Сергей Синякин. Бузулуцкие игры
сторінка №6
...ались. В этот вечер Гней Квин Мус полулежал на берегу вожидании, когда зазвенит колокольчик на донке и возвестит, что очередной
подлещик или сазан глупо соблазнится на нехитрую наживку из дождевого червя.
Колокольчики на донках молчали, и Гней Квин Мус сладостно мечтал о
сероглазой и длиннобедрой Леночке Широковой.
И привиделось Гнею, что они с Леночкой входят в храм с пузатым желтым
куполом. Леночка в белом платье до пят и в белой же шляпке, а он, Гней Мус,
в начищенных до блеска доспехах и в медном, сверкающем, как солнце, шлеме.
Вот идут они по ступенях, а с обеих сторон стоят улыбающиеся легионеры.
Стоп, легионеры стоят с лравой стороны, а с левой стоят сплошь милиционеры в
своих парадных мундирах, при белых рубашках и в начищенных сапогах. Идут они
с Леночкой, глядя в глаза друг другу, а у входа в бузулуцкий храм стоит
ихний жрец в малиново-золотых одеждах, а рядом со жрецом мать и отец
Леночки, и с ними его, Гнея Муса, посаженный отец Птолемей Прист. Улыбаясь,
они ожидают брачующейся пары. И в это время легионеры с милиционерами
начинают реветь свадебный римский крик:
- Талассию! Талассию!
Гней Квин Мус открыл глаза и с удивлением обнаружил, что лежит на
берегу Дона. "Задремал, - с огорчением подумал легионер. - А жаль, сон был
таким сладким!"
От пионерлагеря снова закричали:
- Калашников! Калашников, твою мать! Иди быстрее, тебя Федор Борисович
ищет!
- Сон! - окончательно уверился Гней Мус, но разочарование и огорчение,
постигшее его, тут же улетучились: от воды послышался прерывистый звон
колокольчика донки. Гней Мус торопливо вскочил и азартно принялся выбирать
лесу, на другом конце которой упруго сопротивлялась попавшая на крючок
рыбина.
А над потемневшим Доном, в плесах которого купалась желтолицая Луна,
плавно и спокойно катилась песня:
Начальства там мало, а земли богаты.
Вот там бы поставить казачии хаты.
Чтоб мы вечерами, гуляя близ Тибру,
С тоской вспоминали прошедшие Игры...
И по хрипловатым простецким голосам было слышно что поют песню казаки,
а подтягивают им и кацапы, и римские легионеры.
Глава двадцать первая,
в которой руководство района обдумывает антиримские планы,
рассказывается о последствиях встреч Р. К. Скубатиева с небесными
посланниками, а Ромул Луций и Плиний Кнехт задумывают
ужасное преступление
- А я тебе говорю, Федор Борисыч, что от них нужно избавляться. И как
можно быстрее. И так эта история со Скубатиевым наделала шуму!
- А что он отмочил? - Отдохнувший и оттого доброжелательный начальник
районной милиции открыл бутылку "Боржоми", налил полстакана и выпил мелкими
осторожными глотками.
- Видение ему случилось в Бузулуцке. Архангел с неба спустился и
говорит ему, мол, заканчивай, Рудя, свои непотребства, Бог, понимаешь, все с
неба видит и за все с тебя спросит. Ну, Рудольф Константинович прибежал
ночью в гостиницу, растолкал Цыцыгуню с Небабиным, водителя поднял и прямо
ночью умотал в область. Я его остановить пытался, так куда там! Хватит,
кричит, жизнь прожигать, надо и о душе подумать.
- А где ему видение-то было? - благодушно поинтересовался Дыряев. -
Если у Клавдиного дома, то он на Центуриона нарвался. Он в ту ночь к ней
бегал.
- Из пионерлагеря? - не поверил Пригода. - За пятнадцать верст?
Дыряев хитро улыбнулся в усы.
- Вот потому Клавка к нему и потянулась. Ты, Митрофан Николаич, только
помады с пудрами дарить горазд, а чтобы по темноте да пятнадцать верст на
своих двоих отмахать, это тебе и в голову не пришло бы.
- Какая помада? Какие пудры? - гневно порозовел первый секретарь. - Ты,
Федор, эти намеки брось. Нечего, понимаешь, бросать тень на руководящего
работника района. Я к Клавдии Ивановне всегда относился как к товарищу по
работе!
- Как же, как же, - снова засмеялся Дыряев - Помню я, как ты в прошлом
году медаль ей на грудь вешал, Руки тряслись, как у лесника Дисамова. Да ты,
Митрофан Николаевич, не тушуйся, я про все это, как говорится, с белой
завистью говорю. Выдающийся бюст у твоей секретарши, это надо честно
признать.
- Я вас попрошу! - петушком вскинулся Пригода. - Не забывайтесь,
товарищ подполковник! Не в пивной, понимаете ли!
Он схватил бутылку, отхлебнул прямо из горлышка и сел в кресло. По
круглому лицу его гуляли красные пятна.
- Отвлеклись, значит, и хватит, - сказал он. - Бог с ней, с Клавдией,
поздно мне уже на баб заглядываться, да и Аглая, понимаешь, вполне
покалечить может. Насмотрелась, значит, бразильских сериалов. Давай, Федор
Борисыч, к нашим баранам вернемся.
Он схватил со стола какой-то казенный циркуляр и принялся им
обмахиваться.
- Надо нам с этими римлянами расставаться, - жарко выдохнул он. -
Скубатиев, понимаешь, это еще семечки. Мне из области первый звонил. У него,
понимаешь, сестра в Лифановке. Совсем рядом. То ли от нее пошло, то ли
разведка первому доложила, только он меня, понимаешь, прямо спросил. Что ты
там, говорит, Митрофан Николаевич, у себя в районе древних греков развел? Я
ему, значит, рублю по-партийному прямо: нет у нас в районе никаких древних
греков. И заметь, Федор Борисович, чистую правду сказал - нет у нас в районе
древних греков. Ни одного не имеется, хоть весь район протруси. А кто у тебя
с ножиками по Бузулуцку бегает? - спрашивает первый. Студенты из стройотряда
- отвечаю. Начитались, говорю, про хоббитов и эльфов, мечей настругали и
чудят, понимаешь.
Федор Борисович довольно засмеялся. Истории о толкиенутых он уже слышал
на коллегиях и совещаниях, да и в прессе о них не раз писалось, и тут эта
история как нельзя кстати пришлась. Бегают по Бузулуцку студентики с
бутафорскими мечами и в белых хламидах, а что ты со студентов возьмешь?
Свободное племя!
- Смеешься? - по-своему понял начальника милиции Пригода. - А мне,
понимаешь, не до смеха. Мало что Скубатиев двинулся, тут еще неизвестные
информаторы объявились. Стучать в область начали, доброхоты хреновы! Пришлют
комиссию и - суши весла! Тебе, Федя, один черт скоро на пенсию идти, а мне
еще до нее трудиться и трудиться! Нет, Федор Борисович, думай. Думай,
дорогой! У тебя фуражка на голове, погоны на плечах, личный состав вооружен,
тебе и карты в руки. Мужики они, конечно, правильные, дисциплину блюдут,
ворье поприжали, хулиганам окорот дали. Но своя рубашка, понимаешь, она
ближе к телу! Избавляться нам от них надо, пока, товарищ начальник, от нас
не избавились. Жили мы без них раньше, и, надо сказать, неплохо жили... -
Митрофан Николаевич подошел к окну и задумчиво побарабанил пальцами по
подоконнику.
На подоконнике зеленели осиротевшие без секретарши Клавочки кактусы.
- Баню они мировую поставили, - сказал Пригода, не оборачиваясь.
- Термы, - поправил Дыряев.
- Нехай термы! - легко согласился первый секретарь. - Только вот
понаедут, понимаешь, комиссии, объясняй им потом, почему фондовые материалы
на баню истратили.
- Ну а вы что предлагаете? - перешел с начальством на "вы" подполковник
Дыряев. - Вывезти их из района?
Или из АКСов на яру пострелять, и пусть себе плывут в сторону Калача?
Так что ли? А патроны на учебные стрельбы списать.
Пригода страдальчески сморщился.
- Да не знаю я, Федя, - признался он. - Не знаю я, как нам от них,
понимаешь, избавиться. Только мы с тобой, Феденька, не Дисамовы, грянет
гром, а креститься некогда будет!
Именно в то время, когда первый секретарь Бузулуцкого райкома партии
Митрофан Николаевич Двигун советовался в своем кабинете с начальником
районной милиции, Гней Плиний Кнехт сменялся с суточного дежурства и еще не
освободился от доспехов. Носить их Плиний Кнехт не умел, поэтому был похож в
своем одеянии на железную куклу. Меч неприлично топорщился вперед, но Плиний
Кнехт, не обращая внимания на беспорядок в одеяниях, что-то чертил на
листке, косо выдранном из школьной тетрадки.
- Здесь оружейка, здесь вот - мешки кожаные с сестерциями. Казначей на
них каждый день печати проверяет. Обычно он это делает с утра, при смене
дежурства. Поэтому, когда мы казну хапнем, надо будет сразу когти рвать. Я
уже узнавал, у их за кражи, как у китайцев, сразу руки рубят. Хрясть - и ты
уже инвалид труда!
Ромул Луций с сомнением оглядел свои руки. Чистотой они не блистали, но
были привычными, а главное - родными.
- А на хрен нам эти сестерции? - спросил он. - И потом, врешь ты все,
Плиний! Помнишь, как мы медные котлы сперли? Что же нам с тобой тогда руки
не отрубили?
- Мы с тобой тогда вроде как курс молодого бойца проходили, - процедил
Кнехт. - А салагам у них руки не рубят, у них салаг... - Он снова склонился
над криво вычерченной схемкой. - Смотри сюда! Я заступаю в караул, понял? Ты
приходишь к двенадцати. В полночь, как вампир, понял? - Он коротко и нервно
хохотнул. - Не боись, Рома! Напарника моего мы резать не будем, напарник мой
к тому времени мирно спать будет. Я ему снотворного в вино подмешаю. Ты
заходишь в оружейку, понял? Берешь мешки с сестерциями, а я стою на атасе.
Ты выходишь, и мы делаем ноги. К утру, когда они нас хватятся, мы уже в
Царицыне будем, понял? Там у меня доцент знакомый есть, он поможет нам эти
сестерции барыгам антикварным пихануть. И - гуляй, Вася, пей пиво на
солнечном побережье Черного моря! "О море в Гаграх! - пропел Кнехт,
кривляясь. - О пальмы в Гаграх!" Дамочек длинноногих любить будем, Рома,
шашлычки и сациви "Хванчкарой" запивать будем! Любишь "Хванчкару"?
- Не знаю, - сказал Ромул Луций. - Я дальше Бузулуцка ни разу не бывал.
А здесь у нас, сам знаешь, кроме самогона, наливок да бормотухи, отродясь
ничего не было.
- Полюбишь! - горячо заверил Плиний Кнехт. - Мы еще увидим небо в
алмазах, Рома!
- Чего ты ко мне с этим Ромой привязался? - неожиданно обиделся Ромул
Луций. - Юрой меня зовут.
Юрий Николаевич Севырин я, а не Рома. Тьфу, блин, кличка какая-то
собачья, а не имя!
Кнехт засмеялся - гаденько и тонко.
- Сам выбирал, - заметил он. - У собак имен нет, у них, как у зеков,
одни клички.
Упоминание о зеках бодрости бывшему Юрию Севырину, ставшему в легионе
Ромулом Луцием, не прибавило.
- Повяжут нас, - поделился он с Кнехтом сомнениями. - Если не римляне,
так менты повяжут. Они с римлянами заодно. Чувствую я, блин, что нам эти
сестерции боком выйдут. Может, ну их на хрен? Не были мы богатыми, нечего и
привыкать.
Кнехт выпятил нижнюю губу и презрительно оглядел товарища.
- Дрейфишь, братила? Тогда я сам бабки возьму! В одного!
Севырин заколебался. По природе он был "бакланом", обычным уличным
хулиганом, могущим, а главное - любящим подраться после хорошей выпивки.
Шпанское счастье улыбалось ему не всегда - иногда бил он, но чаще в драке
доставалось именно ему. К общественно-полезному труду Севырина школа не
приучила по причине того, что большая часть учебного времени пришлась на
школьные коридоры. По лености своей Севырин ни на одной работе дольше аванса
не задерживался, поэтому пятьдесят рублей были той предельной суммой,
которую Севырин когда-то держал в руках.
Предложение Коровина пугало Севырина и манило. Пугало оно тем, что
воровать намеревались не комбикорм со свинарника, что в случае поимки
запросто могли оттяпать руку, а не условный срок дать. Вместе с тем
предложение было заманчивым: Гагры, девочки, неведомая "Хванчкара", море,
которого Севырин не видел ни разу в жизни. Дух захватывало от открывающихся
перспектив!
- Ты в долю идешь? - спросил искуситель. - Или мне на тебя не
рассчитывать?
Ромул Луций, еще вчера бывший деревенским хулиганом Юркой Севыриным,
громко глотнул слюну.
- А этот твой доцент... он нас не наколет?
- Дело верное, - уверил Коровин. - Мы с этим доцентом в одной зоне
парились, он за взятку, а я за кражу из киоска. Не дрейфь, Ромуля, все будет
путем!
- Юрой меня зовут, - поправил Ромул Луций.
- Рома твоя кликуха, - поправил Плиний Кнехт. - Привыкай, братила, в
воровское братство вступаешь!
Глава двадцать вторая,
в которой Федору Борисовичу Дыряеву
звонит областное руководство и над легионерами сверкают молнии
закона, а Плиния Кнехта и Ромула Луция вновь наказывают
за поведение, недостойное звания легионера
В Бузулуцком отделе внутренних дел шла утренняя планерка, когда
зазвонил телефон. Это был первый звонок за последние две недели. Обычно
ожившие телефоны радовали сотрудников отдела внутренних дел, но сейчас Федор
Борисович Дыряев снял телефонную трубку с тайным страхом и ожиданием
неприятностей. Предчувствия, как говорится, его не обманули. Звонил куратор
отдела по линии общественной безопасности Андрей Григорьевич Куманев.
После взаимных приветствий и дежурных пожеланий успехов в нелегкой
службе Куманев спросил:
- Борисыч, ты скажи, у тебя в районе такой торгаш по кличке Вован
имеется?
- Есть такой, - после недолгого молчания признался Дыряев. - Да ты его
сам должен помнить, Андрей Григорьевич, он в январе нам помогал кустовое
совещание обслуживать. Бывший наш комсомольский лидер, Владимир Богунов. Ну,
"форд" еще у него, мы с тобой на нем к Дисамову ездили...
В трубке задумчиво посопели.
- Вон оно как, - сказал Куманев. - Тогда плохи дела.
- Да что случилось-то? - забеспокоился начальник милиции.
- Ты Костю Шаповалова знаешь? Который из Витютинска?
- Слышал, - без особой радости признался Дыряев. - Шпана.
- Шпана-то шпана, - загадочно дохнул в трубку куратор. - Только он
племянник нашего Новикова, понимаешь?
Дыряев засмеялся.
- Ну и что? Витютинск где? Не у меня же в районе? Мне-то это каким
боком выходит?
- А таким, - сказал Куманев. - Отметелили Костю у тебя в Бузулуцке
четыре дня назад!
Начальник бузулуцкой милиции начал подозревать, что неприятности уже
начались.
- "Чигули"? - спросил он.
- Какие чигули! - Куратор замолчал, и было слышно, как он шелестит у
себя на столе какими-то бумагами. - Мордовороты в "адидасовских"
костюмчиках! У тебя "чигули" в таких ходят?
Вот! Федор Борисович едва не застонал. Вот где собака порылась! Ай да
Вован! Нашел себе "крышу"!
- Сильно отметелили? - спросил он в трубку.
- Разве в том дело? - вздохнул Куманев. - Наш-то сразу за показатели
схватился. А у тебя по всем линиям снижение!
Дыряев подумал.
- А может, это не наши? - осторожно предположил он.
- Конечно, не ваши, - согласился куратор. - Племяш дяде сказал, что это
была поворинская "крыша" Вована.
- А пусть он к нам приедет, - предложил Дыряев. - Оформим, как
полагается, заявление, дело возбудим по факту хулиганства.
Областной куратор сухо засмеялся в телефонной трубке.
- К вам его теперь под пистолетом не затащишь, - сообщил он. - Костя,
говорят, от одного названия вашего города белым становится. Не будет он
заявление писать. А вот Новиков приказал с вами серьезно разобраться. По
всем показателям. Ногами топал, кричал, что вы всю область валите!
- Ты же сам, Григорьич, знаешь, что это брехня! - тоскливо сказал Федор
Борисович. - Какая у нас уличная, чтобы это на область влияло?
- Да не в преступности дело, - досадливо объяснил начальнику милиции
областной куратор. - В племяше дело-то!
- А он к нам что, грибы собирать приезжал? - разозлился Дыряев. - Сам
небось Вована данью облагать приезжал! Ну и нарвался, как говорится,
развязали ему тут мешок с... с пряниками!
- Ладно, - сказал далекий Куманев. - Я тебе так позвонил, чтобы
предупредить. Мы тут пока отбрехиваемся, все на бездорожье ссылаемся, но
ведь пошлет на проверку, обязательно в ближайшее время пошлет. Он вообще вам
хочет комплексную проверку устроить. Ну ладно, Борисыч, ко мне тут люди
пришли. До встречи!
Дыряев положил трубку и некоторое время тупо разглядывал бумаги,
лежащие на столе. Ну, Вован, ну скотина! Только этого нам не хватало! Он
осмотрел присутствующих. Заместитель еле заметно усмехался, злорадствовал,
подлец. Остальные начальника понимали, любая проверка ничего хорошего не
сулит. Даже если проверяющие будут лояльны, то затраты на обеспечение этой
лояльности обязательно лягут, как говорится, на плечи трудящихся.
- Хопров, - Федор Борисович взглядом нашел начальника ОБХСС, - возьмешь
своего опера, и чтобы сегодня все киоски Вована были опечатаны. Комплексную
ревизию назначь, а то разжирел Вован, совсем мух не ловит.
Начальник ОБХСС Хопров удивился, но спрашивать ничего не стал.
Начальству виднее, что делать. Приказано, значит, будем исполнять. Тем более
что исполнять можно вдумчиво, с пониманием, так сказать, обеих сторон.
Федор Борисович снова поймал змеиную улыбку заместителя и разозлился.
Настроение у тебя хорошее, говоришь? Сейчас мы тебе его испортим, настроение
твое.
- Владимир Михайлович, - сказал он заместителю. - Занесите мне сейчас
оперативно-поисковые дела по нераскрытым кражам. Посмотрим, что ваши
подчиненные по нераскрытым преступлениям делают!
И с удовлетворением заметил, что насмешливый огонек в глазах
заместителя погас.
Обэхээсники из кабинета не успели выйти, а Владимир Богунов уже
припарковал свой "форд" у здания райотдела.
- За что, Борисыч? - с порога заныл он. - Я же всегда, Борисыч, в любое
время! И водкой у меня не торгуют, и крупу я малоимущим по пятницам выдаю!
- Не ной. - Начальник милиции указал Богунову на стул. - Кого четыре
дня назад у твоего киоска отметелили? Богунов присел.
- А я здесь при чем? - удивился он. - Это приезжие какие-то с
легионерами поцапались, те им и ввалили от души. Я-то при чем?
- А почему говорят, что это "крыша" твоя поворинская была? - продолжал
Дыряев колоть комсомольского торгаша.
- А это я ляпнул им, - признался Богунов. - Не буду же я им
рассказывать, что у нас римляне в городе живут. Они меня спрашивают,
поворинские, мол, я и подтвердил. А кто это был, не знаете?
- Витютинские это были, - объяснил Федор Борисович. - Костя Шаповалов с
дружками. Вован поскучнел.
- Вон оно что, - догадливо сказал он. - А теперь вас его дядя за жабры
берет, требует, чтобы вы Вову Богунова придушили. Так?
- Так, - согласился начальник милиции. - Ох, Вовка, выпороть бы тебя,
за все проделки! Вован болезненно сморщился.
- Опоздали, дядя Федя, - сказал он. - Выпороли уже. Вчера в гимнасии
ликторы и выпороли. Птолемей Квинтович приказал. Теперь вот в "форд" сажусь,
полчаса на сиденье умащиваюсь. Танька подушечку специальную сшила.
- За что же он тебя? - благодушно поинтересовался Федор Борисович, про
себя отметив энергию и быструю реакцию центуриона. В вопросах поддержания
дисциплины и порядка центурион был явно на голову выше начальника районной
милиции.
- За дело, - признался Вован, покрываясь багровыми пятнами. - Жалко же
самогон, дядя Федя! Люди в него столько труда вложили, а они его свиньям
выливают! Вот... - Вован замолчал, глядя в окно.
- А дальше-то что? - заинтересованно спросил Дыряев. - Договорился, что
ли, с кем? Вован вздохнул.
- С Юркой Севыриным и Санькой Коровиным, - признался он. - А чего добру
пропадать? Я пустую тару собрал и цех по розливу открыл, а они сырье должны
были поставлять. Самогон, значит. Поначалу все хорошо было, а потом цех
кто-то центуриону вломил, или разведчики его выпасли. В общем... - Он махнул
рукой. - Мне пятьдесят, а им по семьдесят пять каждому...
Глава двадцать третья
- Как заказывали, Митрофан Николаевич, - сказал председатель
райпотребкооперации Иван Семенович Сафонов. - Крутой экстрасекс! У него
народ на полгода вперед в очереди расписан. Насилу уговорил. - Сафонов
понизил голос. - Не даром, конечно. Этому экстрасексу палец в рот не клади,
оттяпает всю руку.
- Деньги - это твоя проблема, - хмуро сказал При-года. - Естественную
убыль пару месяцев в карман не положишь!
Сафонов засмеялся угодливо.
- Уж вы скажете, Митрофан Николаевич, - убыль! Откуда ей взяться, если
в магазинах товар больше трех дней не залеживается?
- Оттуда и берется, - продемонстрировал Пригода знание законов
советской торговли. - Товар на прилавках не залеживается, а убыль все равно
списывается.
Возражать ему главный районный кооператор благоразумно не стал. С
начальством спорить все равно что против ветра плевать. Никому ничего не
докажешь, только оплеванным останешься. Иван Семенович Сафонов был мудр и
гибок, как всякий торговый работник. Первый секретарь торговых институтов да
техникумов не кончал, где ж ему знать о всех финансовых ухищрениях и
хозяйственных лазейках? Уж лучше пусть в естественную убыль верит, хотя что
такое, собственно, естественная убыль? Гроши, детям на молочишко. И то,
наверное, не хватит. Однако мыслей этих предусмотрительный Иван Семенович
вслух высказывать не стал, а воспользовался случаем, чтобы польстить
руководителю.
- Вы, Митрофан Николаевич, нас, грешных, насквозь видите!
- Ты мне тут не сиропничай, - устало вздохнул Пригода. - Уж кого-кого,
а тебя-то я, Ванька, насквозь вижу. Ладно, тащи своего... экстрасекса!
Андрей Васильевич Ухваткин к тридцати пяти годам попробовал себя не в
одной профессии, но нигде себя не нашел. Поработал он официантом, но работа
эта ему не понравилась - хотелось самому сидеть за столом, а не стоять подле
него в угодливой позе. "Нет, Андрюша, - говаривал метрдотель Соломон
Яковлевич Мезис. - Не годишься ты для нашей работы. Гордыни много, похоже,
что нищим помрешь!" После некоторых колебаний - все-таки давали неплохие
чаевые - Ухваткин подался в санитары областного морга. Обстановка здесь,
разумеется, была не ресторанная, пахло отвратно, но убитые горем
родственники не скупились. И все было бы хорошо, но Ухваткин постепенно
начал наглеть, повышая негласную таксу морга до совсем уж немыслимых высот.
Нервы последнего клиента не выдержали, и все завершилось изгнанием из
Царства мертвых. Народный суд проявил гуманность, дав Андрею Ухваткину
условный срок. После этого незадачливый последователь Харона некоторое время
проработал униформистом Царицынского цирка, продавцом пивного ларька,
грузчиком мебельного магазина и фасовщиком в сахарофасовочном цехе Он
катился по наклонной, пока не оказался в зеленой фуражке и синей гимнастерке
вохровца на проходной Царицынского мясокомбината.
Жизнь катилась мимо. Не ему улыбались девицы в барах, не перед ним
расшаркивались официанты царицынских кабаков, даже солнце - черт его побери
- оно тоже светило не ему.
И тут в одной из газет Ухваткин прочитал заметку о Джуне Давиташвили,
Кашпировском, филиппинских знахарях и прочей чертовщине. Прочитав заметку,
Ухваткин ощутил восторженный холодок в груди: вот она, искомая жар-птица!
Остальное было делом техники. Он уволился с мясокомбината, отпустил
черную бородку, придававшую ему мефистофельский вид, заказал в ателье
Военторга черную мантию с золотыми звездами, после чего объявил себя любимым
учеником тибетских махатм и верным последователем Рабиндраната Тагора. На
три месяца он выехал из Царицына, собирая в Придонье под руководством
старушки знахарки целебные травы и корешки. В городе он уже объявился в
новом качестве. Всем знакомым он говорил, чго окончил курсы черной и белой
магии, учился у знаменитого воронежского колдуна Варуги и вошел в десятку
лучших целителей России Псевдоним Ухваткин избрал себе звучный и непонятный
- "Онгора", объясняя всем, что "Онго" на древнесарматском обозначает
"мудрый", а окончание "ра" указывает на то, что происхождение свое он ведет
от арабско-ведических богов Египта. Он завел обширную переписку с другими
целителями и даже набрался нахальства, чтобы написать письма сибирскому
шаману Пантелеймону и самой Джуне. Пантелеймон прислал ему из далекой Якутии
божка, вырезанного из моржового клыка, и нитку сушеных тундровых мухоморов,
а Джуна коротким посланием скупо поздравила новоявленного целителя и
экстрасенса со вступлением на Великую Дорогу Познания, приближающую живущих
к пониманию Истины. Письмо это Онгора в золоченой рамке повесил над
письменным столом, чуть ниже на маленьком гвоздике висела связочка сушеных
мухоморов, а под ними на узенькой полке желтела фигурка неведомого
сибирского божка
Реклама сделала свое дело. К Онгоре потянулись клиенты. Целитель не
отказывал никому. Он вглядывался в фотографии, пытаясь найти без вести
пропавших, лечил цирроз печени и простатит, вызывал духов, изгонял
нечистого, заряжал воду, которая под воздействием флуктуационного поля
Онгоры становилась столь лечебной, что одновременно лечила от запора и
поноса, рассасывала геморрой и гланды, предотвращала инфаркты и
способствовала общему омолаживанию организма.
Деньги потекли рекой. Те, кому от лечения легче не стало, о визите к
Онгоре помалкивали, чтобы не быть осмеянными. Те, кто почувствовал легкое
облегчение от недугов, славили мага и кудесника на всех углах, а это в свою
очередь способствовало притоку новых клиентов. Онгора купил себе автомашину,
кооперативную квартиру, гараж и дачу. Рестораны стали явью, а длинноногие
девицы из баров стали улыбаться именно Онгоре, и не только улыбаться, если
говорить честно и по большому счету. В гордыне Онгора посетил ресторан
"Турист", где когда-то работал официантом, и потребовал, чтобы его обслужил
лично метрдотель, оставив тому щедрые чаевые.
"Трудовые" накопления помогли целителю организовать пару передач по
местному телевидению. Ошалевший от щедрости Ухваткина ведущий назвал его в
передаче потомком великих колдунов России, талантливейшим учеником Джуны
(при этом крупным планом были показаны Пантедеймоновский божок и
поздравительное послание целительницы). Ухваткин сообщил телезрителям, что
является аскетом, которого не прельщает роскошь и богатство, зарядил всем по
баночке воды, дал установку на выздоровление от простудных заболеваний и
пообещал, что в одной из передач он публично оживит труп, вдохнув в него
витальную энергию ведического божества типа Ману. Удивительно, но он уже сам
верил, что способен на это.
Несколько подпортила репутацию Онгоры драка в ресторане "Маяк", в
результате которой экстрасенс две недели ходил в солнцезащитных очках,
маскировавших темные и опухшие подглазники. Повышенное внимание со стороны
милиции и некоторое охлаждение поклонников заставили Онгору временно сменить
областной центр на сельскую глубинку, поэтому предложение председателя
Бузулуцкой районной потребкооперации Сафонова экстрасенс принял без особых
размышлений. Это предложение позволяло Онгоре не только восстановить свое
пошатнувшееся реноме, но и заработать на поездке некоторую сумму. В выходцев
из прошлого Онгора не верил и полагал, что в самом худшем случае будет иметь
дело с ловкими мошенниками, решившими облапошить доверчивых лохов из
Придонья. Да вы сами посудите - жуликов и мошенников видели все, а многие
даже становились их жертвами, но кто может похвастаться, что встречался с
выходцами из прошлого? Римские легионеры в Бузулуцке были таким же
нонсенсом, как питекантроп в Колонном Зале Дворца Съездов. Некоторые
читатели могут возразить, что питекантропов в Колонном Зале они видели по
телевизору, и не раз. В переносном смысле, возможно, и видели, а вот чтобы с
дерева слез и по паркету зашастал? Да еще с суковатой дубиной наперевес?
Читая очерки о Калиостро и графе Сен-Жермене, Онгора ни разу не усомнился,
что речь в этих очерках идет о блестящих мошенниках, у которых не грех и
поучиться приемам облапошивания сограждан. В Вечного Жида он не верил из
принципа, полагая, что вся эта история придумана для того, чтобы кто-то мог
заработать на жизнь.
В Бузулуцк Онгора поехал с легким сердцем и спокойной душой, полагая,
что жулик жулика разоблачить всегда сумеет, а если понадобится, то и
договорится с противной стороной ко взаимной выгоде и удовольствию.
Остановился Онгора в доме у председателя потребкооперации, где ему
отведена была отдельная горенка, а стол хлебосольного хозяина ломился от
разносолов.
- Мы люди скромные, - говаривал Иван Семенович. - Питаемся чем Бог
пошлет!
Судя по запасам его холодильника и погреба, Сафонов ходил у Бога в
любимчиках.
Направляясь в райком партии, Онгора все еще не верил в реальность
перемещений во времени, но на всякий случай из найденного на дороге куска
медной проволоки сделал небольшую рамку для биолокации.
- Пригодится, - небрежно сказал он Сафонову. - Возможно, придется
определять структурное качество хронополя. А для этого лучшего прибора и не
найти. Этому я у воронежского колдуна Варуги научился. Ба-а-альшой знаток
пространственно-временных флуктуации!
Надо сказать, что терминологией Онгора подпитывался из различных
научно-популярных брошюрок общества "Знание". Вовремя ввернутый в разговоре
диковинный термин сильно повышал ученость Онгоры в глазах посетителей, а
этим упрощалась обработка клиента при назначении гонорара за оказанные
Онгорой услуги.
Каждый мошенник полагает, что он на порядок выше своих собратьев. Не
был исключением из общего правила и Онгора, всегда помнивший, что в его
паспорте проставлена отнюдь не магическая фамилия, а правоохранительные
органы хранят в своих анналах эпизоды его славного прошлого. Следуя за своим
провожатым, Онгора прикидывал, сколько ему содрать с районных власть имущих,
чтобы и их не обидеть, и себя не обделить. Примерно о том же, но в обратных
выражениях, думал Сафонов, ведь всякие выплаты найденному им по указанию
секретаря райкома проходимцу били по карману именно его самого. Онгора
остановился у входа в кабинет первого секретаря. Проволочная рамка в его
руках бешено завращалась.
- Ого, сколько отрицательной энергии! - с сожалением воскликнул Онгора.
- Чистить надо! Чистить! И немедленно, Иван Тимофеевич!
Иван Семенович выразительно покачал головой.
- Похоже, тебе в кабаке мозги отбили! - ухмыльнулся он. - Ты бы еще
этой железкой у Царицынского КГБ покрутил!
Глава двадцать четвертая
Клавочка хлопотала по дому. Птолемей Прист, развалившись в кресле, с
ленивым интересом наблюдал за порхающей по комнате женщиной.
- Сам он пришел, - щебетала Клавочка. - Я сама, Птоля, очумела, когда
его на пороге увидела! Чаю ему, старому кобелю, попить захотелось! Клянусь
тебе, я даже намеком ему поводов не давала! Веришь? - Поспешность, с которой
женщина прижала руку к аппетитному бугорку, оттопыривающему ткань халата,
позабавила старого солдата. - Нон эст кулпа вини, - сказал он, кивая бритой
головой. - Виноват пьющий!
- Бухой он был вусмерть! - обрадовалась подсказке Клавочка. - Они весь
вечер в "минтайке" гудели, вот ему, старому козлу, женской ласки и
захотелось. Да я же его гнала, Птоля, ты сам видел!
Видел это Птолемей Прист, своими глазами видел. Особенно когда этот
тощий седой консул из области, повадками схожий с иудейскими мытарями, начал
косноязычно оправдываться, принимая его, Приста, за какое-то местное
божество. Но сейчас ему не хотелось говорить об этом ничтожестве, сейчас ему
хотелось смотреть на женщину.
Эта женщина ему нравилась. Нельзя было сказать, что в жизни своей
центурион был обделен женской лаской, скорее наоборот - помнится, в
Карфагене или в Персидском походе... Бывалый солдат почувствовал, что
краснеет. Смущение было непривычным центуриону, он отвернулся, разглядывая
когда-то однажды удивившие его ходики, посмотрел на пышно взбитую пуховую
перину, на кружевные рюшечки вдоль подушек и вдруг осознал, как надоело ему
воевать за то, чтобы другие могли спокойно валяться на таких вот постелях.
Надоело идти рубиться на мечах за лживые лозунги про патриа, а потом
оплакивать мортус товарищей. И всегда мантес ауру поллицери щедро сулили, а
что толку - к сорока пяти годкам центурион только и накопил, что шрамы на
теле и невидимые миру раны души.
- Хватит войны, - неожиданно для себя подумал вслух Центурион. - Осяду
здесь, женюсь на Клавдии... Сколько времени мне еще осталось жечь костры под
небесами? В конце концов, где хорошо, там и Отечество.
А здесь, в Бузулуцке, центуриону впервые в жизни было хорошо и
спокойно.
Клавочка, словно читая мысли центуриона, села на краешек пуховой
перины, влажно посмотрела на мужчину... Не мастер я, дорогой читатель,
описывать любовные сцены. Одним словом, схватил Птолемей Прист Клавочку в
крепкие мужские объятия и, как говаривал русский сатирик Аркадий Аверченко,
все заверте...
Белла геронт алии! Пусть воюют другие! У влюбленных достаточно своих
неотложных дел.
Именно в то время, когда Птолемей Прист вносил свою лепту в дело мира,
Гней Квин Мус шел по аллее Цезарей, бережно держа в руках маленькую ручку
Леночки Широковой.
Гипсовые цезари молочно светились в вечернем сумраке. От скрытого
деревьями Дома культуры доносилась грохочущая музыка. Это играл на танпах
бузулуцкий ансамбль "Квириты Цезаря".
- Челентано, - нежным голоском спросила Леночка, - когда ты пойдешь к
моим родителям?
Гней Квин Мус потупился и принялся разглядывать свои кроссовки.
Привыкший в любовных баталиях к стремительным атакам, он чувствовал, что не
может применить этой тактики к Леночке. Ему всегда нравились женщины,
которые жалуют мужчинам свои милости постепенно. Поспешность говорит о
жадности женщины, а жадных женщин Гней Квин Мус не любил, поэтому без
малейшего сожаления оставлял их после первой же страстной ночи. Его
взаимоотношения с Леночкой Широковой были чисто платоническими и не шли
далее вечерних воздыханий и робких пожатий тоненьких пальчиков. Гней читал
девушке стихи Овидия, Горация и Вергилия, наполняя любовную лирику жаром
личной страсти. Любая вдовушка или разведенка давно бы поддалась очарованию
хрипловатого голоса Гнея, его личному обаянию и позволила бы увлечь себя на
ложе любви в виде ближайшей копны сена. Леночка Широкова чарам не
поддавалась и на все вергилиевские намеки о твердом пестике влюбленного
отвечала декламатору, что пестик пестиком, но она, Леночка, - за чистоту
отношений и целомудренность, поэтому только законный супруг получит
возможность растирать своим пестиком зерна любви в ее ступке, а внебрачных
отношений она не признает - не так, милый, воспитана!
- Челентано, - несколько обиженно, но настойчиво продолжала Леночка. -
Что же ты молчишь, Челентано? Ты не хочешь поговорить с моими родителями?
Вместо ответа Гней Квин Мус снял с себя куртку и набросил ее на хрупкие
девичьи плечи. Леночка этими самыми плечами раздраженно передернула:
- Ах так, да? Ну и не лезь ко мне со своими нежностями! Поркус ты,
Челентано, и даже не поркус, а большая взрослая свинья. Как в парке, так ты
ко мне жмешься со своими аморами, а как к родителям идти, так тебя не
дозовешься. Правду девчата говорили - ты просто бабник, Челентано! Тебе от
женщины одного надо. А вчера еще пел, что у тебя аморис убундантиа эрго ме!
Брехун ты, Челентано, обыкновенный армейский брехун! Отстань от меня! -
пресекла Леночка попытку Гнея примирительно обнять ее за плечи. - Не лезь ко
мне, иди вон Нинке Шкатовой Овидия читай! Про пестик и нежные тычинки,
которые целует мотылек!
Она сорвала с себя куртку и побежала прочь, заливаясь на ходу легкими и
светлыми слезами. Так плачут лишь те, кто понимает, что их любят, а потому
рано или поздно исполнят любое, даже самое несбыточное желание.
Гней Квин Мус догнал Леночку уже около двора Широковых. Леночка бурно
протестовала против крепких объятий Гнея и даже отталкивала любимого,
упираясь в Широкую грудь маленькими кулачками.
- Эллен, - отчаянно зашептал Гней Квин Мус. - Цивис Романус Сум!
Он продолжал говорить девушке, что сам не знает своего будущего, ведь
вся его жизнь в руках божественного цезаря, и армия не игрушки, завтра его
вполне могут послать в далекий и опасный поход. Он, Гней, рад бы был пойти к
родителям Леночки и попросить их отдать Леночку ему в жены, но он же чужак и
не знает местных обычаев, и в Бузулуцке у него ни кола ни двора, и жалованья
ему пока не платят, и присягал он цезарю, и клятвы ему страшные давал...
Гней бормотал это, мешая русские и латинские слова, Леночка слушала его,
доверчиво прижавшись к широкой легионерской груди, а потом деловито и
задумчиво сказала:
- Челентано, ты это все мне набрехал потому, что у тебя паспорта нет? -
И, не дожидаясь ответа, обняла его за шею: - Брехун ты, Челентано! Настоящий
армейский брехун!
В это время ворота во двор Широковых с лязгом распахнулись, и отец
Леночки, смущенно покашливая, позвал:
- Ленка! А ну домой!
Пока римляне устраивали свои матримониальные дела, в кабинете первого
секретаря партии шла напряженная работа. Было уже за полночь, когда Митрофан
Николаевич Пригода оторвался от масштабной карты района, растирая обеими
руками ноющую поясницу. Был он сейчас без галстука и пиджака, а потому
демократичен и прост, как вождь пролетариата на знаменитом апрельском
субботнике.
- Чайку, товарищи? Иван Семенович, бери графин и дуй за водой. Я сейчас
такой чаек заварю!
Приказ начальника - закон для подчиненного. Особенно если приказ
облечен в форму просьбы. Пока Сафонов бегал с пузатым графином за водой,
Митрофан
Николаевич достал из шкафа чайник, фарфоровый заварник и пачку
рафинада. Рядом встали граненые стаканы в мельхиоровых железнодорожных
подстаканниках. Честно надо сказать, что чай эти стаканы видели значительно
реже крепких напитков. В руках у Митрофана Николаевича оказалась пачка
цейлонского чая: на оранжевой пачке индийские слоники весело щерились
азербайджанскими бивнями и лукаво посматривали на присутствующих черными и
масляными грузинскими глазками.
- Товарищ Онгора, - приветливо позвал Пригода. - Бросай ты это гнилое
дело и подсаживайся к столу!
За всю свою жизнь суеверный и осторожный Пригода никому не предлагал
сесть. Что он - начальник милиции или прокурор, чтобы такое человеку
предлагать? Приглашение сесть означало возможную изоляцию от общества, а
такими словами не бросаются. Приглашение присесть, наоборот, выглядело
вполне безобидно, поэтому Пригода воспользовался именно им, хотя и понимал,
что сидящий напротив него мошенник, предсказывающий будущее по ауре человека
и оживляющий трупы, изоляцию от общества, несомненно, заслужил больше иных
других. Сам Пригода, сколько не приглядывался к людям, ауры вокруг них не
видел, разве что Сафонов всегда выглядел как-то нерезко, словно был не в
фокусе или его окружал какой-то невидимый простым глазом туман. Впрочем,
торговых работников, как шпионов, всегда окружает флер таинственности и
загадки.
Председатель потребкооперации принес графин с водой, секретарь райкома
залил австрийский чайник и включил его в розетку.
- Ну, товарищ Онгора, надумали что-нибудь? - поинтересовался он.
Не было у Онгоры никаких особых соображений. И в выходцев из прошлого
он все еще никак не мог поверить.
Печатаются у нас порой в периодической печати занятные истории, но
чтобы это произошло в Придонье? Шутка ли - почти сотня легионеров времен
Римской империи! Это, товарищи, не ржавая гайка из одесских катакомб, не
стальной брусок из Зальцбурга, не граф Сен-Жермен, наконец. Это была, как
говорится, та реальность, которую можно было пощупать с определенным риском
для здоровья. Щупать римского легионера всегда неразумно, это все равно что
попытаться полапать на оживленном перекрестке постового ГАИ; кто сомневается
в возможных последствиях этого опрометчивого поступка? Онгора чувствовал,
что попал в капкан, и этот капкан крепко держал его своими зазубренными
челюстями. Купился он на гнилое предложение, ох как купился! Спокойно
избавиться от сотни наглых и ражих мужиков вряд ли кому удастся. Не
устраивать же вторую Катынь? Но если так, то куда этих мужиков девать? В
прошлое их уже не вернуть, чудеса случаются однажды, да и машины времени ни
у кого не было. И расписаться в своем бессилии Онгора тоже не мог: неудача -
плохая реклама бизнесу, а слухи, Онгора знал это отлично, слухи
распространяются быстрее скорости звука. Прощайте привычные дивиденды,
солидное положение экстрасенса, которого благословила сама Джуна и которому
передали свои тайные знания шаман Пантелеймон и колдун Черноземья Варуга!
Прихлебывая чай с лимоном, Онгора делал вид, что погружен в серьезные
размышления, а может быть, даже и понял все, но подыскивает необходимую
магическую формулу. Пригода, Волкодрало и Сафонов смотрели на него с
надеждой, и это экстрасенса забавляло, несмотря на всю серьезность ситуации.
Взрослые вроде уже мужики, а в сказки верят! Онгора просчитывал варианты.
Достойного выхода из ситуации он не видел. Галлюцинациями римских легионеров
назвать было трудно, какие там, к черту, галлюцинации, если от них половина
бузулуцких вдов в интересном положении ходит! Их не убедишь, что это святой
дух надул. А самогонщики и расхитители вообще люди практичные. Убеди их, что
подзатыльники при задержании им их собственные галлюцинации отвешивали!
Вот и выходило, что в соответствии с диалектическими законами
марксистско-ленинского материализма принимать их следовало как реальность,
данную всему Бузулуцку в ощущение. Но как от этой реальности можно было
избавиться, Онгора не представлял. Идеально было бы вывезти их всех в лес и
покосить из автоматов. Или, скажем, дустом потравить, как вредителей. Но кто
на это пойдет? Никто на это не пойдет. Милиционеры с легионерами в обнимочку
ходят, узнают о такой идее, тебя же к стенке и поставят!
Куда проше было выдать всей этой римской братии паспорта на приемлемые
фамилии. Морды у их смуглые, сделать их, понимаешь, братьями Залутдиновыми,
Басаевыми да Минибаевыми. Но где на них свидетельства о рождении взять? А
без свидетельств милиция паспорта выдавать не станет, кому охота под чужие
розги свой зад подставлять? Так что и этот мирный путь избавления или,
скорее, легализации выходцев из прошлого полностью отпадал.
И автобусом их вывезти было нельзя. Куда вывозить-то? Кто позволит
бузулукчанам их проблемы на чужой горб переваливать? Этот путь грозил
скандалами и разоблачениями.
Озорная мысль внезапно пришла в голову экстрасенса, и он едва скрыл от
озабоченного районного начальства легкую усмешку. А что? Объявить римским
братьям, что бузулукчанам войну объявили. Ну, скажем, Еланский район.
Легионеры ведь провозгласили Бузулуцк и его окрестности частью Римской
империи? И славненько, пусть теперь в бой идут, отвоевывают для цезаря новые
владения, защищают пусть Бузулуцк от внешнего врага. А как займут они
Еланский район, пусть с ними тамошние руководители разбираются. Пусть они
своих Онгор привлекают.
Однако по размышлению Онгора этот план отбросил за бесперспективностью.
Вырастут у осла уши, как пить дать - вырастут!
И разогнать их по чабанским точкам тоже вряд ли удастся. Легионеры
крепки своим братством, сплоченностью. Чего ж им на чабанские точки
разъезжаться, коли у них в районном центре прекрасные казармы? Да и жизнь
пошла вполне человеческая. Попробуй оторви их от Бузулуцка, сразу
недовольство и волнения спровоцируешь! Легче самому удавиться, чем быть
вовлеченным в бессмысленный и беспощадный бунт!
Онгора отставил стакан с чаем и посмотрел на районных руководителей.
Бледные и усталые, они смотрели на экстрасенса, как на спасителя.
- Думать надо, - сказал Онгора. - Крепко подумать надо, чтобы не
промахнуться. Прикинуть надо, какой прием применить...
- Черная магия? - с уважением и опаской поинтересовался Волкодрало.
Онгора задумчиво пожевал губами.
- И черная, и белая, - сказал он, назидательно подняв палец. - А может,
и обе сразу - для надежности. Тут главное - не ошибиться. Где их впервые
заметили? И когда это было?
Пригода и Сафонов переглянулись. Волкодрало задумчиво прикрыл ладонью
глаза.
- Было это в аккурат на день рождения Ильича, - сказал он. - И шли они
от меловых гор, что у совхоза "Красный курень". Гроза только прошла...
- Извиняюсь, - сказал Онгора. - Вы сказали, день рождения Ильича... Это
которого?
Пригода прищурился и внимательно посмотрел на экстрасенса.
- А Ильич у народа один, - сказал он. - В апреле у него день рождения,
у нашего Владимира Ильича, товарищ Онгора!
- Да-да-да, - торопливо согласился Онгора. - Это я просто, не подумав,
спросил.
Глава двадцать пятая
- Козлы поганые! - ревел у казармы Плиний Кнехт. - Всех порежу! А-ааа!
Гады! Всю жизнь мстить буду! А-аа-ак! А-ак! Всех попишу! Волки позорные!
Корникулярий деловито и обыденно отсчитывал удары, которыми
разрисовывали молочно-белый зад дезертира и казнокрада два дюжих ликтора.
- Пустите! - ревел Плиний Кнехт. - Цивис Романус сум! Цивис я, суки,
цивис! Прав таких не имеете! Все цезарю отпишу! Он вас, падл, в Парфянию
загонит, к армянам! А-ак! А-ак! Он вам пасть порвет, сучки заборные!
Легионеры лениво наблюдали за телесным наказанием товарища по службе.
Косвенным виновником порки оказался Ромул Луций, который по здравому
размышлению осознал, что с Плинием Кнехтом ему не по пути, и заложил его,
обратившись с доносом прямо к центуриону. Птолемей Прист доносчиков не
любил, но тут же принял необходимые меры, и Плиния Кнехта задержали на
выходе из казарм с кожаными мешками, в которых хранилась казна легиона.
Когда Присту доложили о задержании преступника с поличным, центурион
приказал, чтобы наутро все были ин плево - в полном, значит, составе.
Ночная баталия в уютном доме бывшей партийной гетеры настроила
центуриона на снисходительный лад, оттого и приговор был на редкость
милосердным. Плиний Кнехт уберег не только свою нерадивую голову, но и
блудливые руки. "Сто плетей! - переговаривались легионеры в строю. - Повезло
ублюдку. Конечно, эст модус ин релис, но ведь чужак, привык по своим лексам
жить. Но всыпать ему, конечно, надо ларго ману, чтобы с месяц сидеть не мог
и эту самую щедрую руку вспоминал. Блажь выбьют, желание служить останется!"
Плиний Кнехт вспомнил и о вероломном напарнике.
- Ну, Севырин! - взвизгивая от ударов свистящего волосяного бича, снова
ожил он. - Ну, Юрий Ромул! Не жить тебе, падла, не жить! На зоне с тебя
спро-осят! Спро-о-о-осят, Юрок! Продал кореша! Продал кореша! Продал кореша!
- От боли Плиния Кнехта заклинило, но очередной умело нанесенный удар
перевел пластинку дальше: - Умоешься, сука! Кровью умоешься!
К сидящему в тени центуриону подошел подполковник Дыряев. Начальник
районной милиции был в форменной белой рубахе с погонами, строго отутюженных
форменных брюках и в лакированных ботинках, отражавших мужественный лик
подполковника и его форменную фуражку с высокой тульей.
- По какому случаю построение? - поинтересовался подполковник, садясь
на свободный конец скамьи.
- А-а, - махнул рукой центурион раздраженно и вместе с тем по-античному
беспечно. - Натурам экспеллас фурца, тамен ускви Рекуррет! Дура некесситас,
Федор.
- Квос верба поп санат, вирда санат! Амор сцелератус ха-бенди, Федор!
- Горбатого могила исправит! - услужливо принялся переводить
оказавшийся рядом с начальством Гладышев. - Жестокая необходимость! Кого не
исцеляет слово...
- Да не тарахти, - благодушно махнул рукой подполковник. - И так,
значит, все понятно. Преступную страсть к стяжательству, так сказать,
розгами выправляют. А мы, понимаешь, только арестовываем, - с некоторой
завистью вздохнул он. - А вот чтобы так, непосредственно воспитанием
заняться, нам, брат, законы не дозволяют. Мы, Птолемей, с преступлением
больше словом боремся. Пальчиком грозим, понимаешь, вместо того чтобы вот
так - кнутом да по голой жопе!
- Надо, Федор, ад хоминем, - сказал центурион. - Если руки лан гас,
длинные есть, если хомо алиене аннементе, надо рубить, Федор, - и Птолемей
Прист выразительно рубанул ребром ладони по кисти левой руки.
- Чего ж этому длинные руки не укоротили? - с любопытством
поинтересовался Дыряев. - Ведь он у вас кассу хапнул? Взяли, как говорится,
ин флагранти, на месте преступления?
- Нон фестина, - назидательно сказал центурион. - Воспитать нова хомо,
- он поднял вверх указательный палец, - в том - шесть!
Федор Борисович вначале не понял, о каком шестом томе идет речь,
все-таки центурион говорил на латыни, а ее подполковник пока еще, к
сожалению, знал на троечку. Или на двоечку с плюсом. Одобрительно поглядывая
на продолжающуюся экзекуцию и обмахиваясь фуражечкой, он только через
некоторое время понял, что центурион говорил о чести. Торопиться с
воспитанием нового человека действительно не стоило, отрубленные конечности
уже не прирастут. Но именно в воспитании нового человека римлянин видел
высокую честь. "Ты смотри, - покачал головой подполковник. - Чистый
Макаренко... или как ихнего педагога звали? Точно... вылитый Песталоцци!"
И все-таки, если говорить честно и положа руку на сердце, то римские
методы воспитания нового человека были Федору Борисовичу очень даже по душе.
Пока центурион наглядно знакомил начальника районной милиции с римскими
методами воспитания нового человека, в райкоме партии с ночи продолжалось
совещание по вопросам освобождения Бузулуцкого района от римской оккупации.
Методика, опробованная в этот день Митрофаном Николаевичем Пригодой, была
уже широко известна в научных кругах и не раз использовалась вездесущими
американцами. Собирают в одной комнате несколько светлых голов, и те
начинают фонтанировать идеями, включая даже самые бредовые и фантастичные.
Потом эти идеи подвергаются глубокому анализу, и из них извлекаются
жемчужины, которые позволяют решить поставленную задачу.
Но то ли мозги в кабинете первого секретаря собраны были не те, то ли
петух из Пригоды был никудышный, только к утру все устали, а приемлемого
решения римского вопроса так и не было найдено. Не оправдавший ...