Сергей Синякин. Бузулуцкие игры
сторінка №4
...суточники", он быстро обрел популярность средибузулукчан, которые уже называли его на римский манер базиликом.
Среди модниц Бузулуцка большую популярность завоевывали котурны -
высокие сапоги с раструбами.
Улицы и кварталы жители Бузулуцка меж собой называли сигиллариями.
Даже пьяницы, собиравшиеся у пивной на втором участке, опасливо
оглядевшись и убедившись, что легионеров поблизости нет, спрашивали друг
друга:
- Ну что, квириты, сообразим на троих?
Некоторые римские слова и выражения прочно входили в лексикон
бузулукчан. Многие называли деньги не иначе как аргентариями, а кошелек -
крименой; девушек романтично начали называть вирджиниями, пьяницы обрели
благозвучное имя бибентисов, а колхозников зачастую называли кампихомами,
соединив латинское название сельскохозяйственных угодий и человека.
Часто можно было услышать, как один бузулукчанин говорит другому, что
не хрена со своими лексами в чужой дом соваться или что ты свои лексы
устанавливаешь, матер туа! Но, пожалуй, это было самым безобидным из
усвоенного жителями Бузулуцка от выходцев из прошлого.
Присутствие римских солдат в городе становилось все более заметным, и
Дыряев все чаще задумывался о возможных последствиях этого невероятного
вторжения и примерял к нему свою будущую судьбу. Будущее тревожило Федора
Борисовича своей неопределенностью, но он успокаивал себя мыслью, что люди
живут и на пенсии, а уж его-то точно дальше гражданки не пошлют и больше
пенсии не дадут. И что было самым приятным - меньшая пенсия ему тоже не
грозила.
И все-таки не хотелось начальнику милиции, чтобы приехавший из области
чин спросил его насмешливо:
- Перед кем спину ломаете, товарищ подполковник? Перед древним Западом
преклоняетесь?
Корникулярий Квинт Курций Фест был не в самом добром расположении духа.
Явно наступали дни, которые никому бы не пришло в голову отметить белым
камешком. Дисциплина в подразделении падала, по утрам уже не все легионеры
появлялись в гимнасии, чтобы укрепить дух и сделать здоровым тело.
Просматривались явные реформатно к худшему.
Экс темпоро требовалось сделать что-то неординарное, как-то встряхнуть
легионеров, оторвать их от засасывания в трясину провинциальной жизни.
Войдя в казармы, корникулярий хмуро огляделся и пробормотал, ни к кому
персонально не обращаясь:
- Превратили казармы в лупанарии!
Да, все внутри в казармах напоминало не воинское помещение, а публичный
дом. Особенно красотками, вырезанными из журналов и любовно развешанными
легионерами на стенах. Висели на этих стенах и нестареющая Джейн Фонда, и
обаятельная Синди Кроуфорд, нашлось на стенах место для Шэрон Стоун и Наташи
Негоды, и множество других менее именитых, но столь же грудастых и
длинноногих див подмигивали легионерам по вечерам: "А ты приобрел себе новый
"Плейбой"?"
Пройдя в каптерку, корникулярий содрал ненавистные штаны, облачился в
доспехи и трижды подряд исполнил римскую строевую песню, от проникновенного
припева которой перехватывало в горле от гордости за империю.
Славлю цезаря! Славлю цезаря!
Славлю смертью своей в бою!
Исполнив песню, корникулярий вытер слезы, снял форму и вновь облачился
в презираемые штаны.
- Вина! - приказал он, и каптерщик торопливо подал чашу.
Корникулярий отпил глоток и выплеснул содержимое в мордастого
хозяйственника.
- Почему вино неразбавленное? За скота меня считаешь?
От промаха каптерщика настроение испортилось еще больше. Квинт Курций
Фест прошелся по казарме.
Общение с местными контрактниками не прошло даром для солдат. Двое
легионеров, сидя за столом, увлеченно играли на пальцах в "тюремное очко".
Этой игре римлян научил Плиний Кнехт. Несмотря на ее примитивность и то, что
шевелить пальцами при разговоре в легионе считалось неприличным, игра
прижилась и получила распространение, хотя корникулярий строго наказывал за
нее легионеров.
Заметив начальство, легионеры немедленно прекратили свои манипуляции,
но поздно - злорадно усмехаясь, Квинт Курций Фест назначил их на уборку
помещения, которая в легионе считалась занятием неблагородным и нудным.
Настроение корникулярия несколько улучшилось, и, отправив еще двоих
провинившихся на очистку Американского пруда от тины, Курций Фест начал
улыбаться.
"Эст модус ин кебус, - думал он. - Я не допущу, чтобы о легионе пошла
мала фама. Плохая молва не делает чести солдату, и если центуриону Присту
эта честь не дорога, то я беспощадной ману буду подобные нарушения
пресекать! Пропила ману!"
Курций Фест был настоящий цивилис Романус, воспитанник легендарного Кая
Валерия Пробста, прославившегося в Парфянских походах; спартанец по духу,
корникулярий не терпел расхлябанности. Была бы его воля, этот гнусный
городок давно бы дрожал при одном только упоминании имени цезаря! По мнению
Курция Феста, центурион был излишне лоялен к жителям Бузулуцка. Его
заигрывания с аборигенами корникулярию не нравились: с точки зрения Феста,
Птолемей Прист вел себя возмутительно. Он явно распустил легион. Виданное ли
дело, чтобы римский воин не провел утренние часы в гимнасии? Виданное ли
дело, чтобы римский воин ссылался на срок
службы и объявлял себя стариком, отправляя вместо себя более молодых
соратников? А эти самовольные уходы за пределы казарм, эти любовницы,
которые своими взглядами раздевают легионеров? Разве таких заставишь дома
сидеть и шерсть прясть?
Хоть и говорят, что де густибус нон эст диспутандум, но с точки зрения
корникулярия ни одна из них не годилась в подруги римскому легионеру.
Смазливы, но не серьезны, смешливы, но не умны. Как тут было не спорить о
вкусах?
И сам центурион увлекся такой красоткой. И увлекся так, что позабыл о
делах легиона! Корникулярий негодующе покачал бритой головой.
Но о вкусах нон эст диспутандум, особенно если это вкусы твоего
начальника. Квинт Курций Фест это понимал. И все-таки раздражение его было
так велико, что, столкнувшись в дверях казармы с праздношатающимися Ромулом
Луцием и Плинием Кнехтом, корникулярий на мгновение потерял дар речи, но тут
же пришел в себя и со злорадством приказал бездельников выпороть.
- За что? - в один голос и с нескрываемым отчаянием, совсем не
подобающим римскому воину, вскричали несчастные.
- Немо пруденс пунит, квиа пеццатум эст, сед не пеццетур! - туманно
сказал корникулярий.
Наказывают не за проступок, а для того, чтобы он не повторялся впредь.
В этом корникулярий уподобился цыгану, который выпорол цыганенка за кражу,
которой тот еще не совершал. Но не объяснять же глупцам, что в их лице Квинт
Курций Фест наказал весь разболтавшийся легион, более того: в их лице он
наказывал и центуриона Птолемея Приста, да будет защитой ему Юпитер!
Глава тринадцатая,
в которой центурион Птолемей Прист
рассуждает о религии, а затем объявляет Клавдии о своем скором отъезде
на Игры, ведутся рассуждения о сущности командированных, а в Бузулуцк
прибывает парткомиссия Царицынского обкома партии
- Странные вы люди, - сказал Птолемей Прист. - С виду нормальные, а
преступникам поклоняетесь!
- Что вы такое говорите, Птолемей Квинтович! - вспыхнула Клавдия.
Они с центурионом Пристом возвращались из церкви, где Клавдия поставила
свечку Богородице, в надежде на ее заступничество. Как говорится, сама не
плошай, а на Бога надейся! Хотелось Клавдии, чтобы и Птолемей с ней остался,
и чтоб Митрофан Николаевич ее вновь к секретарской работе допустил
Совмещение таких противоположных желаний знакомо, пожалуй, всякому.
Народ наш даже по тому случаю очень удачную поговорку сложил. Кстати, на
латыни она совершенно не звучит, поэтому все в Бузулуцке предпочитают
пользоваться русским вариантом. Наиболее удачное литературное воплощение
этой поговорки можно найти в эпиграмме современного бузулуцкого литератора
Марциала Старикова, вступившего совсем недавно в Союз писателей России:
В друзьях своих души не чая,
тайком вынашивает месть.
И наслажденье получая,
он все же рыбку хочет съесть!
Разумеется, что писалось это не о Клавдии, а совсем по другому поводу.
Женщине таких строк не посвящают. Это ведь совершенно естественно для них -
желать всего сразу, причем высшего качества и в необходимых количествах.
Клавочка была всего лишь женщина, поэтому, однажды получив желаемое, она
старалась изо всех сил удержать его.
Слова Птолемея Приста Клавдия восприняла с негодованием:
- Какой еще преступник? Христос с вами, Птолемей Квинтович!
Центурион терпеливо объяснил:
- Кого на кресте распинают, Клавдия? Преступников на кресте распинают.
Раз на крест отправили, значит, сильно провинился человек перед людьми. А
этому еще до распятия кличку дали - Крест. Значит, людей на дороге грабил,
из лупанариев не вылезал. Зачем такому поклоняться? Разве хороших богов
мало? Минерве, вон, молись или Весте...
- Ах, вот вы об чем, Птолемей Квинтович, - успокоилась Клавочка, поняв,
что милый друг просто религиозно неграмотен. - Ну, будет время, мы с вами
потолкуем... - И вдруг встревожилась: - Придешь сегодня? Или опять в своей
казарме порядок наводить будешь?
Птолемей Прист вздохнул.
- Уезжаем мы завтра, - сообщил он печально. - На состязания.
Клавочка даже остановилась.
- Как это - уезжаете? Куда?
- Соревнования будут, - сказал центурион. - Стрельба из лука,
гимнастика, метание копья, бег на разные дистанции. Федор игре особой нас
обещался научить. Футбол называется.
- Это все Митрофан Николаевич придумал! - со слезами догадалась
женщина. - Чтобы ты ко мне не ходил. Ревнует старый пень! Сколько раз он ко
мне со всякими соблазнительными предложениями подкатывался! Пудры
французские дарил! Вот козел лысый!
Клавдия и еще грубее выражалась, нанося непоправимый урон авторитету
партийного руководителя, но центурион успокоил женщину, положив тяжелую руку
на ее хрупкое плечо.
- Нет такого, кто воспрепятствовал бы нашей встрече, - сказал он. - Не
родился еще такой, а если и родился, то долго не проживет!
- Да вас же в "Орленок" повезут, - всхлипывая, догадалась Клавдия. -
Или в который имени Дзержинского... Это ж пятнадцать километров от
Бузулуцка!
Центурион, уже знакомый с бузулуцкими мерами длины и веса, мысленно
перевел километры в стадии. Выходило немалое расстояние, но терпимое.
- Не плачь, - снова сказал он. - Я к тебе ночью буду прибегать!
Последние слова Клавдия оценила по достоинству. В самом деле, много ли
найдется мужчин, которые, целый день прометав копья и просостязавшись с
другими мужчинами в беге и умении махать кулаками, будут способны, а главное
- будут иметь желание отправиться в пятнадцатикилометровый путь, чтобы
встретиться с женщиной, которая жаждет отнюдь не разговоров и бесед при
ясной луне, а под утро отправиться в обратный дорогу, чтобы с первыми
криками петухов уже оказаться в кругу друзей и товарищей?
Тут мне, конечно, могут возразить, что подобный героизм свойственен не
только доблестным римлянам, но и русскому мужчине. Мне, конечно, напомнят
армейские самоволки, когда за ночь дважды - туда и обратно пересекались
обширные местности в зоне пустынь или полупустынь. Не спорю, дорогие
товарищи, но согласитесь и вы, что в таких марш-бросках кроется благородное
и святое безумие, достойное настоящего мужчины.
Пока русская женщина со странным мужским именем Клавдия убивалась из-за
разлуки с центурионом Птолемеем Пристом, комиссия из области уже была на
подступах к Бузулуцку.
Всегда и везде комиссии почему-то формируются из любителей халявы.
Язвенники и сердечники в командировках преображаются - при одном только
намеке на халяву болезни отступают, глаза командированных начинают блестеть,
и в общении с народом командированные становятся значительно мягче и
приветливей, а древний латинский принцип до ут дес, даю, значит, чтоб и ты
сделал, становится понятным без перевода. Автор за свою жизнь не раз
встречал и провожал различного рода комиссии и может смело сказать, что за
обильным столом проблемы решать проще, нежели в кабинете, сама канцелярская
обстановка которого весьма располагает проверяющего к усердию.
Интересно отметить еще одну особенность: командированный более стоек в
условиях командировки, нежели дома. Если дома он падает мордой в салат уже
после второго стакана, то на берегу заманчиво и аппетитно пропахшей
шашлычным дымом реки стойкость и адаптация командированного к спиртному
возрастает до пяти, шести и более стаканов.
Самое удивительное заключается в том, любой командированный способен к
продолжению застолья уже с утра, хотя в домашних условиях этот же человек
поутру не способен оторвать голову от подушки и даже не в состоянии
прильнуть к стакану с живительным рассолом.
Наиболее адаптированы к командировкам жители столицы нашей Родины. Это
и неудивительно - поколение за поколением москвичи адаптировались к роли
командированных; истинные халявщики, они способны на многое. Автор в том
твердо убежден, потому что общался со столичными жителями длительное время.
Впрочем, читатель и сам знает все изложенное. Командированные проникли
во все сферы нашего быта. Дотошными статистиками нашей страны уже
подсчитано, что на каждого работающего в нашей стране приходится три
проверяющих, над которыми также имеются проверяющие, которых в свою очередь
тоже есть кому проверять. Наше общество можно представить как перевернутую
усеченную пирамиду, в которой каста проверяющих и контролеров имеет свою
самоценную и обязательную роль.
Комиссия, направленная в Бузулуцк, была сформирована из проверяющих
халявщиков среднего уровня. Проверяющие такого рода никогда не претендуют на
коньяк и икорно-лососевые разносолы, на ресторанное обслуживание и вывоз
продовольствия из оккупи... прошу прощения - из проверяемых районов. Но свои
права они знают твердо - отсутствие обязательного обеденного стола с
шашлыками и запотевшей водкой они приняли бы за оскорбление, а отмену
вечерних выездов на природу вообще расценили бы как бунт против
государственных устоев.
Возглавлял комиссию Рудольф Константинович Скубатиев. Это был высокий
пожилой мужчина, лицо которого вследствие постоянных выездов на проверки
было в частой сеточке морщинок. Темные подглазники придавали лицу Скубатиева
надменно-страдальческое выражение - казалось, что судьба взвалила на его
плечи все тяжести мира.
Рудольф Константинович относился к тому типу партийных работников,
которые способны в любое время руководить любым предприятием независимо от
его профиля. Послужной список Скубатиева подтверждал это в полной мере. С
тридцатилетнего возраста Скубатиев руководил более чем шестьюдесятью
предприятиями, учреждениями и организациями. Он организовывал производство
мебели на Царицынском деревообрабатывающем комбинате, руководил музеем
изобразительных искусств, спустя полгода увлеченно занимался вопросами
захоронения экологически вредных веществ в НПО "Радон", а еще через год
увлеченно организовывал заготовку шкурок сусликов и тушканчиков, руководил
областным ансамблем казачьей песни и пляски имени Степана Разина, заведовал
канализацией и водопроводом, бился за повышение производительности труда
местного ликеро-водочного завода, руководил комиссией по борьбе с пьянством
и алкоголизмом, и наконец он возглавил контрольно-ревизионную комиссию
обкома партии и понял, что нашел свое место в жизни: здесь он пустил корни,
расцвел справками, указаниями и постановлениями, обжившись до такой степени,
что его уже побаивалось самое высокое областное начальство.
Приезд Рудольфа Константиновича Скубатиева в район соотносился
руководителями этого района со стихийным бедствием малого порядка: пожаром,
наводнением и недостачей в кассе взаимопомощи.
Появившись в любом районе, Скубатиев немедленно завладевал любимой
служебной автомашиной местного первого секретаря, и его передвижения по
местности носили хаотичный и малопредсказуемый характер
Рудольф Константинович являл собой законченный тип сердцееда - он
приставал ко всем появляющимся в поле его зрения женщинам и их отказ в
благосклонности полагал преступлением против системы управления. Нарвавшись
на отказ, Рудольф Константинович откладывал все служебные дела и принимался
плести интриги и строить козни, пока не добивался увольнения или перемещения
предмета своей страсти со значительным понижением.
Растопить лед в его сердце, заставить забыть причиненные глупой, не
понимающей своего счастья женщиной обиды могло только одно - халява!
И чем халявнее было угощение, чем скуднее становились партийные и
общественные кассы, тем добрей и милостивей становился Рудольф
Константинович.
Членов комиссии Скубатиев всегда подбирал сам. На этот раз в комиссию
вошел главный ветеринарный врач области Николай Гордеевич Небабин и
секретарь парткома тракторно-танкового завода Иван Яковлевич Цыцыгуня.
Небабина знала вся область, меткая народная молва называла его не иначе как
Ящуром Цаповичем. За глаза, разумеется. А вот Цыцыгуню почти никто не знал,
хоть и был он представителем гиганта сельской индустрии. Вероятно, это было
следствием секретности, царившей на заводе.
Комиссия прибыла в Бузулуцк во второй половине дня. Митрофан Николаевич
Пригода смотрел в окно и увидел, как из бежевой "волги", которую притащил
"Кировец", сгибаясь, выбирается долговязый Скубатиев. За ним вылез полный,
дородный и чем-то похожий на спокойного племенного быка Николай Гордеевич
Небабин. Цыцыгуня оказался невысоким худощавым старикашкой лет шестидесяти
пяти. Он был в пиджаке, и на пиджаке кругло желтели правительственные
награды, рассмотреть которые невозможно было из-за расстояния.
Прка Скубатиев и Небабин приводили себя в порядок, Цыцыгуня успел
дважды обежать автомашину, переговорить с водителем, достать из салона
солидные коричневые папки и раздать их владельцам. Шустрый был этот
Цыцыгуня, как вирус гриппа. Пригоде он не понравился.
Именно от таких шустрых и деловитых следовало ждать всяческих
неприятностей!
Митрофан Николаевич повернулся к ожидавшему за столом
партийно-хозяйстве иному активу.
- Приехали, - сказал он.
- А Цыцыгуня? - поинтересовался Волкодрало.
- Вон он, твой Цыцыгуня, - едва не сплюнул Пригода. - Шустрый что твой
вибрион!
Глава четырнадцатая,
в которой комиссия из области
приступает к проверке, а также рассуждается о направлениях в
современной живописи и сообщается о музейном периоде жизни
председателя парткомиссии Р. К. Скубатиева
Рудольф Константинович Скубатиев вошел в кабинет первого секретаря с
широко расставленными руками, словно собирался ловить Пригоду.
- Митрофан Николаевич! - Он обнял вставшего ему навстречу первого,
троекратно расцеловал его, прочувствованно похлопывая по спине. - Сколько
лет, дорогой мой, сколько зим! Я уж и забывать стал, как ты выглядишь!
"А я бы тебя столько же не вспоминал!" - с любезной улыбкой подумал
Пригода, в свою очередь охлопывая Скубатиева, как лучшего друга.
Скубатиев за руку поздоровался с каждым районным активистом и
представил членов своей комиссии. С Ящуром Цаповичем все были хорошо
знакомы. Пожимая руку Цыцыгуне, все косились вопросительно на Скубатиева:
смирный? не тяпнет ли?
Обошлось.
Все расселись вокруг стола. Рудольф Константинович достал из кармана
пачку "Краснопресненских", подождал, пока к нему пододвинут массивную
пепельницу, и, прикурив, игриво поинтересовался у Пригоды:
- А Клавдия твоя где? В отпуске? Не рано ли отправил женьчину гулять,
Митрофан Николаич?
Пригода промолчал. Объяснять ничего не хотелось. Короткое объяснение
породило бы лишь сальные намеки, в длинных же легко было запутаться самому.
Вместо ответа Митрофан Николаевич деловито оттопырил нижнюю губу:
- С чего начнем, товарищи?
Скубатиев посмотрел на ветеринара, на шмыгающего сухоньким носом
Цыцыгуню и торопливо сказал:
- С хозяйства, разумеется. Время-то не ждет. Больных животных много?
Пригода уклончиво отозвался:
- Эпизоотию мы, в общем, локализовали... Цыцыгуня согласно закачал
остреньким носом. Ветеринарный врач медленно разлепил полные губы.
- Этхорошо, - сказал он. - Этзамечательно, товарищи руководители!
- В дороге не растрясло? - проявил бережное отношение к областным
кадрам первый секретарь. - Все-таки не шутка, двести верст по бездорожью
отмахали!
- Да, - с достоинством согласился Скубатиев. - Пришлось нам помучиться.
Бездорожье - это наш бич, товарищи!
Пригода хитро и добро прищурился.
- Может, перекусим малость с дороги? - предложил он. - Посмотрим, как
говорится, что нам Бог сегодня дал! Сытый, как говорится, голодного не
разумеет, а сытые друг друга завсегда поймут.
Скубатиев вновь посмотрел на улыбающихся членов комиссии.
- Только, как говорится, на скорую руку, - согласился он. - И работать,
работать, работать! Обком нас сюда не отдыхать направил и не закусывать.
Обком, - поднял он длинный и желтый указательный палец, похожий на церковную
восковую свечу, - послал нас сюда определить перспективы. - Он значительно
оглядел нервно скрипящий стульями партийно-хозяйственный актив. - Определить
перспективы и выяснить степень вашей опасности, так сказать, для соседних
районов.
И так он это сказал, что члены актива нервно переглянулись - а что,
если и в самом деле у них ящур, сибирская чума или, скажем, сап?
- Квид хок ад бовес? - негромко шепнул предисполкома Волкодрало.
К быкам это действительно не имело никакого отношения, и первый
секретарь честно признался в этом:
- Рее ностра агитур!
- Нас? - уже по-русски удивился Иван Акимович. Скубатиев строго глянул
на них.
- Это, товарищи, хорошо, что вы занимаетесь повышением своего духовного
и интеллектуального, так сказать, уровня, - заметил он. - Изучение различных
языков - вещь полезная и нужная. Партия нас всегда призывала, так сказать,
учиться, учиться и еще раз учиться, но она же учит нас не выставлять свои
знания напоказ!
Удовлетворенно оглядев порозовевших от смущения партийных
руководителей, Рудольф Константинович иронично к в то же время уважительно
обратился к первому секретарю:
- Ну, как говорится, ведите нас, товарищ Сусанин!
"Я бы тебя повел! - подумал про себя первый секретарь. - Я бы тебя
действительно завел бы куда-нибудь. Как Сусанин тех поляков! Так бы тебя
заплутал, что ты бы у меня оттуда до полной победы коммунизма не выбрался!"
Любезно улыбаясь, Митрофан Николаевич Пригода поднялся и предложил всем
пройти в стеклянное кафе напротив райкома партии. Официально кафе называлось
"Тихий Дон", но из-за обилия "рыбных дней" местные жители метко обозвали это
предприятие общественного питания "минтайкой".
Разумеется, в связи с приездом высокой областной комиссии кафе в этот
день не работало, минтая в него не завозили, а столы были накрыты на членов
комиссии и партийно-хозяйственный актив - а именно на тринадцать персон.
В кафе Рудольф Скубатиев остановился сразу в фойе, внимательно
разглядывая висящую на стене картину кисти местного художника Степана
Гладышева. Картина называлась "Донские просторы", и изображен был на ней
казачий сотник верхом на лошади, который из-под руки с зажатой в ней
нагайкой вглядывался в бескрайние ковыли Придонья. Сотника Гладышев рисовал
с управляющего четвертым отделением колхоза "Заветы Ильича" Ивана Укустова,
который в районе славился своей нетерпимостью к пьяницам, прогульщикам и
иным злостным нарушителям общественной дисциплины, поэтому завсегдатаи кафе
картину называли "Кого бы выпороть?", а сотник на ней получился как живой -
злой, жилистый, с горящим взглядом, в общем, под стать своему жеребцу из
настоящих дончаков.
Как уже отмечалось, Рудольф Константинович одно время руководил
Царицынским музеем изобразительных искусств, поэтому считал себя знатоком и
ценителем живописи. Прищурив левый глаз, Рудольф Константинович долго и с
разных ракурсов разглядывал картину и даже зачем-то присел на, корточки,
неестественно выворачивая шею, чтобы разглядеть картину снизу.
- Талант, - наконец сказал он, - он, так сказать, везде талант!
Цыцыгуня согласно закивал головой. Голова у него была маленькая и от
частых кивков напоминала поплавок, прыгающий на мелкой донской ряби.
Надо сказать, что Рудольф Константинович в живописи придерживался
принципов социалистического партийного реализма, поэтому картины религиозной
тематики и сомнительных направлений он в бытность директором музея
изобразительных искусств держал в подвальном запаснике. Выставочные залы
радовали народ светлыми и по-партийному ясными сюжетами. В основном картины
иллюстрировали жизнь партии и ее верных руководителей. Иосиф Виссарионович
Сталин в меховом полушубке и валенках оглядывал окрестности Енисея и
прикидывал, как лучше ему навострить лыжи из ссылки и оставить в дураках
цепных псов прогнившего царского режима. Владимир Ильич Ленин ловко
пробирался по льдинам через Финский залив к заветному шалашику в Разливе.
Лазарь Каганович сноровисто забивал первый костыль в будущее полотно
московского метрополитена. Никита Сергеевич Хрущев довольно оглядывал
могучие поросли краснодарской кукурузы. Леонид Ильич Брежнев нес на плече
первую женщину-космонавтку Валентину Терешкову. Юрий Владимирович Андропов
встречал с советского подводного крейсера улыбающегося и довольного Кима
Филби. Справедливости ради надо сказать, что по мере снятия руководителя с
занимаемых постов картины с его изображением также подвергались остракизму и
в дальнейшем перемещались из выставочных залов в подвалы, где мирно
соседствовали с запретными картинами эротического и религиозного содержания.
Помнится, в музее широко была представлена военная тематика.
Хороша была картина художника В. Андреева "Фельдмаршал Паулюс
докладывает Гитлеру о капитуляции Шестой армии". Вид у фельдмаршала был
подавленный, сразу было видно, что фюрер кроет его разными нехорошими
словами, а фельдмаршал переживает, что эти нехорошие слова станут известны
русским генералам. Слева на тарелке лежал кусок прессованного пополам с
отрубями хлеба, справа была немецкая карта со стрелками наступления
советских войск, смыкающимися в котел. На заднем плане сидел
фельдмаршальский адъютант Шмидт, который уже, судя по его виду, писал свои
разоблачительные мемуары.
Неизгладимое впечатление на Рудольфа Константиновича произвело
масштабное полотно царицынского классика А. Кобеля "Пленные немцы идут на
восток". Немцы на картине выглядели откормленными, радовались плену и были
сплошь в очках и пенсне, а на худой конец - при моноклях. Окружившая дорогу
толпа сердобольных русских женщин швыряла в немецкую колонну буханки хлеба,
и, надо это откровенно признать, швыряла метко.
Вот с этим А. Кобелем и его особым художественным видением мира Рудольф
Константинович и погорел так, что ему пришлось уйти из музея. А. Кобель
представил на обсуждение общественности свой очередной художественный опус
"Царицынские тракторостроители у пивного ларька на улице Дегтярева". Не
успели картину внести в каталоги музея, как посыпались нарекания критиков и
общественности. Одни говорили, что тракторостроители не ходят к пивным
киоскам в шевиотовых костюмах. Другие допускали наличие у тракторостроителей
таких костюмов, но не верили, что пиво у киосков пьют ведрами. Третьи
замечали, что советские продавщицы пива крайне редко ходят на работу в
изумрудных колье. Четвертые вообще утверждали, что картина так называемого
народного художника А. Кобеля бросает тень как на тракторостроителей, так и
на работников советской торговли.
Художник презрительно отмалчивался, отстаивая свое право на особое
художественное видение мира, будь оно трижды неладно! Рудольф Константинович
художника в этом поддерживал и, как оказалось, проявил в этом политическую
незрелость и слепоту.
Глаза ему открыла инструкторша из отдела культуры горкома партии. Она
подвела Рудольфа Константиновича к картине и поинтересовалась, чем, по
мнению директора музея, занимаются два тракторостроителя у боковой стенки
пивного киоска. "Нет, вы приглядитесь, приглядитесь!" - горячилась
инструкторша. Рудольф Константинович пригляделся и призвал для объяснений
художника. А. Кобель объяснил, что картины рисует с натуры, а следовательно,
ответственности за действия лично ему неизвестных тракторостроителей нести
не может. Фигуры же у боковой стенки пивного киоска понадобились ему для
сохранения так называемой золотой симметрии, если это понятие что-то говорит
директору музея, а тем более неискушенной в живописи инструкторше.
"Неискушенная в живописи? - взъярилась инструкторша. - Я в жизни видала
такое, что этому пачкуну и не снилось! Но вы только вглядитесь! Где вы такое
видели у царицынских тракторостроителей? Покажите мне хоть одного царицынца
с таким, чего нам этот художник очки втирает? Пусть он честно скажет, где он
такое видел!" А. Кобель высокомерно заявил, что он живописец, а не работник
бюро знакомств. "Нахал!" - сказала инструкторша. "Искательница приключений!"
- парировал художник, негодующе тряся бородкой.
"Фигляр!" - подытожила спор жрица культуры и отправилась писать
докладную записку своему начальству. Результатом перепалки явилось то, что
А. Кобель на долгое время был отлучен от зрителя и прослыл в городе
диссидентом, а Рудольфа Константиновича Скубатиева перебросили на другой
руководящий пост.
Сергей Синякин
"Ты меня, Рудольф, извини, - в порыве откровенности сказал Скубатиеву
третий секретарь обкома, - но тут уж Лидия Марковна права. Она за жизнь
столько видела, шестерых мужьев сменила, горком поштучно перебрала, но уж
если и она возмущается и обвиняет этого художника в приукрашивании
действительности, значит, этот твой А. Кобель действительно переборщил. У
нас, слава Богу, не Африка и не Америка, чтобы такие уродства на всеобщее
обозрение вытаскивать, но уж коли вытащил, то имей адрес, чтобы все это
доказательствами подтвердить!"
Рудольф Константинович отошел от картины Гладышева на несколько шагов и
вновь восхищенно поцокал языком. Митрофан Николаевич Пригода, боясь ненужных
расспросов об авторе картины, который именно сейчас должен был находиться по
пути в пионерлагерь вместе с выходцами из прошлого, торопливо пригласил:
- К столу, к столу, товарищи! Водочка киснет!
Глава пятнадцатая,
в которой повествуется, как влюбился Гней Квин Мус по прозвищу
Челентано, приводятся строки из Вергилия, рассказывается о пионерах
коммерции и рэкета на селе и о неожиданной стычке рэкетиров
с римскими легионерами
Гней Квин Мус по прозвищу Челентано влюбился в самый неподходящий для
того момент. Что ж, Амур шаловлив и не спрашивает, когда ему пускать стрелы
Был ранний вечер, и Гней Квин Мус отправился на северную окраину
Бузулуцка, чтобы попить чаю с молоденькой бухгалтершей из районного
управления потребкооперации. Звали бухгалтершу Ларисой, она была одинокой,
фильм "Блеф" с участием Челентано смотрела пять или шесть раз, а фотографию
импульсивного итальянца повесила в углу под доставшейся от матери иконкой,
отчего обаятельный мошенник оказался в хорошей компании, и можно было
надеяться, что он обязательно исправится.
Так вот, Гней Квин Мус шел к ней домой и предвкушал уже все радости
вечернего чаепития. Он очень хотел быть похожим на героя из бухгалтерских
снов и даже надел на свидание широкополую черную шляпу, которая в
совокупности с солнцезащитными темными очками делала его спортивный прикид
совершенно неотразимым.
Только, пожалуйста, не надо говорить, что Гней Квин Мус опасался
бузулуцких "чигулей" и таким образом замаскировался. Вам уже было сказано,
что дело было вечером, поэтому маскироваться особенной нужды не было. Кроме
того, всем известно, что римские легионеры - народ отчаянный, а Гней Квин
Мус был именно из таких.
Гней шел на свидание, а Леночка Широкова, окончившая школу в прошлом
году, но не выбравшая пока будущую жизненную стезю, стояла у колонки и
наполняла ведра водой
Легионер посмотрел на девушку, и именно в этот момент мучающийся от
безделья бузулуцкий Амур наугад выпустил стрелу. Разумеется, что этой
стрелой римлянин был сражен прямо на месте.
- При-вьет! - сказал легионер, снимая шляпу с обритой головы.
Леночка посмотрела на него, покраснела и опустила взгляд. Надо ли
говорить, что Амур и в этот раз не промахнулся?
- Не сцио вое, - только и смогла пролепетать она по-латыни с милым
акцентом.
- Ах ты, мимоза пудика! - привычно и оттого несколько развязно сказал
Гней Мус, коварно и обольстительно улыбнулся девушке и попытался цепкими
длинными руками измерить тонкую талию мимозы-недотроги.
Не на ту нарвался! Леночка сердито вырвалась.
- А пурис манибус? - издевательски засмеялась она. - А то лезут тут с
грязными руками!
- Пурис, пурис... - Челентано в доказательство показал ладошки. -
Чистые они у меня!
- А совесть? - Улыбка у Леночки была... Гней Мус воленс-неволенс
почувствовал угрызения совести. Ах этот Амур! Сейчас легионера можно было
есть ин крудо, даже не подогревая.
"Каве!" - шепнул Гнею внутренний голос. Но всем известно, что
влюбленный не внемлет рассудку. Вот и Мус забыл обо всем на свете, в том
числе и об обольстительной одинокой бухгалтерше, к которой он шел на чай. От
аморис абундантиа Мус ощутил вдруг небывалый прилив сил, он схватился за
ведра с водой, готовый нести их за предметом своей неожиданно вспыхнувшей
страсти на край Ойкумены, о которой однажды при нем спорили египетские
жрецы. Реальный путь оказался значительнее короче: он закончился у крашенных
коричневой краской ворот, где стоял уже, недобро глядя на легионера, угрюмый
отец Леночки.
При виде его Гней Мус смутился, поставил ведра, с неожиданной для него
учтивостью снял шляпу и очки и некстати вспомнил Вергилия. Казавшиеся ранее
совершенно невинными строки неожиданно поразили бравого легионера
открывшимся тайным смыслом:
Кви легитис флорес эт хуми наскентиа фрага, фригидус, о риэри, фудите
хине, латэт анжуис ин.
Раньше Мус никак не мог понять, почему мальчики, собирающие цветы и
низко стелящуюся землянику, должны убегать только из-за того, что в траве,
по мнению поэта, скрывается холодная змея. Сейчас, ощутив на себе немигающий
взгляд Леночкиного отца, Гней Мус понял, что поэт был прав и у мальчиков,
собирающих цветы, все-таки имеются веские причины для бегства.
Но Гней был воином, и он не побежал. Он с достоинством надел на бритую
голову шляпу, с вежливым нахальством посмотрел во внимательные глаза
Широкова-старшего, изысканно попрощался с девушкой и ее родителем. Широков
долго смотрел вслед удаляющемуся легионеру, покачал головой, поднял ведра и
педагогически цыкнул на дочь, провожающую Гнея Муса задумчивым томным
взглядом:
- Марш в дом! Мне в доме только этого бандита не хватало! Я кому сказал
- марш в дом!
Поздно, батенька, спохватился! Нечего было доченьке пластинки с
песенками Валерия Ободзинского покупать. Что тут говорить, девчонке
восемнадцать лет, а тут "эти глаза напротив". Между прочим, того самого,
"чайного цве-е-ета".
Гней Квин Мус задумчиво брел по улице Рабочей в сторону казарм. Темные
очки он держал в руках, но тем не менее почти не видел дороги. Вроде и не
сумрачно еще было, но Гней Мус дважды едва не упал на ровном месте. Глядя на
него с высоты, бузулуцкий Амур удовлетворенно ухмыльнулся: цель была
поражена на зависть доблестным ракетчикам ПВО.
Было самое начало странного периода жизни советских людей, когда
одуревший от кавказских минеральных вод последний генсек страны Михаил
Горбачев решил, что надо постепенно переходить к многоукладной экономике, и
разрешил всем свободно торговать. Первой на почин главного коммуниста страны
ответила единым порывом молодая комсомольская поросль, славным трудом
отвечавшая не на один почин старших товарищей. В гражданскую войну
комсомольцы бились на всех фронтах и порвали-таки кольцо, сдавившее
смертельной удавкой молодую советскую республику. Комсомольцы строили
города, осваивали Сибирь и Черные степи, рвались в стратосферу и космос,
поднимали на немыслимые высоты советскую науку, плечом к плечу отстояли
страну от немецко-фашистских захватчиков. Но шло время, мельчали старшие
товарищи, все мельче и обыденный становились их лозунги, от студенческих
строительных отрядов и строительства БАМа комсомольцы пришли наконец к
освоению такого нелегкого ремесла, как торговля. Дружно ответили они на
призыв генсека шеренгами торговых киосков вдоль MHOI счисленных улиц городов
и поселков Союза. В этих киосках они начали продавать "Сникерсы", "Марсы",
импортные рулеты и крекеры, презервативы и, конечно же, водку всех сортов и
марок. Одним из комсомольцев, откликнувшихся на призыв старших товарищей из
Центрального Комитета партии, оказался бывший второй секретарь Бузулуцкого
райкома комсомола Владимир Богунов, которого все комсомольцы и молодежь
Бузулуцка иначе как Вованом и не называли. Свято исполняя заветы старших
товарищей, Вован получил в Сбербанке кредиты, на которые установил в
Бузулуцке пять киосков, которые он гордо именовал торговыми павильонами.
Киоски эти торговали все тем же иностранным ширпотребом, ассортимент
которого Вован по некоторому размышлению дополнил крупами и растительными
маслами отечественного производства. Торговля шла неплохо, Вован быстро
прикупил на прибыль подержанный, но все еще роскошно выглядевший "форд",
поражавший бузулукчан внешним видом и непривычным блеском. Можно сказать,
что на некоторое время Вовановский "форд" стал одной из
достопримечательностей Бузулуцка.
Дарованная генсеком свобода накопления капитала породила с тем и
обратную сторону медали: в обществе появились те, кто умом и усердием не был
обременен, но хотел все и по возможности сразу. Эти в большинстве своем
молодые и прекрасно развитые физически люди в самые короткие сроки заняли в
обществе свою экологическую нишу. Как уже говорилось, умом они обременены не
были, но настроены были решительно, и каждый из них мечтал иметь иномарку не
хуже, а лучше той, на которой разъезжал бывший комсомольский лидер
Бузулуцка. Люди этой категории близки по своей природе к шакалам, лучше
всего они себя чувствуют в стае. Права древняя пословица: вместе и батьку
бить веселее!
В этот несчастный для них вечер группа молодых и ретивых вымогателей
приехала в Бузулуцк из отстоящего от него на пятьдесят километров
Витютинска, чтобы малость пощипать откормленного и беспечного гусака,
которым они считали Владимира Богунова. В отличие от областных вымогателей,
уже пересевших на последние модели "жигулей", провинциальные рэкетиры
прибыли в Бузулуцк на мотоциклах "Ява". Были они, несмотря на жару, в
кожаных черных куртках, а некоторые и в кожаных же штанах.
Разомлевший от своей влюбленности Гней Квин Мус как раз пил ледяную
пепси-колу, которой его угощал Вован. Как бывший комсомольский лидер Вован
сразу понял все прелести дружбы с римскими легионерами и при встрече всегда
снабжал их резиново-техническими изделиями для безопасного секса или угощал
прохладительными напитками. Прохладительные напитки нравились всем, но к
резиново-техническим изделиям легионеры некоторое время питали стойкую
неприязнь. "Да разве можно живородящее семя на ветер бросать? - недоумевали
легионеры. - Будет так, как Юпитер захочет!"
Гней Квин Мус пил у дверей в киоск ледяную пепси-колу, когда один из
приехавших джентльменов удачи попытался плечом оттеснить его в сторону. С
таким же успехом он мог попытаться отодвинуть быка Миколая Второго в период
любовного гона на выгоне колхоза "Третья реконструкция".
- Братила! - неприветливо сказал приезжий. - Много места занимаешь.
Спорим, я в тебя ножиком ткну и не промажу?
Гней Квин Мус вопросительно глянул на побледневшего Вована. Тот уже был
наслышан о местном Береговом братстве и, конечно же, понял, кто нему
пожаловал.
- Ты меня не понял, козел? - уже угрожающе сказал приехавший и достал
выкидной нож. Раздался щелчок, и блеснуло лезвие. Лучше бы он этого не
делал! Кто такой козел, Гней Квин Мус уже знал, и это словосочетание в
совокупности с опасно блеснувшим лезвием говорило об угрозе.
- Дульче эст дезипере ин локо! - довольно сказал Гней Квин Мус,
доставая из-под куртки свой верный испытанный меч.
Что ж, место точно было неплохим, и Гней совсем уж было собрался
предаться отрадному безумию, но выяснилось, что его неласковый собеседник к
этому совершенно не готов. Лезвие в его руке тут же погасло, рэкетир
попятился.
- Ты что, мужик? Ты охренел? Убери ножик! - Он попятился дальше и вдруг
заорал: - Котя! Котя! Тут придурок с мясарем! Он меня сейчас насквозь
проткнет!
Грузный топот послышался сразу с обеих сторон. Рэкетир победно и хищно
улыбнулся, но уже через несколько секунд выяснилось, что он радовался зря.
От мотоциклов подбежали трое его приятелей, но от Дома культуры вывалилась
целая орава римских легионеров, при виде которых побледнела вся витютинская
четверка.
- Ша, мужики! - заорал один, который, судя по всему, был старшим. - Не
гоните волну!
Поздно. Волна смяла витютинских храбрецов, закружила их и отхлынула,
оставив на дороге три изрядно покореженные "Явы" и четыре стонущих тела.
- Хорош! - простонал Котя, натягивая на плечо рукав порванной куртки. -
Хорош, мы все усосали!
- Вокс попули! - сказал Гней, принимая от сияющего Вована открытую
банку пепси. - Вокс попули, вокс дей!
Кто ж с этим будет спорить? Глас народа действительно глас божий.
- Это что - твоя крыша? - поинтересовался Котя.
- А то! - ответствовал Вован, любезно открывая победителю банки с
напитками.
- Че, предупредить нельзя было? - Котя встал. - Мы бы поняли, шиза еще
не накрыла!
- Да я не успел, - скромно объяснил Вован. Котя печально склонился над
мотоциклом.
- "Рогатого" поуродовали, - с горечью сказал он. - Откуда они? С
Поворино?
- А то! - снова сказал Вован.
Мотоциклы не сразу, но завелись. Неудачливые вымогатели долго
рассаживались по машинам. Наконец, в треске и чаде, мотоциклы рванули по
дороге. Один из рэкетиров обернулся и что-то прокричал, показывая легионерам
кулак, но тяжелая рука товарища заставила его умолкнуть.
- Вовремя вы! - сказал Вован. - Я уж думал, они меня сейчас до носков
разденут!
- Сублата кауза, толлитур морбус! - глотнув соку, философски сказал
Гней Квин Мус.
И опять он был прав. Болезнь действительно проходит с устранением
породивших ее причин.
Глава шестнадцатая,
в которой римский легион с милиционерами уезжает в пионерский
лагерь имени Дзержинского, а областная комиссия продолжает
работать в кафе "Тихий Дон"
Немало найдется людей, видевших, как уезжают из деревень и
провинциальных городков стройотрядовцы. Сезон завершен, коровники и
зернотоки возведены, и в автобус садятся уже не мальчики, но мужчины. Как их
провожает женская половина провинциального поселка! Утирая слезы и распухшие
носы, она их провожает, в то время как мужская половина тайно ликует. Если
ты видел, как покидают райцентры стройотрядовцы, а тем более сам был
стройотрядовцем, читатель, ты освободишь меня от необходимости описывать
отъезд легионеров в лагерь имени Ф. Э. Дзержинского.
Замечу только, что впереди колонны вместо мотоцикла рядового гаишника
шла бежевая "волга" начальника районной милиции. По случаю спортивного
праздника в багажнике автомашины позвякивала тара, сам Федор Борисович
Дыряев сидел на переднем пассажирском сиденье в спортивном костюме, тесно
облегающем его отнюдь не спортивную фигуру. Впрочем, и его подчиненные
выделялись среди спортивно подтянутых римских легионеров или выпирающими
животами, или излишней для их возраста худобой.
Старший участковый Соловьев занимался погрузкой в автобус объемистых
кастрюль, из которых остро и заманчиво пахло маринованным лучком и будущим
шашлыком. Кому как не Соловьеву следовало доверить заготовку провианта для
будущих рекордсменов ристалища и утешительных обедов для побежденных? Все
участники свято придерживались древнего принципа, окончательно
сформулированного основателем олимпийского движения Кубэртеном: важна не
победа, важно участие. Получив ответственное задание и открыв для себя
перспективу, Соловьев делал все возможное и невозможное для досрочного
получения майорских погонов.
Федор Борисович с тревогой поглядывал на часы. Отъезд затягивался.
Областная комиссия морила червячка в кафе "Тихий Дон" уже второй час, и
только искусство тамады в лице Митрофана Николаевича Пригоды не давало
членам комиссии бесконтрольно расползтись по Бузулуцку. Но рано или поздно
областные ревизоры могли возжелать освежиться, а дорога к Дону пролегала как
раз мимо спортивного зала школы, где готовились к отправлению легионеры.
Подполковника радовала предусмотрительность первого секретаря, который
всех возможных информаторов комиссии из советско-партийного аппарата
направил в дальние хозяйства для осуществления контроля за проводимыми
сельскохозяйственными работами. Для школьных интеллигентов силами районо был
организован открытый урок в Тростяновской восьмилетней школе, потенциальные
предатели из медицинского персонала отправились проводить профилактические
прививки пенсионерам в Алимо-Любимовку, а неблагонадежные торговые работники
выехали проводить день торговли в совхоз "Реконструкция".
Однако поторопиться с отъездом все-таки следовало, поэтому Дыряев
обрадовался, когда старший участковый доложил ему, что погрузка продуктов и
необходимого инвентаря закончена.
Подполковник вылез из автомашины, оглядел выстроившихся у автобусов
милиционеров и легионеров и с досадой отметил, что по части выправки и
молодецкой стати милиционеры заметно уступают иностранцам. "Мало я их гоняю,
- подумал начальник милиции. - Хромает у нас физическая подготовка. Пожестче
мне надо быть с моими оглоедами, ишь разъелись на колхозных харчах!"
Пригода выделил три львовских автобуса и один "Икарус". Личный состав
был готов занять свои места.
У забора толпой стояли опечаленные женщины. Центурион Птолемей Прист о
чем-то разговаривал со своей бузулуцкой пассией. Он перемежал родную речь
русскими словами, а недостаток в словах восполнял выразительностью жестов.
Клавдия от него не отставала.
В толпе провожающих Федор Борисович заметил Леночку Широкову. "Это кого
ж она-то провожает? - заинтересовался подполковник. - Из наших кого или из
Птолемеевских бойцов?" Проводив печальный взгляд девушки, начальник милиции
усмехнулся: "Бедная ты овечка! Да разве можно в такого волка влюбляться?
Узнает отец, он же тебя из дому не выпустит, и правильно сделает. Была бы у
меня дочь, я бы никогда не позволил ей голову потерять от этого Челентано!"
Посреди тоскующей женской толпы одиноким и унылым гусаком стоял
заместитель начальника милиции. Подполковник простился с ним холодным
кивком, приподнял подбородок - не робей, парень, не на всю жизнь уезжаем!
- По машинам! - скомандовал он. Так в приснопамятные двадцатые годы его
дед, командовавший белой сотней и награжденный впоследствии орденом Боевого
Красного Знамени, командовал:
- По коням!
Подойдя к центуриону, подполковник Дыряев вежливо и не без лукавства
поздоровался с грустной женщиной и обратился к командиру будущих соперников:
- Прошу в машину, Птолемей Пристович!
К тому времени гулянка в кафе "Тихий Дон" набирала свои обороты. С
каждой новой стопкой правила приличия становились чем-то вроде заповедей
Господних - где-то изложены, да не про нас. Шеренга пустых бутылок у кассы
становилась все длиннее, а паузы между стопками - все короче. Уже были
произнесены дежурные тосты и здравицы областным руководителям и Центральному
Комитету, уже Скубатиев пожелал району успехов в выполнении решений
очередного Пленума и планов по зерновым и мясу, немало было выпито за
любовь, мир во всем мире и чистое небо над головой. В кафе забушевало
подобно степному пожару веселье, оно постепенно набирало обороты, и рычала
принесенная кем-то из партактива гармонь, и председатель ассоциации
товаропроизводителей Бузулуцка, выбивая чечетку каблуками остроносых
австрийских туфель, залихватски голосил:
Вышла девушка на реку,
Увидала в речке грека,
Грека стал краснее рака,
Повернулся к девке...
И это была частушечка из самых приличных, потому что все остальные
можно было воспроизвести печатно примерно в следующем виде:
На... ты......,
...... бедовой?
...... звездою!
Рудольф Константинович не пьянел. Только лицо его багровело и глаза
становились уже. Вскоре Скубатиев стал похож на китайского медного божка,
восседающего в распустившемся лотосе. От выпитого морщинки на его лице
разгладились, и весь облик Рудольфа Константиновича стал умиротворенным,
словно он готовился сфотографироваться у переходящего Красного Знамени. Со
стороны можно было даже подумать, что умудренный житейским опытом патриарх
многочисленного семейства снисходительно наблюдает за невинными шалостями
своих домочадцев.
Запыхавшегося товаропроизводителя сменил начальник передвижной
механизированной колонны, веселый от того, что в свете новых решений партии
ему удалось открыть на территории мехколонны три самостоятельных
кооператива. Председатель ассоциации подошел к Пригоде, на ходу вытирая
лысину большим цветастым платком, и тревожно спросил:
...