Сергей Синякин. Бузулуцкие игры
сторінка №5
...- Водки хватает? Может, к Маринке домой послать - пусть магазиноткроет?
- Должно хватить, - успокоил его Митрофан Николаевич, заглядывая под
стол. - С пол-ящика еще будет!
Долговязый секретарь парткома коптильного цеха Мерзликин чечетки не
отбивал, но меха гармошки рвал словно ворот тельняшки на расстреле.
Непечатных выражений в его припевках было поменьше, очень было похоже, что
весь запас ненормативных выражений Мерзликин тратит еще на работе в борьбе с
вороватыми коптильщиками, снабжавшими копчеными морскими деликатесами почти
весь Бузулуцк.
- ...., - вдруг сказал Скубатиев и попытался негнущимися пальцами
ущипнуть пышный боте сорокалетней буфетчицы кафе. Ее специально приставили
обслуживать сановных представителей областного центра, чтобы сохранить их
моральный облик в незапятнанной чистоте. Но вот просчитались. Поговорка,
гласящая, что не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки, еще раз
показала свою живучесть и истинность. Глядя на ставшую вдруг слащавой и
похотливой физиономию Скубатиева, Митрофан Николаевич Пригода с облегчением
осознал, что водки оказалось вполне достаточно.
Глава семнадцатая,
в которой в пионерском лагере центурион и начальник
милиции обсуждают программу Игр, легионеры ходят без штанов
и идет общее веселье, а Плиний Кнехт и Ромул Луций
лелеют свои тайные планы
Пионерский лагерь центуриону Птолемею Присту понравился сразу. На
аллеях белели гипсовые фигуры дискоболов, метателей копий и юных щекастых
трубачей. Сами аллеи были зелеными и нарядными, а в зелени деревьев и кустов
прятались длинные казармы из красного кирпича. К чистой неторопливой реке от
лагеря уступами спускался пляж с крупным желтым песком.
С появлением людей лагерь ожил. Легионеры разместились в двух корпусах,
милиционерам отвели один, но Деление было условным - сдружившиеся в ночных
дозорах и в борьбе с правонарушителями римляне и россияне селились вместе, и
уже висели в воздухе звонкие шлепки и соленые мужские шуточки, а на реке
слышались плески и зычное уханье купающихся.
Оказавшись в лагере, легионеры сразу же избавились от изрядно
опостылевших им штанов. Однако и в доспехи облачаться причин не было. Из
заплечных мешков доставались спортивные туники, которые в сочетании с
полюбившимися легионерам кедами придавали римским воинам воистину спортивный
вид.
Подполковник Дыряев и центурион Прист поселились в уютном домике
медпункта. Ну не в общем же бараке им было селиться! Авторитет их требовал
отдельного жилья. Проживание в общих бараках всегда грозит утратой этого
самого авторитета. В изоляторе медпункта поселили Степана Николаевича
Гладышева, но не товарищества ради, а исключительно для удобства общения. За
время оккупации Бузулуцка римлянами учитель окреп в латыни настолько, что
пробовал даже шутить.
Начальники уселись на веранде и принялись составлять программу
состязаний.
- Борьба, - сказал центурион. - Это обязательно. Без борьбы что за
Игры? Подполковник посопел.
- Бокс, - в свою очередь предложил он. Учитель рисования перевел.
- Ку-лаш-ки? - по-русски переспросил римлянин. - Бон! Со си бон!
Занятие, достойное воина, хотя и придумано греками!
Бег тоже не вызвал особых разногласий. Небольшие споры вызвали
соревнования по стрельбе из лука. Птолемей Прист настаивал на включение
этого вида в Игры, особо упирая на то, что стрельба из лука для римлян
является развлечением, а не предметом профессионального мастерства. Дыряев
резонно возражал, что для его милиционеров луки такая же экзотика, как для
римлян капканы на зверя. Возможно, что именно это неожиданное и необычное
сравнение произвело на центуриона определенное впечатление, и он согласился
на то, что легионеры будут стрелять из луков, а милиционерам будет разрешено
использовать более традиционные для них пистолеты Макарова.
- Гири, - предложил подполковник. - Выжимание по количеству раз Будет
сразу видно, кто сильнее. Или ты боишься, Птолемей?
- Римский солдат ничего не боится, - с достоинством сказал тот. -
Римский воин сильнее всех в мире!
- Значит, записываем гири, - подытожил начальник милиции.
- Прыжки в длину, - предложил Птолемей Прист. - Я предлагаю прыжки в
длину и метание диска. Молотки у вас слишком легкие, а копье - это детское
развлечение. Согласен, Федор?
- Согласен, - покладисто кивнул подполковник. - Ну и в конце - футбол.
Так сказать, "Скуадра Адзурра" против "Бузулуцких коршунов". Я, конечно, не
Бесков, но без финального футбольного матча нам не обойтись. Вы - ребята
крепкие, тренированные, сыграетесь быстро. Но ты, Птолемей, поверь - ничто
так не украшает состязания, как финальный футбольный матч! Согласен?
- Кто такой Кубэртен? - спросил центурион. - И что это за состязания в
футболе? Мы деремся на мечах или на ку-лаш-ках?
- Да нет, в этом матче пузырь ногами пинают, - сказал подполковник. -
Главное в футболе - это забить гол.
Птолемей Прист немедленно продемонстрировал неплохое знание местного
жаргона:
- Пу-сырь? - понятливо и выразительно щелкнул он себя пальцем по
кадыку.
- Это вечером, - сказал Федор Борисович. - Ты переведи ему, Степан
Николаевич. Сначала - Игры, а отдых потом. Когда начнем Игры - с обеда или
следующего утра?
Птолемей Прист пожал плечами.
- Зачем же начинать тяжелое дело с обеда? Вначале надо жертвы богам
принести - Юпитеру, Вулкану или, скажем, Весте. Потом гаруспики по
внутренностям погадают, будут ли Игры удачливыми, а потом полагаются
национальные пляски. Все, Федор, затянется до позднего вечера. Зачем же - с
обеда? С утра и начнем!
Подполковник Дыряев внимательно выслушал переводчика.
- Оптимист! - саркастически заметил он. - Он думает, что личный состав
до утра дотерпит! Конечно, где ему знать, что его легионеры вина уже вообще
не принимают, а разбавленного - в особенности. Поутру они все уже ноги с
трудом волочить будут, а уж гири им вообще неподъемными покажутся!
- Риксиа? - удивился центурион, и Федор Борисович понял вопрос без
перевода. Вместо ответа он насмешливо щелкнул себя большим пальцем по
кадыку, как это совсем недавно удачно продемонстрировал центурион. -
Прикажи, чтобы не пили! - твердо сказал центурион.
- Хороший ты, Птолемей, мужик, - сказал Федор Борисович, - но дурак
редкостный. Прикажи! Это тебе так просто, приказал и - дикси. А с нашими
поркусами это дело не пройдет, у них вообще принцип, что говорится, - эрго
бибамус, живем, мол, пока пьем. Не могу я требовать от людей невозможного!
Птолемей Прист покачал головой.
- Странный народ! - сказал он привычно.
- Странный, - согласился главный милиционер района. - Странный, но
героичный.
Скоро выяснилось, что житейский опыт не обманул Дыряева.
Лучше бы Игры начались с обеда! Впрочем, обманывать себя не стоило, к
сожалению, Игры начались именно с обеда.
После того, как зарезали двух черных и двух белых баранов, после того,
как гаруспики забрали самые лакомые куски и, погадав на внутренностях,
предрекли Играм удачу и дружескую атмосферу, в воздухе празднично запахло
шашлыками, заголосила гармошка, закурился голубоватый дымок костров, а еще
через час, когда легионеры отдали свою танцевальную дань хмурому Аресу, а
милиционеры неведомой Барыне, веселье в лагере начало набирать свои обороты.
Надо сказать, что это веселье также проходило под знаком состязаний.
По пиву не было равных сержанту милиции Алексею Ломову. Отсутствие
серьезных емкостей в худощавом теле не помешало ему за два часа и всего с
одной небольшой рыбкой опустошить ведро пива. Ломов метил продолжить участие
в соревновании и дальше, но пива было куда меньше его любителей, и первое
место Ломову отдали единогласно. На второе место вышел напарник Ломова по
патрульной машине Витек Жеготин, а третье, к бурному восторгу легионеров,
занял Ливр Клавдий Скавр, который, покончив с пивом, перешел на вино, выпив
подряд три ковша, не уступающих по емкости пивным кружкам.
По шашлыкам все три призовых места заняли римляне. Удивляться было
нечему, легионеры народ подневольный и кочевой, а в походе неизвестно, когда
поешь вдоволь, вот они и пользуются каждым удобным случаем, чтобы набить
утробу до предела. Бузулуцкие милиционеры были, напротив, привязаны к дому с
его наваристыми щами, сычугами да чинютками. Правда, и здесь побежденные
долго и громко сожалели об отсутствии участкового с Ивановки Николая
Макушкина, который мог, судя по рассказам сослуживцев, за один присест умять
барана средней величины. Но - побеждает сильнейший!
В подкидного дурака не было равных новообращенным контрактникам Ромулу
Луцию и Плинию Кнехту. Впрочем, им не было равных и в очко, и в секу, и в
буру.
Даже несравненная чемпионская пара бузулуцкой милиции в лице зампотеха
Доброгневова и старшего участкового Соловьева уступила этим легионерам с
разгромным позорным счетом.
Раздосадованный проигрышем корникулярий спустя некоторое время
сумел-таки придраться к чемпионам и отправил их в экспедицию по заготовке
дров для праздничного ночного костра. Однако выигранных чемпионами денег
хватило не только для того, чтобы уговорить отправиться на заготовки других,
но и на две бутылки водки, с которыми Ромул Луций и Плиний Кнехт уединились
на берегу Дона. Сидя на прохладном вечернем песке, легионеры мрачно пили из
белых пластмассовых стаканчиков, появившихся в коммерческих киосках.
- Сволочь этот корникулярий, - заметил Кнехт, разливая водку по
стаканчикам. - Только карта пошла, а он нас - в наряд. Не-е, Рома,
нормальные люди так не поступают!
- Завидует, - меланхолично опрокинул в себя содержимое стаканчика Ромул
Луций. - Начальники, блин, они все такие. Им хорошо, когда подчиненному
плохо. Когда подчиненному хорошо, им, козлам, всегда плохо. А я тебе так
скажу - хорошо, что не выпороли! А ведь могли, блин, я уже совсем
приготовился.
- А я бы центуриону пожаловался, - возразил Плиний Кнехт. - Я тоже свои
права знаю, квирит!
Ромул Луций усмехнулся и сплюнул в чистую речную воду.
- Нашел кому жаловаться, - сказал он. - Поди пожалуйся - тебя же под
кнут и подведут. Видал, как он с начальником милиции сидит? В обнимочку, как
два пицора. И этого учителя в коридоре медпункта поселили. Чтоб, блин,
переводил им. Да ночами спать надо, а не разговоры вести! Сладкая парочка -
баран да ярочка! и Ромул Луций снова плюнул в воду, стараясь попасть в
мерцающую желтую лунную дорожку.
Он прислушался. В пионерском лагере два дивных баритона слаженно
выводили:
Дульче эт декорум эст пропатриа мори. Морт эт фугацем персеквитур
вирум, Нек патрит имбеллис ювенти Поплитибус тимидокви тербо...
- Горация поют! - хмыкнул Плиний Кнехт. - Красна им, блин, смерть за
Отечество! Какое Отечество? Нет, ты, блин, скажи, какое Отечество? Что они у
нас забыли? Что они, суки, у нас забыли, я тебя спрашиваю? Фумус патриа им,
гадам, дульчис! Да какого патриа им сладок фумус, скажи, блин? Приперлись,
нашу свинину хавают и нас же в наряды посылают! Дура лекс, сед лекс! -
пьяным голосом, но похоже передразнил он корникулярия.
- Уж если дура лекс, то хорошо бы корникулярия выпороть! - Мечтательно
поблескивая глазами, Ромул Луций разлил по стаканам остатки водки. - Ну,
братила, мементо!
Плиний Кнехт медленно выпил, неторопливо понюхал согнутый указательный
палец и подумал вслух:
- Как бы корникулярия не принесло. Заметит, падла, что мы бухие...
Ромул Луций спросил товарища:
- Может, нам все-таки лучше смыться?
- Ну нет! - Плиний Кнехт запустил в лунную дорожку пустой бутылкой. -
Мы еще, квирит, покувыркаемся!
Он снова прислушался к пению и с пьяной хитринкой засмеялся:
- Пусть пока попоют, козлы! Пусть поют, Рома, они еще наших заморочек
не знают!
Глава восемнадцатая,
в которой областная комиссия из кафе отправляется в гостиницу,
Скубатиев идет на свидание и ночью встречается на улицах Бузулуцка
с архангелами
Все неприятности начались с окончанием банкета в кафе "Тихий Дон". Путь
в гостиницу пролегал через аллею Цезарей, о которой гости из области не
имели никакого понятия. Наткнувшись на череду белеющих в густом сумраке
бюстов, Цыцыгуня испуганно вскрикнул и спрятался за квадратную спину
ветврача.
- Ты с ума сошел? - неодобрительно цыкнул на Цыцыгуню Рудольф
Константинович. - Ты же у меня, друг ситцевый, чуть бутылку из рук не выбил!
Цыцыгуня дернул тонкими посиневшими губами.
- Там мужики голые стоят! - шепнул он, задыхаясь и присвистывая от
волнения.
- Шиза пошла! - уверенно поставил диагноз ветеринар. - Где ты, родной,
голых увидел?
Сказал и осекся. Цезари, белеющие во тьме, выглядели внушительно.
- Это еще что такое? - Скубатиев наморщил лоб и поднял брови, пытаясь
расширенными глазами рассмотреть белые фигуры. - Что это за хреновина?
Митрофан Николаевич Пригода сжал локти Скубатиева и Цыцыгуни.
- Не бойтесь, - призвал он. - Это наш учитель рисования балуется.
Психотерапия своего рода. А мы ему не мешаем.
Скубатиев подошел к ближайшему бюсту и, сопя, внимательно ощупал его.
- В тюрьму бы твоего учителя загнать, - сказал он. - Пугать, так
сказать, решил испытанные партийные кадры!
Несколько успокоившийся Цыцыгуня охотно высказался в адрес неведомого
скульптора, в словах его для печати предназначалось все, если разделить
сказанное на гласные и согласные звуки и печатать их порознь. Облегчив душу,
Цыцыгуня обнял товарищей за плечи. Это ему показалось, что он обнял их за
плечи. Читатель всегда может домыслить, за что обнял низкорослый секретарь
парткома своих высокорослых товарищей.
- А не спеть ли нам?
Скубатиев погрозил ему длинным костлявым пальцем.
- А вот мы... этого, рано нам еще песни петь. В смысле - поздно уже! Ты
прикинь, что о нас люди подумают? А если какой-нибудь дурак в область
сообщит? Да нас во всех смертных грехах обвинят - допились, скажут, до того,
что всю ночь на улицах песни голосили! Не-е, мужики, нам в гостиницу надо.
Посидели, погуляли - и хватит. Утро вечера мудренее, товарищи, утром и
разберемся что к чему. И с черепами этими каменными разберемся, и со
скотиной больной, которую заготовителям резать надо. Опосля, мужики, опосля!
Забыли, что такое Бузулуцк? Тут на одном конце зевнешь, на другом доброй
ночи пожелают!
Приплетая к происходящему областное начальство и возможные жалобы
населения, Рудольф Константинович кривил душой. Еще в кафе он с душевной
теплотой вспомнил о секретарше райкома Клавочке, с которой познакомился в
приемной у Митрофана Николаевича Пригоды в прошлом году. Помнится, против
ухаживаний секретарша тогда не возражала. Но и вольностей особых не
допускала. Поведение ее было по провинциальным меркам обычным, в меру
игривым и обещающим, но сейчас в разгоряченном мозгу Скубатиева вежливость
секретарши показалась ему влюбленностью. Теперь Рудольфу Константиновичу
казалось, что Клавочка была в него влюблена, влюблена отчаянно, и только
внутреннее джентльменство его, Рудольфа Константиновича, не позволило ему
воспользоваться этой влюбленностью, как воспользовался бы ею любой другой
командированный, обладающий меньшим тактом и воспитанностью.
Еще через двести метров он уже был твердо уверен, что всю свою жизнь
Клавочка ждала именно его, Скубатиева, но он, занятый организационной
работой и важными делами партийного строительства, не понимал этого.
Клавочка! Бедная девочка! Сейчас она была желанна Рудольфу Константиновичу,
и даже под угрозой расстрела Скубатиев не признался бы себе в том, что до
сегодняшнего вечера он не вспоминал о существовании этой женщины, что ее
просто не существовало в его городской суматошливой жизни. Разгоряченному
Рудольфу Константиновичу казалось, что он любил эту женщину всю свою жизнь.
"Уложу этих, - думал он, инстинктивно отставая и тем уже отделяя себя
от собутыльников. - А сам пойду к Клавочке. Знает ведь, что я приехал, ждет
небось, наверняка ждет!"
В воспаленной любовным томлением голове Рудольфа Константиновича
вставали картины ожидающего его прихода Клавочки: белая скатерть на столе,
взволнованная русская красавица, расхаживающая по комнате и время от времени
нервно поглядывающая на часы и на дверь. Нехитрые провинциальные закуски на
столе, графинчик густой и сладкой настойки, ожидающей своего часа...
Митрофан Николаевич Пригода подхватил Скубатиева под руку.
- Чего загрустил, Константиныч? Завтра на Ивановские пруды рванем!
Помнишь, какие там карпы?
В гостинице они долго топтались в зале провинциального люкса. Не зря
была захвачена из кафе бутылка "белой" - пили "посошковую", потом
"стременную", потом снова вернулись к "посошковой" и, опростав рюмки,
принялись пить за любовь. Цыцыгуня почему-то прощался с Небабиным: охватив
его за толстую шею, он все порывался наклонить к себе покачивающегося Ивана
Яковлевича, чтобы запечатлеть на пухлой щеке Ящура Цаповича прощальный
поцелуй. Наконец все распрощались. Дверь номера за районными руководителями
закрылась, и Цыцыгуня все-таки поцеловал ветврача, опрокинув его на диван.
Обцеловав ветврача, Цыцыгуня задремал на диване, закинув ноги на валик. Одна
нога по-прежнему была в пыльном австрийском полуботинке, вторая молочно
светилась, и с нее свисал черный шелковый носок. Небабин с доброй пьяной
улыбкой некоторое время уговаривал Цыцыгуню лечь в постель, но тот сонно
отмахивался и отводил руку Ивана Яковлевича в сторону.
Рудольф Константинович посидел, неодобрительно глядя на эти безобразия,
потом встал и решительно направился к выходу.
- Константиныч, ты куда? - окликнул его ветврач.
- Да зуб что-то ноет, - не оборачиваясь, сказал Скубатиев. - Вы
ложитесь, Иван Яковлевич, ложитесь. А я пройдусь, воздухом подышу. Погодка
сегодня больно чудесная!
- А с Цыцыгуней что делать? - спросил ветврач. - Что ж мы его так и
оставим на диване на всю ночь?
- Пусть лежит, - закрывая за собой дверь номера, принял решение Рудольф
Константинович. - Чего ж мужика беспокоить?
На улице было славно. Оглядевшись, Скубатиев сориентировался и бодро
затопал по широкой тропинке вдоль еще не просохшей улицы.
Дом секретарши Клавочки он нашел без особого труда - по синим ставням и
коричневым от олифы воротам. Ворота были незаперты, и сердце Рудольфа
Константиновича предвкушающе екнуло. Миновав дорожку, обсаженную садовыми
ромашками, Рудольф Константинович поднялся по скрипучим ступенькам крыльца и
осторожно по-доброму постучал.
- Сейчас, сейчас, милый! - певуче отозвался из-за двери знакомый голос,
заставивший Рудольфа Константиновича радостно затрепетать. Узнала все-таки
Клавдия о его приезде! Руки у Скубатиева захолодели.
Звякнула щеколда, дверь распахнулась, и влюбленный чиновник увидел
знакомую кудрявую головку.
- А вот и я! - объявил Рудольф Константинович. Радости в испуганном
вскрике хозяйки не было.
- Вы? - Глаза Клавочки расширились, словно она увидела гадюку. Застыв в
дверях, женщина явно не желая впустить Рудольфа Константиновича в свою
светелку.
Рудольф Константинович начал понимать, что не все так гладко, как ему
казалось.
- А я, понимаете, Клавочка, гулял, - неловко сказал он, - вижу, у вас
свет горит. Я и заглянул, хе-хе... как говорится, на огонек. Дай, думаю,
удивлю Клавдию... э-э-э... - Он замялся, обнаружив, что не помнит отчества
секретарши, а если говорить честно, то и вообще его никогда не знал.
- В другой раз, - сказала хозяйка, по-прежнему стоя в дверях. - В
другой раз, Рудольф Константинович!
Скубатиев, еще не понимая, что ему отказывают окончательно и
бесповоротно, продолжал жалко лепетать:
- Иду, понимаете, а у вас свет горит. Дай, думаю, зайду чайку попить.
Помнится, у вас, Клава, отменный чаек был!
- В другой раз, - снова сказала Клавдия. - Заварка вся вышла, нечем вас
поить.
- Значит, чаем не напоите? - попытался улыбнуться Рудольф
Константинович. Клавочка вздохнула.
- Говорю вам, заварка у меня кончилась, - снова сказала она. - Вы
извините, но у меня там вода для стирки закипает. В другой раз заходите,
сегодня у меня стирка большая затеяна.
Дверь закрылась.
Обескураженный Скубатиев посмотрел на насмешливую Луну. В будке у
летней кухни загремела цепью собака. Никогда еще Рудольфу Константиновичу не
отказывали так бесцеремонно и невежливо. "Сучка, - подумал он. - Как она
меня!" Партийная закалка не дала Скубатиеву потерять уверенность в себе. "Не
на того напала, - с веселой злостью подумал он. - Скубатиева так просто из
дома не гонят! Скубатиев имеет свое достоинство. Скубатиев просто так не
отступится!"
Он поднял руку, чтобы вновь постучать в дверь.
- Квирит, - сказал кто-то негромко, но весомо у него за спиной. - Не
аккессарис, низи воцатур!
В вечернем университете, к сожалению, латыни не обучали, иначе бы Р. К.
Скубатиев понял, что было сказано сзади, а именно:
- Гражданин! Не ходи, не будучи приглашенным!
Надо отметить, что это было сказано своевременно
Рудольф Константинович оскорбленно оглянулся. Слова, приготовленные им
для наглого провинциала, вздумавшего говорить по-зарубежному, замерли на его
испуганно задрожавших устах. И было от чего!
Прямо за спиной Рудольфа Константиновича стоял ангел. Возможно, что это
был даже архангел. По крайней мере именно так эти самые архангелы выглядели
на картинах религиозной тематики, которые Скубатиев не paз разглядывал в
свою бытность директором Царицынского музея изобразительных искусств. Так
вот, архангел, стоящий за спиной Рудольфа Константиновича, и выглядел как
архангел. Мускулистое тело облегала белая короткая туника, жаром пылал шлем
на голове, в руке архангела был меч, а главное - у архангела были
пронзительные всевидящие глаза.
Архангел смотрел на Скубатиева укоризненно и чуточку презрительно.
Рудольф Константинович знал, как надо вести себя с любым руководством.
Кроме небесного. Воспитанный на диалектическом материализме и всосавший
атеизм еще в годы студенчества вместе с "Агдамом", портвейном и вермутом,
Рудольф Константинович относился к религии со здоровым скептицизмом,
который, впрочем, граничил с разумной осторожностью. В церковь он,
разумеется, не ходил, свечек угодникам и святым по праздникам не ставил, да
и к постам относился крайне отрицательно. Очень трудно поститься, находясь в
очередной командировке. Ребенка Рудольф Константинович покрестил не веры
для, но осторожности ради. Стоило ему это персонального выговора по
партийной линии, хорошо - без занесения в учетную карточку. А все потому,
что в момент крещения в церкви оказался заведующий сектором атеистического
воспитания масс Царицынского обкома партии Иван Иванович Рыбкин, который
немедленно доложил наверх о политически незрелом шаге Рудольфа
Константиновича. С большим запозданием Скубатиев узнал, что сам Рыбкин в
этот день появился в Казанском соборе, чтобы исповедаться и получить
отпущение грехов. Время было упущено; подай Скубатиев докладную записку о
недостойном поведении завсектором атеистического воспитания, ее бы
восприняли как мстительный донос, всем ведь известно, что хорошо стучит тот,
кто стучит первым.
И вот теперь оказывалось, что попы были правы, и Рудольф Константинович
стоял перед архангелом, тоскливо пытаясь дышать в сторону.
Архангел шагнул ближе.
- Меч опустите, - сказал Скубатиев, пытаясь под показным хладнокровием
скрыть дрожь в голосе. - Пораните еще ненароком. И не надо, не надо,
товарищ, приписывать мне скабрезных мыслей. Ну, зашел к товарищу по работе,
к боевой подруге, если хотите! Узнать хотелось, как товарищ себя чувствует,
так сказать, не болеет ли... Много ли в этом вины?
- Не ментири! - прорычал архангел, сверкнув глазами.
- Ладно, ладно, - торопливо согласился Скубатиев. - Грешен, так
сказать, мыслями, но помыслами чист. Признаюсь вам, что ничто человеческое
мне не чуждо. А тут, сами понимаете, командировочная скука, опять же бабенка
аппетитная. Дай, думаю, зайду - чайку с вареньем попьем...
Он хотел развить свою мысль, но не успел. Похоже, что и на небесах
справедливости не было, а архангелы, как обычные деревенские мужики, были
склонны к рукоприкладству.
Пока Рудольф Константинович боролся с искрами в глазах, архангел
постучал в дом. Стучал он по-хозяйски требовательно и уверенно. Дверь
распахнулась, и Рудольф Константинович услышал гневное восклицание небесного
жителя:
- Фемина ин лупанариус!
Послышался звук пощечины и женский плач, перемежаемый жалобными
криками:
- Да что я, виновата? Он сам пришел! Я его, гада, и знать не знаю,
клянусь, Птолемейчик!
- Не ври, - сказано было Скубатиеву. Правильно было сказано: чего ж ты,
подлец, врешь, коли ангела узрел.
Дверь захлопнулась, и из-за нее продолжались слышаться звуки бытовой
ссоры.
Скубатиев медленно приходил в себя. "Вот стерва, - удивился он про
себя, - мало ей мужиков, архангелов принимать стала. Погоди-и-и, Скубатиев
выведет тебя на чистую воду! О тебе не только Бузулуцк знать будет, вся
область заговорит! И архангела твоего к порядку приведем! Будет знать, как
на руководителей областного масштаба руку поднимать! - Он вдруг пришел в
себя и задрожал. - Господи! Да кому это я грозить удумал? Небесному вестнику
угрожаю! Да меня за это... - Липко и жарко облило спину, и Скубатиев присел
на скамеечку, доставая из кармана пачку "Краснопресненских". - Да не-ет! -
Он медленно приходил в себя. - Какие в Бузулуцке архангелы? И Клавка на
непорочную деву Марию тоже не похожа. Разберемся! Ох разберемся завтра!" -
Он щелкнул зажигалкой, машинально прислушиваясь к приглушенному стенами дома
скандалу.
- А монти ирае аморис ингратио! - назидательно сказали рядом. Подумали
и добавили: - Айесдем фаринае!
Рудольф Константинович приподнял зажигалку выше, и остатки волос на его
голове зашевелились от ужаса. Трепещущий испуганный огонек зажигалки
высветил еще одного архангела, мирно сидящего на другом конце скамейки. Этот
был не в пример моложе первого, и обезьянье подвижное лицо его кого-то
напоминало Скубатиеву. Он определенно знал, что это лицо ему знакомо. По
картинам или иконам. Строгий вид незнакомца говорил в пользу икон, и Рудольф
Константинович, не размышляя более, бухнулся на колени, уткнувшись в
мускулистые теплые ляжки архангела:
- Прости мя грешного!
- Ну, это без перевода понятно. А что еще скажет муж или, на худой
конец, сожитель неверной жене?
"Только бы живым уйти, - лихорадочно думал он. - Только бы простили
меня небесные бугры. Только бы простили! В рот больше ни грамма не возьму,
Розалии до конца дней своих верен буду! С работы уволюсь, найду себе
порядочное место, чтобы никому не лизать за... Тьфу! Не сотворю, как
говорится, себе кумира..."
- Веришь? - Он попытался поймать руку молодого и опасного архангела. -
Этой... маммоне поклоняться не буду!..
Архангел нахмурился и Рудольф Константинович страдальчески сморщился:
- Да что ж это, Господи, мне уже и веры нет никакой?
Он мучительно старался припомнить заповеди Нагорной проповеди, но со
страха не мог вспомнить даже основные положения Морального Кодекса Строителя
Коммунизма. В отчаянии Рудольф Константинович возопил:
- Во имя Отца и Святого Духа!
Архангел отодвинулся от него, почесал ногу о ногу и удивленно
пробормотал:
- Квае те дементиа кепит!
Скубатиев всхлипнул и нежно поцеловал грубую мозолистую руку архангела.
- Так мы договорились? Вы меня отпускаете?
Архангел гневно вырвал руку.
- Мел ин оре, фраус ин фактус! - задумчиво сказал он.
- Спасибо! - горячечно зашептал обезумевший партийный функционер,
отползая от скамейки задом и на коленях. - Спасибо, мой хороший! Господу
нашему, как говорится, наш почет и уважение... Отныне молиться буду на него
и на вас!
Гней Квин Мус, а это был именно он, удивленно смотрел вслед
извивающемуся Скубатиеву.
- Вале! - вежливо попрощался он. - Прощай!
Глава девятнадцатая,
в которой легионеры и милиция отдыхают в пионерлагере
им. Ф. Э. Дзержинского, начинаются Бузулуцкие Игры, начальник милиции
наказывает сержанта Семушкина,
а Плиний Кнехт едва не побеждает в отжиманиях
Федор Борисович Дыряев с завистью оглядел мускулистую фигуру
центуриона, стоящего по пояс в воде. Здоров мужик - тридцать верст в оба
конца отмахал, ночь, поди, не спал, а смотри - свеж, как парное молоко. Да,
дорогие товарищи, таких только в древности производили, когда нитратов и
прочей дряни не было!
Птолемей Прист вернулся к крыльцу медпункта, отфыркиваясь и вытирая
голый торс полотенцем.
- Мене сана ин корпоре инвиниес! - пророкотал он. - Это точно! -
хмыкнул начальник милиции - Бегал, значит, как говорится, ин медиас гентес?
- Магна чарта бибертатум, - туманно отозвался центурион, усаживаясь на
ступеньках и вытягивая длинные мускулистые ноги. - Эссе фемина, Федор, эссе
фемина! - Он подумал и добавил. - Витае магистра!
- Клавка научит, - согласился Федор Борисович - Точно, учитель жизни! -
Он взглянул тревожно во внезапно посуровевшее лицо центуриона и успокоил; -
Это к тому, Квинтыч, что фемина она жизнью умудренная и многому тебя в нашей
жизни научит. Истинно говоришь - наставница она для тебя в нашем мире.
И, желая сменить тему, добавил:
- Ну, что там твои гаруспики нагадали?
- И гаруспики, и авгуры сулят удачные Игры, - сказал центурион. - Я
думаю, мы начнем с плясок?
Очнувшийся от дремы Гладышев перевел слова центуриона.
- Вчера наплясались, - буркнул Дыряев. - Как ты со своим Мусом в город
намылился, так у нас самая пья... тьфу, черт!., самый разгар плясок и
начался. Вон Степа до того вчера наплясался, сегодня членом пошевелить не
может. А еще через костер сигали, так твой корникулярий мужские достоинства
на огне подпалил. О песнях уж и говорить не приходится, одну только "Гей, на
Тибре!" раз десять исполняли. Махнут стопку и давай реветь, как на Тибре и к
чему молодой легат матроночку склоняет!
Дыряев подумал и добавил:
- Тяжело им сегодня, не знаю, когда мы сможем Игры начать!
Птолемей Прист с ленивой брезгливостью разглядывал оживающих легионеров
и милиционеров. Более всего они напоминали осенних мух, ощутивших первые
холода. Некоторые брели к воде, чтобы плеснуть ладонью на пухлое лицо
живительной влагой.
- Аспике нудатес, барбара терра, натес! - в сердцах бросил центурион. -
Нон каптат мускас!
- Полюбуйся, варварская страна, на голые ягодицы, - перевел Гладышев. -
Они даже мух не ловят!
- Ягодицами? - заинтересовался начальник милиции, и учитель рисования
фыркнул, представив себе столь удивительную картину.
- Ад воцем, Квинтыч, - сказал Дыряев. - Твои все требуют, чтобы мы
состязались по римскому, значит, обычаю. Голяком, значит. Ты, Квинтыч,
пойми, у вас там, в Риме, нравы вольные были, мальчиков, говорят, портить не
за грех было. А мои милиционеры народ нравственный, голяком к народу не
выйдут. Да и боятся они твоих, центурион. Давай, брат, по-честному, я тебе
как цивис цивису говорю, будем состязаться в исподнем, чтобы позора не было.
Да и глаза завистливого беречься надо. А то как бы твоим и в самом деле
ягодицами мух ловить не пришлось.
- Не глориосис! - хмыкнул центурион. - Мои и в набедренных повязках
твоим задницы надерут! Начиная с гирь и кончая бегом.
- Хвастайся с битвы едучи, - поджал губы начальник милиции. - Мои орлы
- не твои мускас, они кого хочешь по кочкам понесут!
Центурион понял без перевода, засмеялся, поднял средний палец и
назидательно покачал им.
- Ба-бу-чка на двух сказаль! - похвастал знанием русских поговорок.
- На троих, - усмехнулся Федор Борисович. - Она, брат, всегда на троих
предлагает. - И, разом построжав, повернулся к учителю рисования: -
Программу Игр отпечатали?
В пионерский лагерь Федор Борисович Дыряев захватил из отдела пару
пишущих машинок. Первоначально печатать на них должны были отделовские
машинистки, но, поразмыслив, начальник милиции машинисток в лагерь не взял -
испортят, подлецы, если не легионеры, так менты спортят, на Дону воздух
шалый, к греху располагает. Уследи, которая и с кем в ивняк нырнет.
- Так точно, - ощутив себя солдатом-первогодкой, отрапортовал Степан
Николаевич Гладышев. - Все в лучшем виде, товарищ подполковник. Сначала
легкая атлетика, потом тяжелая, боксы разные и в финале - футбол.
"Бузулуцкие коршуны" против римской "Скуадры Адзурры".
- Вот и славно, - сказал начальник районной милиции. - А нам с вами,
Птолемей Квинтович, вон туда, где кумач краснеет. Нам с вами судить
придется. Давай, дорогой, сразу договоримся, что судить будем по совести.
- Честь воина - порука честности, - сказал Птолемей Квинт, и теперь уже
полковник в свою очередь понял его без перевода.
Начальник милиции был прав, лучше бы Игры состоялись вчера! Центурион
грозился ликторами, обещал своим урезать жалованье, но все было напрасным.
Даже возможность потерять кровные сестерции не прибавила легионерам
бодрости. Да и милиционеры выглядели не лучше.
Прыжки в длину и высоту пришлось отложить. Состязания по бегу
состоялись только потому, что хитроумный корникулярий Фест догадался
поставить на финише молочный бидон с наливкой для победителей.
В метании диска никто не преуспел. Диск летел у соревнующихся куда
угодно, только не в ту сторону, куда они его метали. В довершение ко всему
один из неудачливых дискоболов ухитрился попасть снарядом в бидон с
наливкой, приготовленный Фестом для бегунов, и этого дискобола долго ловили
остальные спортсмены, но, к счастью, поймать не смогли, а то неизвестно, чем
соревнования завершились бы. Милиционеры обещали посадить нечаянного
злоумышленника в КПЗ, а что ему обещали сослуживцы по легиону, вообще лучше
было бы не слышать.
После наведения порядка, на что ушло время, начали метать копье. Степан
Николаевич Гладышев, назначенный старшим судьей, нервничал. Ему казалось,
что атлеты умышленно целятся исключительно в него, поэтому при каждом взмахе
он бросался на землю, закрывая голову руками. Неудивительно, что копье,
пущенное сильной рукой ветерана Суфикса, бородача из армянских провинций
империи, описало высокую дугу и вонзилось в ягодицу Гладышева.
В соревнованиях опять наступила пауза, вызванная оказанием скорой
медицинской помощи судье.
Начали стрелять из лука. Стреляли лишь римские легионеры, ведь по
уговору милиция должна была стрелять из табельного оружия, поэтому в этом
виде состязаний милиционеры оставались простыми зрителями. Римляне показали
свое искусство в полной мере, ни одна из стрел не миновала малой по грудь
мишени, установленной старшиной райотдела. В толпе зрителей рукоплескали. И,
как оказалось, преждевременно, потому что на огневой рубеж вышел Ромул
Луций. В легион он вступил недавно и особых навыков в обращении с этим
хитрым оружием не умел. Неудивительно, что одна из стрел, пущенных молодым,
еще не прошедшим курса молодого бойца легионером вновь угодила именно в
Степана Николаевича Гладышева, вонзившись в его вторую ягодицу.
Опять все начали суматошливо оказывать помощь судье. Гладышев фальцетом
голосил, что это покушение, что он этого так не оставит, требовал немедленно
возбудить уголовное дело и провести расследование, благо большая часть
милицейских следователей приехала в лагерь, а эксперт-криминалист бегал по
стадиону с фотоаппаратом в руках, пытаясь поймать самые эффектные кадры для
стенда "Богатыри Придонья".
Расследовать, разумеется, никто ничего не стал, ягодицы Гладышеву
перевязали, и кровью он не истек, но быть судьей в стрельбе из пистолета
наотрез отказался, мотивируя это тем, что пуля - дура, не ягодицу - лоб
прошибет.
И как в воду глядел: милиционеры оказались никудышными снайперами,
половина из них и в мишень попасть не смогла, но один из них - старшина
Калмыков - удачным выстрелом побил пол-ящика минералки у продавщицы их
кооперативного магазина. Степан Николаевич Гладышев искренне перекрестился,
говоря, что есть на свете Бог, он и отвел руку стрелявшего в другую сторону,
а согласись он, Гладышев, на судейство, лежать ему у ног продавщицы
бездыханным и окровавленным.
Солнце к тому времени уже поднялось, начало припекать, и соревнующиеся
то и дело прикладывались к бутылкам с водой. Видимо, в них была не простая
вода, потому что в выжимании гири преуспел лишь известный римский силач Крат
Силий Многий, поднявший гирю сотни полторы раз.
В перетягивании каната победила дружба. Канат, как водится, лопнул, и
противники дружно извалялись в пыли, после чего разделили очередной бидон
вишневой настойки. Настойка была отменной, но ударяла в голову.
Неудивительно, что в классической греческой борьбе победитель так и не
выявился. В финальном поединке встретились испытанный временем и врагами
Корнелий Юлиан Долабелла и известный всему Бузулуцку старший Участковый
Соловьев. Последний был столь же ловок, сколь неуклюж и силен был его
противник, однако провести победное туше и уложить соперника на лопатки
старшему участковому никак не удавалось. Он прыгал вокруг рослого легионера,
имитировал захваты и уклонения от них, потом остановился и предложил
перевязанному, точно Щорс, но совсем в иных местах, Степану Николаевичу
Гладышеву отдать победу ему. Пока Гладышев препирался со старшим участковым,
римлянин пришел в себя и коварно напал на соперника сзади.
- Хомо хомини люпус эст! - кричал он запальчиво.
- Пусти, гад! Ападе а ме! - кричал, извиваясь в руках соперника,
Соловьев, - Поркус ты! Пусти же! Ты не Долабелла, а настоящий... - и
участковый инспектор удачно переиначил фамилию легионера, сделав ее
нецензурной. - Люпус эст! Волчара позорная!
Легионеры из числа зрителей обидно хохотали. Верный своему вечному
напарнику сержант Семушкин вскочил на ноги, расстегивая кобуру своего
надежного, хотя и изрядно потертого ПМ. На нем повисли сразу с обеих сторон.
- А я не дам Михал Денисыча обижать! - кричал Семушкин. - Чего он, как
голубой, сзади лезет! Слабо ему, козлу римскому, нашего участкового
по-честному завалить?!
Видно было, что наливка подействовала на сержанта не лучшим образом.
Семушкин ругался, мешая русский мат с крылатыми латинскими выражениями,
однако пистолет у него отобрали, а без табельного оружия сержант был не
опаснее наручников, которые на него надели сослуживцы.
Федор Борисович встал из-за главного судейского стола и, заложив руки
за спину, медленно подошел к нарушителю спокойствия. Было в медлительности
начальника районной милиции что-то от сановитой горделивости римских цезарей
и принцепсов. Даже в брезгливо оттопыренной губе чувствовалось нечто
августейшее. Встав перед Семушкиным, он молча оглядел его с растрепанной
головы до все еще елозящих по траве ног. Среди римлян о взаимоотношениях
начальников и подчиненных в стране варваров рассказывались легенды, которым
особо никто не верил. Сейчас римляне воочию наблюдали, как долговязый
сержант Семушкин под хмурым взглядом своего начальника превратился в
испуганного субъекта среднего роста, а при первых словах Федора Борисовича
вообще съежился до лилипутских размеров.
- Права, значит, качаешь? - поинтересовался подполковник. - Решил,
значит, попранную справедливость восстановить?
- Та-а-а-а-варищ подполковник! - заныл сержант, уже не пытаясь
дергаться. - Дак он же сзади... он же... Западло же сзади кидаться!
- А настойку хлебать до ус...ки не западло? - поднял бровь Дыряев. - А
"Макаровым" перед товарищами по спорту махать? А если бы ты кого подстрелил?
Забыл слова великого русского писателя Антона Палыча Чехова? Если в первом
акте, значит, на стенке висит пистолет, то во втором акте обязательно будут
похороны! Значит, так, - принял он решение. - Вернемся из лагеря, поедешь на
кордон к лесничему Дисамову. Будете с ним, значит, браконьеров вместе
ловить. Там свою удаль и покажешь!
- Та-а-а-а-а-аварищ подполковник! - еще громче взвыл Семушкин. - Я ж
хотел, чтобы все по справедливости было!
В толпе обидно засмеялись.
- Да разве это наказание? - пояснил римским легионерам Плиний Кнехт. -
Это, блин, поощрение, а не наказание. Он там с лесничим самогонку будет
жрать до посинения. У Дисамова, блин, самогонка самая крутая в районе! - С
этими словами он повернулся к милиционерам: - Не-е, мужики, у нас в легионе
порядки не в пример круче. Только оступись, тебя бичами так огуляют, что
неделю в постель мочиться будешь. И Юпитер с Юноной не помогут!
- Вам, римлянам, хорошо! - возражали милиционеры. - Только у Дисамова
на хуторе людей неделями не бывает, запросто одичать можно - не зря же его в
Придонье лешим кличут!
То, что недавние сограждане признали его римским полноправным
гражданином, так вдохновило Плиния Кнехта, что он едва не победил в
отжиманиях. Корникулярий Фест одобрительно потрепал Плиния по плохо выбритой
голове.
- Вени, види, вици! - сказал он.
- Служу цезарю! - браво рявкнул Плиний Кнехт. Корникулярий Фест еще раз
потрепал его по голове и объяснил:
- Ты служишь Великому Риму. Цезари же приходят и уходят. Цезарей любят,
но служат стране.
В это же время в тесной комнатке медпункта подполковник Дьтряев, гневно
заломив бровь, вопрошал понурившегося сержанта Семушкина:
- Ты у кого служишь, сержант? Кто тебе сеет... тьфу, черт!., зарплату
платит? Что ты меня, подлец, перед иностранцами позоришь?
И скажи подполковнику Семушкин, что служит он исключительно отечеству,
в то время как подполковники приходят и уходят, что было бы истинной
правдой, заяви Семушкин, что зарплату ему платит государство, а не Федор
Борисович отстегивает от своих щедрот с сумм за проданных кабанчиков и
гусей, то что там римский цезарь, куда ему до милицейских командных высот!
Гнев подполковника был бы равен гневу Юпитера. Сверкнули бы молнии,
загрохотал гром, и сержанту Семушкину пришел бы несомненный и бесславный
конец. Семушкин отлично понимал это и потому только вытягивался пред нервно
расхаживающим по комнатке подполковником, все повторяя:
- Виноват, товарищ подполковник! Понимаю, что оплошал! Больше не
повторится, товарищ подполковник!
Глава двадцатая,
в которой продолжаются Игры,
играется футбольный матч и в чудный вечер на берегу
Дона распеваются славные песни, а Гнею Квину Мусу
снятся хорошие сны
Поборолись, постреляли, пометали диски да копья, с грехом пополам
одолели короткие и длинные дистанции, выяснили сильнейших и хитрейших.
Полный спортивных баталий день подходил к концу. Оставалось еще сыграть
футбольный матч, раздать медали да отпраздновать победы и обмыть, как
говорится, поражения. Но прав, прав был основатель Олимпийского движения
Пьер Кубэртен: важны были не победы, важно было само участие в Играх, ведь
всем известно, что в них всегда побеждает дружба.
Так оно и было до футбольного матча. Спонтанное выступление сержанта
Семушкина было не в счет. Не просто дебоширил ведь, за друга заступался.
В футбольном матче милиционеры твердо рассчитывали на победу. Равных в
Бузулуцком районе им не было, к тому же на воротах у них стоял сухой
вратарь, все тот же Семушкин, который на мяч бросался как лев, а на выходах
ему вообще не было равных: там, где другим надо было выпрыгивать изо всех
сил, Семушкину достаточно было поднять руки.
Римляне правила уже знали и некоторый опыт обращения с мячом имели.
Тренером у них был учитель физкультуры бузулуцкой средней школы Валентин
Крысанов, заядлый трезвенник и фанат мяча и шайбы, который в свои тридцать
пять лет не гнушался погонять мяч или побросать шайбу даже с учениками
младших классов, вступая с ними в порой разгоравшиеся на поле и площадке
споры, за что получил среди учащихся прозвище Жила. А может быть, это
прозвище Валентин заслужил за свою неутомимость на поле и азарт в игре.
Игра только началась, и сразу же стало ясно, что милиционеры напрасно
надеются на победу над иностранной командой. "Скуадра Адзурра" техникой не
блистала, но воля к победе компенсировала технические огрехи игроков. Едва
начался первый тайм, как римляне получили право на штрафной. Муций Невий
мощным ударом со своей половины поля открыл счет, и хваленому Семушкину
пришлось доставать мяч из сетки. Еще через двадцать минут бестолковой, но
азартной беготни по полю юркому и низкорослому дежурному отдела милиции
рыжеволосому Василию Короткову удалось забить ответный мяч. В конце матча
Муций Невий пушечным ударом мяча в голову отправил в нокаут судившего матч
Валентина Крысанова. Игру пришлось прервать, так как другого специалиста не
было. Муций переживал случившееся, словно случайно зарезал родную мать. Его
утешали всей командой, но тут судья очнулся, и через некоторое время матч
продолжился. Удивительное дело, после кратковременной потери сознания
Валентин Крысанов начал бегать значительно медленнее, и это сразу же
сказалось на темпе игры. Казалось, что игроки обеих команд подстраиваются к
потерявшему прыть арбитру. В вялых стычках подковали Гнея Квина Муса, снесли
в районе центрального круга младшего лейтенанта Акимочкина, но первый тайм
закончился все-таки с ничейным результатом.
В начале второго тайма один из римлян не выдержал и схватил мяч руками,
пытаясь занести его в ворота. За ним долго гонялись, пытаясь отнять мяч,
отчего игра приобрела сходство с регби. Наконец мяч отобрали, и Валентин
Крысанов назначил штрафной, который капитан Соловьев мощно забил на середину
Дона. Пока вылавливали мяч, пока его сушили, некоторые игроки освежились
вишневой настойкой. После этого игра потеряла стройность и осмысленность.
Кончилось тем, что Муций Невий мощным ударом забил Семочкину второй мяч. Но
неугомонный Вася Коротков в самом конце забил ответный, и матч закончился
боевой ничьей, к удовольствию римлян и смущению милицейской команды.
Игра закончилась ближе к вечеру, когда над рекой поплыл сизый туман и
хмуро заухали в камышах затона выпи. На спокойной донской воде расходились
многочисленные круги от играющей рыбы, над водой зазвенели, затачивая свои
жала, бесчисленные комары, которые подбадривали друг друга, еще не решаясь
напасть на закончивших состязаться спортсменов, плещущихся вдоль берега с
веселыми возгласами и солеными шутками.
С наступившими сумерками разгорелись меж корпусов пионерлагеря костры,
потянуло дымом и шашлыками, а еще через некоторое время от песчаного берега
тихого Дона донеслась грустная и протяжная песня, в которой тоска легионеров
по утраченной родине переплелась с мечтой бузулуцких милиционеров о
загадочной загранице, которой они никогда в жизни не видели и скорее всего
не увидят, так как каждый из них давал подписку о хранении служебной и
государственной тайны, а следовательно, был невыездной.
Гляжу я на нибо, та и думку гадаю,
чому ж я не сокол, чому ж не летаю.
А был бы я сокол, направился б к югу,
обнять полетел бы я римскага друга.
По мягким голосам было слышно, что поют кацапы, а подпевают им и
римляне, и казаки.
- Ну, что мне с ним делать? - думал вслух начальник районной милиции,
прислушиваясь к песне. - Ох, Семушкин...
- Да выпори ты его, и все дела, - предложил Птолемей Прист.
- Скажешь тоже - выпори! - возразил Федор Борисович. - У нас, Квинтыч,
телесные наказания запрещены. У нас за это по головке не погладят!
Центурион подумал.
- Тогда давай я его выпорю, - снова предложил он. - Моим ликторам
только мигни! И ты чист, я ведь порол, а ты ж и не знал про это!
Гладышев переводил все с тонкой усмешкой на губах.
- Чего щеришься? - обрушился на него начальник милиции. - Это тебе не
бюсты из гипса лепить. Людьми руководить - не лаптем щи хлебать! Тут, как
говорится, семь раз отмерь, один хрен криво получится!
- Так сказать ликторам? - снова спросил Птолемей Прист. - Я от себя
прикажу, все будет нормально. Федор Борисович Дыряев подумал.
- А прикажи! - согласился он неожиданно. - Пусть, стервец, за все свои
грехи ответит. А то выговора ему как гусю речка, отряхнется - и сух!
Птолемей Прист поднялся на ноги, открыл дверь медпункта и зычно позвал
корникулярия Феста. В ожидании корникулярия все молчали, но каждый в это
молчание вкладывал свой тайный смысл.
А над Доном стелился белесый ползучий туман, чавкало в камышах
обнаглевшее сазанье, звенели в высоте, ожидая своего пиршественного часа,
ненасытные комары, и лягушки, словно оперные певцы, уже пробовали голоса,
готовясь к бесконечным ночным ариям. Сияла в небесах полная луна, в далекой
деревушке по ту сторону Дона лениво брехали собаки, и Бог щедро солил
крупной звездной солью потемневшие уже небеса.
Лейтенант милиции Валера Абросимов, окончивший в прошлом году
Астраханскую среднюю школу милиции и направленный в Бузулуцк по
распределению, был влюблен в Леночку Широкову уже полгода. Дважды он делал
ей предложение, но Леночка только смеялась и взаимностью на лейтенантскую
любовь не отвечала. Узнав, что Леночка тайно встречается с итальянским
донжуаном по кличке Челентано, Абросимов почернел от ревности. Сейчас,
перебрав настойки, а может быть, и более крепких напитков, Валера Абросимов
бродил среди корпусов, гневно раздувая черные казачьи усики, и искал Гнея
Квина Муса:
- Где этот итальянский козел? Я ему пасть порву! Мало ему разведенок,
нет, сволота, к порядочным девочкам клинья бьет! Где этот сучок?
Сидящие у костров пожимали плечами и с усмешками смотрели лейтенанту
вслед. Ясный перец, Гнея Квина Муса следовало искать не у костров, а в
Бузулуцке, у дома Широковых. Что ему делать вечером в лагере с амикусами
вдали от той, чьим пылким мираторисом он был.
Но товарищи ошиб...