".
Проповедь культа силы взяла в статьях Шлиффена, а вслед за ним и других
германских генералов небывало до того высокую ноту. Их откровенность
граничила с цинизмом. Однако о гаагских мирных конференциях все перестали
думать и усиленно принялись отливать пушки, готовить снаряды, шить сапоги и
шинели сразу на миллионы солдат.
Конечно, грандиозных приготовлений этих к готовой в любой момент
вспыхнуть мировой войне нельзя было никому сохранить в секрете, как бы кто
ни старался сделать из этого военную тайну. Наконец, жуткие масштабы
возможной войны начали пугать даже и неробких вначале государственных людей
великих держав, и Шлиффен не замедлил отметить это в таких словах:
"Все ощущают колебания в предвидении огромных расходов, неизбежных
больших потерь и того красного призрака, который встанет в их тылу. Всеобщая
воинская повинность, превращающая в равноценное пушечное мясо как знатных,
так и простых, как богатых, так и бедных, сократила жажду войны".
И в этом была правда, однако колесо, пущенное по гладкой дороге с
пологой горы, продолжало катиться, все набирая и набирая скорость. Над
военными заказами, размещенными по фабрикам и заводам, работало множество
людей. От всего того, что уже сработано было в целях близкой войны, ломились
склады. Заводчики и фабриканты были довольны: они расширяли производство в
основательной надежде, что для войны всего будет в конце концов мало, и
склады опустошатся быстро, и заказы будут сыпаться щедрой рукой. Если одна
только подготовка к войне внесла такое оживление в промышленность, то что же
будет, раз начнется война!
Немецкий полководец Гельмут фон Мольтке писал о войне: "Вечный мир -
это сон, война же - самим богом созданный мировой порядок. В ней получают
развитие высшие добродетели человека: мужество и самоотверженность, чувство
долга, самопожертвование. Не будь войны, человечество погрязло бы в тине
материализма".
Разгромивший Австрию и Францию Мольтке писал это в 1880 году, а в 1912
году германский генерал Бернгарди опубликовал книгу "Deutschland und der
nachste Krieg" ("Германия и будущая война").
Он проповедовал наступательную войну, утверждая, что военные захваты
ценнее мирных завоеваний. Он называл "ядом" движение в пользу всеобщего мира
и всячески стремился доказать, что "историческая задача германского народа
может быть разрешена только мечом". Даже самая попытка уничтожить войны
представлялась им как "дело безнравственное и недостойное человечества".
Что можно было делать этому "безнравственному" человечеству, когда оно
видело в своей среде такого насыщенного и силой и убежденностью, что только
сила - право кулачного бойца, уже засучившего рукава, уже сжавшего пудовые
кулаки и только размышляющего о том, кому первому из его окружающих выгоднее
для него раздробить челюсть?
Есть битвы и битвы. Когда-то, после битвы при Вальми, Гете сказал
сидящему у бивачного огня: "Вы участвовали в битве, с которой начинается
новая эпоха в истории".
Великая битва предстояла Европе, и новая, революционная эпоха в истории
уже стояла на пороге этой битвы и ждала своего дня, чтобы родиться.
V
Убитый в Сараеве эрцгерцог был упрямый, резкий в обращении человек, и
при дворе Франца-Иосифа его терпели, конечно, как будущего монарха, но не
любили. Его не любили венгры, его не любили чехи, его не любили сербы, но
зато его очень ценил Вильгельм, и, конечно, этим двум весьма деловым людям
было о чем говорить во время свидания в Конопиштах.
Николаю и Карлу также было о чем беседовать в Констанце. Между Австрией
и Румынией давно уже существовала военная конвенция, в силу которой голова
Румынии была повернута на восток, в сторону Бессарабии. Задачей русской
дипломатии было повернуть голову Румынии на запад, где в Трансильвании
страдали под австрийским игом и ожидали освобождения миллионы румын.
Италия хотя и входила в Тройственный союз, но союзницей была
ненадежной: миллионы итальянцев страдали под австрийским игом на берегах
Адриатики - в Триенте, Триесте, Далмации, и Австрия не выражала ни малейшего
желания отдать эти области Италии в уплату за ее помощь в войне против
Антанты (Entente cordiale).
Но вместо Румынии и Италии Германия и Австро-Венгрия надеялись
завербовать Болгарию и Турцию. Турция давно уже обрабатывалась Германией, не
скупившейся на займы и посулы, чтобы добиться ее согласия на проведение
через Малую Азию железной дороги Берлин - Багдад, в чем она и успела, а
германские офицеры приводили в порядок турецкую армию.
Великий двигатель прогресса - каменный уголь потеряла Франция в
Эльзасе, проиграв в 1871 году войну с Германией.
Французская промышленность попала в положение ящерицы с откушенным
хвостом, - и куда бы ни глядели другие государства, Франция приковала свой
взор к потерянным своим провинциям: Эльзасу и Лотарингии.
У Англии никто не отнимал ее давних провинций или колоний, но... могли
отнять. Вся политика ее в XIX и XX веках была построена только на этом:
подозревать и пресекать, не дожидаясь, когда начнутся активные действия
возможных противников.
Германия была пока еще только соперником, но соперником мощным.
Она наводняла своими товарами даже европейские страны, вытесняя из них
Англию. Она стала колониальной империей, обосновавшись в Центральной Африке,
и помешать этому было нельзя: пришлось уступить ей в этом, чтобы она не
проникла в Марокко, в близкое соседство к Египту.
Железная дорога Берлин - Багдад выводила ее к Индийскому океану: оттуда
она могла угрожать драгоценнейшей из английских колоний - Индии. Но она
успела проникнуть и на берега Тихого океана, ваяв у Китая Циндао и создав
там первоклассный порт с огромным торговым оборотом. Для Германии же
достаточно было запустить хоть один коготь, чтобы там очутилась и целая лапа
ее черного орла.
Скачок, который у всех на глазах делал германский империализм, был до
того громаден, что не один государственный деятель Англии, страны старого
капитализма, мог бы припомнить слова Суворова, сказанные им в ссылке, в селе
Кончанском, когда он читал в газетах о Наполеоне: "Молодой человек этот
слишком широко шагает, пора бы его унять..."
В конце концов для Англии возникала в лице Германии самая серьезная
опасность со времен низложения Наполеона, тем более что никто из писателей
немецких, подобных генералу Бернгарди, не скрывал стремлений немцев к
мировому господству.
Еще тогда появились и развивались на все лады теории о немцах, как о
расе господ, которой дано в недалеком будущем судьбою объединить сначала все
народы Европы, а потом и мира под своею властью, облагодетельствовать весь
мир "высокой немецкой культурой".
Пусть это не говорилось еще самим Вильгельмом, когда он посещал Англию,
явившись, например, в Лондон на похороны короля Эдуарда VII, сына Виктории,
незадолго до события в Сараеве, но книги в Германии выпускались затем, чтобы
их читали всюду, между прочим и в Англии, и нельзя было не задуматься над
этим.
Уже 25 июня отчасти благодаря министру иностранных дел Австро-Венгрии,
графу Берхтольду, который не хотел делать из этого тайны, стали известны
требования ноты, которую австрийское правительство намерено было отправить
Сербии.
В ней содержалось несколько пунктов, из которых довольно привести три:
"1. Король Петр должен обратиться к своему народу с прокламацией,
призывающей воздерживаться от великосербской пропаганды.
2. Один из высших австрийских чиновников должен быть допущен к участию
в расследовании преступления.
3. Должны быть отставлены и примерно наказаны все офицеры и чиновники,
участие которых в покушении будет доказано".
Правда, пока это стало известно только правительствам нескольких
великих держав; это не опубликовывалось в газетах, это был как бы пробный
шар, пущенный советом австрийских министров с намерением выждать, как к
этому отнесутся союзники и враги.
В министерствах иностранных дел каждого из государств Европы сидели,
разумеется, знатоки международного права, и для каждого из них достаточно
было, конечно, только взглянуть на эти требования Австрии к такому же, как
она, суверенному государству, чтобы сказать решительным тоном: "Это
противоречит международному праву. Это - явное вмешательство одного
государства в дела другого. Это неприкрытое оскорбление, способное вызвать
только войну. Таких нот посылать не принято, если этой войны не желают".
Но другие, не меньшие знатоки международного права, сидевшие в
кабинетах министров Австрии и Германии, имели наготове негодующий вопрос:
"Значит, из одной страны могут явиться в другую убийцы, сознательно
направленные для совершения террористического акта над наследником престола
этой последней страны и преступное правительство может остаться вполне
безнаказанным?"
Однако "преступное правительство" Сербии на негодующий вопрос этот
отвечало не менее негодующе: "Смешно и глупо подозревать сербское
правительство в подготовке и проведении подлого убийства в Сараеве!
Арестованные убийцы - Принцип и Габринович - только они одни и ответственны
за совершенное ими злодеяние. Хотя и сербы по рождению, сербскими подданными
они не являются. Они - австрийцы и на австрийской территории убили своего
австрийского эрцгерцога из побуждений, им одним известных. При чем же тут
сербское правительство?"
Принцип и Габринович на всех допросах отвечали одно, а именно: "Мы -
анархисты. Мы не признаем и ненавидим власть. Нам давно хотелось убить
какое-нибудь высокопоставленное лицо. Когда представился случай убить
эрцгерцога, мы это сделали и ни малейшего раскаяния не ощущаем".
Австрийское правительство говорило, что нити преступления ведут в
Белград; сербское называло эти нити сработанными на австрийских фабриках и
явно гнилыми.
Положение стало неразрешимо сложным, едва только попытались представить
его простым и понятным, но при всей своей сложности оно настойчиво стучалось
во все двери министров иностранных дел крупнейших европейских держав,
создавая сумятицу за этими высокими прочными дверями.
Министерства иностранных дел помещались в прекрасных зданиях, где было
много воздуха и света, где толстые пухлые ковры ловили и прятали звуки
шагов, чтобы государственным людям ничто не мешало думать над вопросами
первейшей государственной важности, недоступными обыкновенным смертным.
Сигары высших марок, как известно, способствующие накоплению и обороту
мыслей, окутывали священнодействующих кадильным дымом. Выискивались и
подбирались все доводы за то, чтобы Сербия могла принять австрийскую ноту
уже по одному тому, что она тоже является монархическим государством, а
убийство в Сараеве сильно колеблет монархическое начало...
Но совершенно другой оборот принимало дело, стоило только хоть на одну
четверть часа перенестись в Белград.
Высшие и прочие чиновники, а также и военные чины Австрии, производящие
следствие в соседней суверенной стране, - позвольте-с! разве это не то же
самое, что обыск в частном доме при существующем законе о неприкосновенности
жилища? Но для обыска в частном доме требуется письменное распоряжение
властей, основанное на прямом обвинении владельца дома или квартиры в
преступлении уголовном или политическом. Значит, в данном случае обвинение
уже вынесено, обвинительный акт составлен. Кто же посмел составить его в
отношении суверенного государства? Так могут поступать только победители с
побежденными, но разве была война Австрии с Сербией, и Австрия в этой войне
победила?
И кто именно, младенец или слабоумный, может поверить тому, что
следствие этими высшими и прочими австрийскими чиновниками, - допустим, что
им позволило это сделать сербское правительство, - будет вестись
действительно беспристрастно, а не с предвзятым желанием непременно
доказать, что обвинение правильно?
И кто смеет оскорблять сербских офицеров и чиновников, бросая им
предвзятое обвинение в сообщничестве с сараевскими убийцами, и требовать
заранее отставки и наказания их? Эти сербские офицеры вели себя героями в
двух только что закончившихся балканских войнах и создали славу Сербии, а
чиновники клали все свои силы на то, чтобы поддержать сербскую армию своей
примерной работой в тылу.
И кто и как решится заставить старого короля Петра выступить с
прокламацией, которую напишут для него австрийские перья? И что он должен
будет сказать своему народу? Не это ли: "Сербы, не будьте сербами!"?
Тот, кто не желает уступить в споре, обыкновенно бывает непобедим.
Особенно же часто случается это тогда, когда он может подтвердить свое право
силой. Силы Сербии были хорошо известны в министерствах иностранных дел.
Они, конечно, не могли идти в сравнение с силами Австро-Венгрии, но за
спиной Сербии, - все знали это, - стояла Россия, которая имела под ружьем в
мирное время 1400000 человек, а в случае войны могла выставить
военнообученных около восьми миллионов.
Это была логика, которая заставляла задуматься. И в обширных, строго,
но прекрасно обставленных кабинетах министров нескольких весьма
заинтересованных стран в Европе усиленно обдумывали проект австрийской ноты.
VI
Лето - прекрасное время года, радушное, любвеобильное, открытое,
гостеприимное...
Щедрость солнечных лучей обогащает даже заведомо бедных, преображает в
довольных судьбою даже привычных нытиков и золотушных...
Шубы пересыпаны нафталином и спрятаны; тело свободно дышит под
невероятно легкомысленной тканью, и неудержимо тянет всех на так называемое
лоно природы. Проходят самые заядлые горожане мимо крестьян в дачной
местности, поливающих свою редиску, и как они им завидуют знойно!
В них просыпается давно, казалось бы, забытая детская безмятежность.
Зеленое и голубое вытесняет в их душе все эти блеклые, искусственно
созданные городские краски. Городской человек становится наивным в летние
дни. Он начинает даже верить в разную несбыточность, - мечтать, как мечтают
дети. И, что всего изумительней, этому впадению в детство бывают подвержены
даже лица почтенных лет, высокого ранга, строгого образа мыслей. Даже они
почему-то начинают улыбаться, приглядываться к тому, как садится солнце за
дальним сосновым лесом, и восклицают: "Какой закат! Это просто картина
художника - замечательная картина!"
Всегда были интернациональны курорты Европы. Немцы ездили в Италию и
Францию, к чарующей голубизне Средиземного моря, французы и итальянцы во
множестве встречались на благоустроенных курортах Германии и Австрии; сыны
туманного Альбиона и русских равнин считали своим долгом и поплавать по
Средиземному морю, и посмотреть на развалины Колизея, и побывать в Ницце, и
выпить положенное количество какой-нибудь, черт ее знает насколько целебной,
тухлой противной воды на том или ином из прославленных немецких курортов.
И в это предгрозовое лето курорты были так же переполнены, как всегда;
неукоснительно совершались прописанные немецкими врачами процедуры, на славу
работали гостиницы и рестораны. На одном из немецких курортов наслаждался
благами культуры член Государственного совета граф Витте, на другом -
министр народного просвещения в России Кассо, на третьем - командир корпуса,
расположенного на Волыни, генерал Брусилов.
Они и другие русские тайные и действительные тайные советники,
генерал-лейтенанты и полные генералы читали, разумеется, в немецких газетах,
что какие-то сербы убили в каком-то Сараеве австрийского эрцгерцога, но
значения этому не придавали: высшие русские чиновники были обстрелянные
люди. Если бы даже их начали уверять, что выстрелы в Сараеве могут привести
к мировому катаклизму, они бы только пожали снисходительно плечами или даже
расхохотались вполне искренне, подчиняясь чудодейственным чарам лета,
усыпляющим мозг картинами заката солнца за сосновым лесом на живописных
высотах, откуда вытекали прославленные на весь мир целебные воды.
Но за гибкими спинами весьма вежливых и исполнительных метрдотелей с
пышными усами, чрезвычайно внимательных к богатым пациентам врачей, всего
вообще громадного и тщательно подобранного штата лиц, обслуживающих щедрых
на чаевые курортных, за всеми благами показной культуры иные русские высшие
чиновники и военные не разглядели другой Германии, - Германии, уже припавшей
к земле, чтобы сделать смертоносный прыжок в сторону Франции и спустя самое
короткое время повторить подобный же прыжок, но уже в сторону России.
Как паук, невидный, но видящий, что ему надо видеть, нервно,
по-охотничьи выжидающий, запутаются или нет в его хитро развешанной паутине
мухи, - Вильгельм скрылся в норвежских фиордах только после того, как
одобрил текст австрийской ноты. В Германии, с чрезвычайной любезностью
принимавшей на многочисленных курортах русских, французов, англичан, шла
лихорадочная подготовка к такому военному столкновению с их странами, какого
еще не знала история.
Это была пока война на бумаге, война, как она рисовалась воображению.
И военный министр Германии Фалькенгайн и начальник главного штаба
Мольтке, племянник фельдмаршала Мольтке, отлично разбирались в плане
действий, который был начерчен Шлиффеном, умершим незадолго до того, как
этот план, всесильной волею обстоятельств, должен был осуществиться.
- Только крепите правое крыло! Как можно сильнее крепите правое крыло!
- говорил Шлиффен, переселяясь в мир, где нет ни болезней, ни печалей, ни
воздыханий.
Главное, чего можно было достичь, выполняя план Шлиффена, была чисто
цезаревская быстрота победы: "Veni, vidi, vici!"*.
______________
* Пришел, увидел, победил! (лат.)
Шлиффен подражал Аннибалу, уничтожившему войско римлян в сражении при
Каннах при помощи охвата их правым крылом своего войска. Правое крыло
немецкой армии должно было по плану Шлиффена обойти армию французов,
двигаясь через Бельгию, в то время как левое крыло должно было приковать к
себе главные силы французов на линии их крепостей: Бельфор, Эпиналь, Туль,
Нанси, вдоль границы с Эльзас-Лотарингией.
Поскольку в дело вводились миллионные массы, этот маневр Аннибала
должен был, по замыслу Шлиффена, дать победу Германии в несколько недель:
попавшая в гигантские клещи армия французов должна была капитулировать, как
армия маршала Базена под Седаном. После того, не теряя ни одного дня,
необходимо было перебросить победоносную, значит достигшую высшей моральной
крепости, убежденную в своей непобедимости армию против русских, которые не
успеют еще отмобилизоваться, и гнать их до Урала, так как никакой стойкости
от этой бесформенной массы людей в серых шинелях ожидать нельзя.
Пока германские армии всей своей неодолимой силой обрушивались бы на
Францию, австро-венгерцы должны были начать наступление на русские войска на
всем своем фронте, а для защиты Восточной Пруссии признавалась достаточной
расквартированная там армия, по счету восьмая.
Была, правда, как бывает при составлении всех великих планов, кое-какая
заминка, когда начинали в Берлине подсчитывать возможные силы двуединой
монархии. Их выходило всего только два с четвертью миллиона против сербов и
русских.
Но тут все надежды возлагались на быстроту, с какой австро-венгерцы
должны были справиться с сербами, прежде чем появятся на фронте русские
корпуса.
Аннибаловский маневр, питавший пафос Шлиффена, - охват, клещи, "Канны",
- австрийский генеральный штаб разработал и в отношении Сербии. По этому
плану столица Сербии, отделенная от Австрии всего только пограничной рекою
Савой, обходилась двумя армиями: одною - из Боснии в направлении на Вальево,
другою - из Сирмии, через Саву, туда же, так, чтобы вся сербская армия
оказалась в котле и положила оружие. Так как это, по замыслу австрийского
штаба, отняло бы не больше двух недель, то против русских успела бы
скопиться часть австро-венгерских сил, вполне способная если не разбить, то
сдержать их, пока подоспели бы германские армии.
Что Белград превращен сербами в сильнейшую крепость, которую атаковать
в лоб было бы слишком трудной задачей, это тоже учитывалось австрийским
штабом: такой крепкий орех мог быть раздавлен только двойными клещами.
Австро-Венгрия имела пятьдесят миллионов населения, уступая в этом
Германии не так уж много, чтобы довольствоваться армией вдвое меньшей, чем
немецкая! В Берлине были, конечно, известны причины этого: вечные трения
между Венгрией и Австрией; слишком большая зависимость военных министров и
начальников штабов от прижимистых на военные расходы парламентов; слишком
короткий срок действительной службы в войсках... Но так как в Берлине решено
было взять руководство австро-венгерской армией в свои руки, то ни
сравнительная слабость этой армии, ни ее малочисленность никого не смущали.
VII
Главный и самый сильный враг германского могущества был по ту сторону
Ламанша, но его пока деятельно отбрасывала военная клика Берлина. Это был
враг не первого, а второго плана; он был силен только на морях; он не имел
сухопутной армии; он сначала объявлял войну, а потом начинал готовиться к
ней; он имел привычку не спешить, а выжидать успехов своих союзников, чтобы
присоединиться к ним в конце кампании; его генералы и солдаты учились
воевать во время войны.
Мериться силами крупных единиц германского флота с объединенным
англо-французским флотом было невозможно, конечно, как бы хороши сами по
себе ни были новопостроенные дредноуты и тяжелые и легкие крейсера. Но в
плане войны против Англии стояла работа подводных лодок, которым придавалось
ничтожное значение во всех странах, имевших флоты, кроме Германии.
Правда, количество субмарин в Германии было все-таки меньше, чем в
Англии, но зато дерзания немцев в области подводной войны далеко оставляли
за собой дерзания англичан.
Все планы германского генерального штаба строились на том, что война
будет молниеносной. Подавляющие силы обрушатся сначала на Западный фронт,
потом на Восточный и окончат войну раньше, чем раскачается Англия. К этому
вела вся долговременная подготовка к войне. Силы Франции и России
рассматривались как сухопутные силы союзников и вот - они разбиты. Что вы
предпримете теперь, господа англичане?
Была еще карта, на которую ставили Мольтке-младший, Фалькенгайн и
другие: отсутствие общего фронта у французов и русских, отсутствие единой
воли во время ведения войны. Нажим со стороны французов в соединении с
одновременным нажимом со стороны русских сил - это двойной нажим;
одновременный удар тех и других - двойной удар. Но разве в состоянии поспеть
за действиями французов русские с их сетью железных дорог? Они неминуемо
запоздают.
С другой стороны, если русские очертя голову кинутся, как говорится,
напролом, надеясь на свое численное превосходство, непременно окажутся не
готовыми поддержать их французы, так как будут поставлены в необходимость
беречь людей и семь раз станут отмеривать, прежде чем отрежут... Как можно
было не ставить на такую карту?
В этом отношении Германия и Австрия были гораздо счастливей:
дирижерская палочка Берлина отлично была видна из Вены.
Все это было подготовлено к началу войны в главном штабе Германии.
Не упущена была, конечно, и такая возможность наносить неожиданные
удары врагу вслед за разведкой, как воздушный флот. Как бы мало ни было в
германской армии самолетов, все-таки по числу их она занимала первое место в
мире.
Ее тяжелая артиллерия была вне сравнений с кем-либо из ее противников:
русская армия имела очень ограниченное число тяжелых батарей, у французов их
вовсе не было!
Убийство в Сараеве совершенно неожиданно свалилось на Австрию, как и на
Германию, однако этот повод к войне как нельзя более отвечал и замыслам и
настроениям германской военщины. Если бы его не было, его нужно было бы
заказать.
Но в то же время, как ни были самонадеянны и Вильгельм, и Мольтке, и
адмирал Тирпиц, и Фалькенгайн, и Клук, и многие другие немецкие генералы,
все-таки война на два фронта казалась им совершенно излишним осложнением
дела: они предпочитали воевать сначала только на западе, потом только на
востоке или наоборот, если вдруг представится такая возможность.
Предъявить ультиматум - значит, конечно, бросить вызов, значит, стать
нападающей стороной и в первую очередь потерять Румынию как возможного
союзника в борьбе с Антантой. По военной конвенции между нею и Австрией она
обязалась выступить на стороне Австрии только в том случае, если на нее
нападут, а не она сама объявит войну.
Как бы ни ценились низко вооруженные силы Румынии, все-таки ее гораздо
выгоднее было бы иметь в стане союзников, а не врагов. Над этим приходилось
тоже думать имперскому канцлеру Бетману, как и над тем, что Бельгия, сколько
бы ни собрала она сил для противодействия немецким армиям, заходящим правым
крылом, все-таки выставит их, а нарушение нейтралитета Бельгии с первых же
дней войны вызовет разрыв отношений с Англией, которая в Бельгии привыкла
видеть свой форпост.
Бетман был человек штатский. Он проходил службу, поднимаясь очень
быстро со ступени на ступень, исключительно по гражданской части. Личное
знакомство Вильгельма с его отцом, прусским помещиком, притом знакомство
давнее, когда Вильгельм был еще только лейтенант гвардии, не могло не
содействовать карьере Бетмана, который был и обер-президентом Бранденбурга и
имперским статс-секретарем по внутренним делам.
Теперь в его письменном столе лежала злополучная бумажка - проект
ультиматума, составленный в Вене, и надо было решить - воздержаться от
решительного шага в Белграде и попытаться сохранить на несколько лет еще мир
или обрушить залпы тяжелой артиллерии на европейскую культуру.
Задача была не легкая, но, смолоду склонный быть "гувернанткой", Бетман
вполне добросовестно трудился над ее решением.
Шли дни. Бетман вынимал из своего стола готовый уже ультиматум,
перечитывал его в сотый, в двухсотый раз и снова прятал.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ЗАТМЕНИЕ
I
Ожидалось затмение солнца в августе 8 числа.
Вычислено было, что полное затмение можно будет наблюдать в России,
причем лучше на юге России, - именно в городе Феодосии, в Крыму, где
солнечных дней летом, в августе, больше, чем где-либо еще.
Имя этого города запестрело во всех газетах мира. В несколько дней
приобрел этот небольшой город огромную популярность. Сотни миллионов людей в
разных концах земли узнали, что на его долю выпало завидное счастье: в
такой-то день и в такой-то час в нем среди белого дня вдруг станет зловеще
темно, почти как ночью, испуганно закудахтают куры, обеспокоенно замычат
флегматичные коровы, завоют собаки, а люди сквозь закопченные стекла будут
наблюдать протуберанцы.
Конечно, кроме обывателей с закопченными стеклами, полное затмение
солнца должны были наблюдать астрономы, для чего в Феодосии начали уже
готовиться к установке необходимых аппаратов, а городская дума уже вынесла
постановление об ассигновании трехсот рублей для приема гостей из разных
стран, наплыв которых обещал быть немалым: ожидалось до полутораста ученых и
до тысячи туристов.
Писали, что "от русской императорской Академии Наук приедет камергер
двора его величества г.Донич", из Франции - граф де Бомплюринель, из Италии
- Рико, от Кембриджской обсерватории - профессор Ньюдоль. Аргентина посылала
большую экспедицию Лигской обсерватории. Кроме того, ожидались астрономы из
Германии, Испании, Португалии и целый ряд частных экспедиций: везде были
астрономы-любители, большей частью состоятельные люди.
Главная Николаевская обсерватория командировала в Феодосию несколько
профессоров; Харьков - экспедицию от университета с ректором Нетушилом во
главе... Каждый день получались в Феодосии новые и новые письма с русскими и
иностранными марками, и в каждом письме была, разумеется, просьба отвести
номер в гостинице и место за табльдотом.
Гостиницы в Феодосии не были так обширны, чтобы вместить всех,
задумавших непременно увидеть полное затмение, тем более что летом не было
недостатка в приезжих, как это повелось ежегодно. Хотя Феодосия стояла на
Киммерийском, а не на Южном берегу Крыма, все-таки и там в августе поспевал
столовый виноград и было прекрасное купанье. Много больших и богатых дач,
выстроенных с целью улавливать этих ежегодных приезжих, были вполне
подготовлены к тому, чтобы разместить тысячу-полторы "затменных", и отцам
города не нужно было много беспокоиться об этом.
Но Россия оказалась в центре внимания не одних только астрономов.
Откуда-то из Сибири, из Тюменского уезда, Тобольской губернии, вдруг
полетели телеграммы о том, что некая Гусева серьезно ранила ножом в живот
известного уже всему миру "старца" Григория Распутина. Отношений "святого
старца" к царю Николаю и ко всей вообще царской семье никто за границей не
понимал, как, впрочем, не понимал их никто и в самой России. Но все привыкли
к тому, что это - очень высокопоставленное лицо в России, что перед ним
заискивают министры, что от него зависит решение тех или иных дел
общегосударственного значения, что он, значит, способен влиять и на мировую
политику.
И вот вдруг он, Распутин, оказался в очень сложный и трудный
политический момент почему-то не в Петербурге, около царя и царицы
Александры, которая благоговейно выслушивает все его мнения, а в Сибири,
куда в России ссылают преступников.
Пусть даже он воспользовался летней теплой погодой, чтобы посетить свою
родину, село Покровское, но откуда явилась там какая-то Феония Гусева, с
провалившимся носом и с ножом под шалью? И куда же смотрела полиция,
которая, конечно, должна была охранять царского друга? И нет ли в этом
покушении на убийство руки врагов России, действовавших через Феонию Гусеву,
как через наемного агента?
Тем более загадочно было это, что совпало с бегством из пределов России
другого "святого", неистового царицынского иеромонаха Илиодора, причем
проникло в печать, что он вывез в своем багаже рукопись, разоблачающую
Распутина, и намерен продать ее тому заграничному издательству, которое
больше за нее даст. Будто бы кто-то видел его в Ростове-на-Дону, где он, как
полагали, сел на иностранный пароход и теперь находится уже вне пределов
досягаемости русских властей.
В это же самое время - в начале июля по старому стилю - в Париже
начался громкий процесс по обвинению жены бывшего премьер-министра и
министра финансов Франции Кайо, Генриетты Кайо, в убийстве Кальметта,
редактора газеты "Фигаро".
Если это был и не политический процесс, то во всяком случае
великосветский; кроме того, и Кайо и убитый Кальметт были миллионеры.
Поводом к убийству послужило то, что Кальметт хотел опубликовать в
своей газете интимные письма Генриетты к Кайо, написанные еще в то время,
когда Кайо не был ее мужем. Эти письма украдены были у Кайо его первой
женой, с которой он развелся, чтобы жениться на Генриетте. Помещением в
газете этих писем Кальметт хотел подорвать репутацию Кайо, который, если и
не был уже в то время министром, мог быть приглашен в новый кабинет
министров.
Весь Париж, вся Франция, весь мир жадно начали следить за этим
процессом, не пропуская ни одного слова. Всех, как самое кровное дело,
занимал вопрос: может ли женщина, защищая свое честное имя, убить того, кто
хотел ворваться в ее интимную личную жизнь и опозорить через читаемую всеми
газету и ее и мужа? Героиня она или преступница? Будет ли оправдана она, или
осуждена?
Она была уже довольно долго в предварительном заключении, пока тянулось
следствие, и из тюрьмы была привезена во Дворец Правосудия. Парижанам много
говорило и то, что в тюрьме Консьержери ей была отведена камера рядом с той,
которую занимала перед казнью королева Мария Антуанетта. Не та же самая,
правда, только рядом с нею, но и это уже создавало какой-то ореол около
Генриетты Кайо.
Как раз в то время, когда начался этот процесс в Париже, президент
Пуанкаре приближался к Петербургу: громадный дредноут "La France", на борту
которого был президент, сопровождаемый другим однотипным дредноутом "Jean
Bart", бороздил уже последние линии вод Финского залива.
Но к моменту ожидаемого приезда президента союзного государства, как бы
к этому приезду ни относились царь и правительство, в столице России
произошла забастовка рабочих, размеры которой превзошли все раньше бывшие
забастовки.
Трудно бывает объяснить иное стечение обстоятельств, и, тем не менее,
оно почему-то кажется закономерным. Столица третьего члена Антанты - Лондон
- была обеспокоена в той своей части, которая называется Сити, тем же самым
вопросом, какой беспокоил и петербургские власти. На собрании магнатов
капитала, лондонских банкиров квартала Сити, окончившемся, конечно,
банкетом, представитель правительства Ллойд-Джордж должен был сказать речь,
посвященную новой силе, назревшей в жизни Англии, - рабочим, сплоченным в
союзы.
Это был отчет ставленника подлинных хозяев могущественной страны перед
теми, кто требовал этого отчета. Одно дело давать объяснения в парламенте и
совсем другое, когда министр приглашен на собрание капиталистов, у которых
свои интересы и свой язык.
Магнаты капитала были обеспокоены, - их надобно было успокоить. Они
требовали объяснения таким странным явлениям, как кризисы в промышленности и
тучи, которые, по словам газет, сгущаются на Ближнем Востоке.
Речь Ллойд-Джорджа была длинна и обстоятельна: он говорил с деловыми
людьми. Он не смог объяснить, впрочем, откуда берутся кризисы, он сказал,
что они необъяснимы, зато нарисовал, в цифрах конечно, утешительную картину
роста оборотов внешней торговли Англии за последние двадцать лет с 680
миллионов до 1400 миллионов фунтов стерлингов, причем особенно большой
прирост выпал на последние годы.
Выходило, что кризисы остаются кризисами, а доходы доходами, что
кризисы так же неизбежны, как и рост предприятий. Однако Ллойд-Джордж должен
был признать, что существует большая опасность благополучию квартала
банкиров. Она надвигалась с двух сторон: как извне, так и изнутри страны.
- В прошлом году, - говорил он, - война на Ближнем Восто...
