Владимир Савченко. Черные звезды
страница №2
...1 июля. Сегодня прочитал великолепную космогоническую гипотезу Тураеваи хожу под ее впечатлением. Это не гипотеза, а научная поэма об умирающих
"черных звездах".
Мы видим в небе светящиеся миры, красивые и головокружительно далекие.
Но не видим мы гораздо больше, чем видим. Непрерывный миллионолетний ядерный
взрыв вот что такое звезда. И этот взрыв ее истощает. Звезды сжимаются,
атомы внутри них спрессовываются, ядра соединяются друг с другом и выделяют
еще большую энергию. Так получается ослепительно белая сверхплотная звезда
белый "карлик".
Звезда выделяет огромную энергию, говорится в гипотезе, но известно,
что чем больше энергии выделяет система, тем устойчивее, прочнее она
становится, тем плотнее и прочнее становится угасающий "карлик". В
пространстве Вселенной есть немало умерших звезд огромных холодных солнц из
ядерного вещества. Может быть, они дальше ближайших видимых звезд, а
возможно, и ближе ведь мы их не видим.
А мы собираемся получить в нашей лаборатории кусочек умершей звезды...
Да дело даже не в звездах; ведь это будет идеальный новый материал
сверхпрочное, сверхинертное вещество ядерного века. Атомные реакторы,
сделанные из нейтрида, будут не бетонными громадинами, а размером с
обыкновенный бензиновый мотор. Ракеты из нейтрида смогут садиться прямо на
поверхность Солнца, потому что 6000 градусов для нейтрида это прохладно
Резцом из нейтрида можно будет резать, как масло, любой самый твердый
металл. Тонкая броня из нейтрида сможет выдержать даже атомный взрыв... Танк
из нейтрида проникнет на сотни и тысячи километров в глубь Земли, ибо
высокие температуры и давления ему не страшны... Уф-ф!
Большинство фантастически дерзких, хотя и чрезвычайно нужных
человечеству проектов всегда упиралось в проблему идеального материала.
Инженеры с сожалением откладывали осуществление проектов на неопределенное
будущее; фантасты наскоро сочиняли какой-нибудь спирольдит", наделяли его
нужным свойством, строили из него ракету или подземный танк и, населив
своими героями, отправляли в далекое путешествие.
А мы не будем путешествовать, мы будем делать этот материал! И пусть
личности, которые попытаются утверждать, что это скучно и неувлекательно,
лучше не попадаются мне на глаза.
Сегодня Иван Гаврилович появился в лаборатории прямо с аэродрома.
Москва утвердила тему. Начинаем!..
25 июля. "Которые здесь научные проблемы? храбро сказал Яшка Якин,
узнав, что нашу тему утвердили. Подать их сюда, мы их решать будем!"
Проблем много, но увы! они почти все отнюдь не научные, а все больше
такие, о которых в институтских курсах не сказано ни полслова. Коротко все
эти проблемы можно обозначить двумя словами: "Экспериментальные мастерские".
Дело в том, что для новых опытов нам, конечно же, нужно немалое
количество новых уникальных приборов и приспособлений таких, которые не
выпишешь со склада и не купишь в магазине, а которые нужно придумать,
рассчитать, сконструировать и изготовить самим. Можно придумать прибор когда
нужно, это не проблема; можно рассчитать и спроектировать его это тоже не
проблема; можно изготовить чертежи. Но потом нужно, чтобы прибор изготовили,
и как можно быстрее изготовили вот это и есть проблема!
Короче говоря, целыми днями приходится бегать то в стеклодувку, то в
слесарку, то в механическую, то в столярку, то в бюро приборов
договариваться, просить, проталкивать заказ, уговаривать, доказывать,
спорить... Сначала все идет гладко: вежливые и обходительные мастера
принимают заказ, кивают головой, обещают сделать к сроку; некоторые тут же,
при мне, поручают работу таким-то рабочим ("Вот с них будете спрашивать,
товарищ"). А когда в нужный срок приходишь за готовыми деталями, то с ужасом
обнаруживаешь, что принесенные тобой материалы и заготовки аккуратно сложены
где-нибудь в углу, на верстаке или под столом и прикрыты сверху чужими
чертежами. Или в лучшем случае только начали работу. И снова вежливые и
обходительные объяснения причин. Сколько людей, столько же и убедительных
причин.
А ты на них крепче нажимай, за горло бери, посоветовал мне Сердюк,
когда я как-то поделился с ним своими печалями.
Но "за горло брать" я еще не умею. Даже поругаться как следует не умею.
А когда человек ругается заикаясь и дрожащим голосом, это не производит
должного впечатления.
8 августа. Удивительный человек Иван Гаврилович! Видел я немало
профессоров, или кандидатов каких-нибудь наук, или просто инженеров, игрой
случая вознесенных на должности начальников больших лабораторий, которые
вели себя совсем не так. Они сидели за письменным столом, давали руководящие
указания, или картинно мыслили, или созывали совещания сотрудников и
излагали им свои идеи для исполнения. И единственным научным прибором на их
столе был телефон...
А этот работает не только головой, но и руками! И еще как: два дня
устанавливал новые приборы и приспособления в мезонаторе, сам паял и
перепаивал схемы, что-то слесарил. Все новые приборы, что появляются в
лаборатории, он сам тщательно осматривает и настраивает. Мезонатор и все
устройства для измерений знает великолепно, до последнего винтика.
А вчера мы втроем: Голуб, Сердюк и я сгружали с машин и устанавливали в
зале десятипудовые части масс-спектрографа. Молодец, ей-ей!
22 августа. Первые опыты первые разочарования... Неделю назад с
волнением в душе сделали первое облучение. Все собрались у пульта и в
торжественном молчании смотрели, как Иван Гаврилович серьезный, в белом
халате, с трубочкой дозиметра радиоактивности на груди включал мезонатор.
Неугомонный Яшка шепнул мне: "Обстановочка... Впору молебен...", но даже
Оксана не прыснула, а покосилась на него строго.
Вот в перископе возник лучик отрицательных мезонов этих осколков
атомных ядер. Голуб поднялся на мостик, взялся за рукояти дистанционных
манипуляторов, попробовал: тросики, уходившие вместе с трехметровыми
подвижными штангами в бетон, точно и мягко передавали все движения его
кистей на стальные пальцы в камере. Мы, стоя внизу, увидели в раструбе
перископа, как стальные пальцы подвели под мезонный луч фарфоровую ванночку
с кусочком олова. Потом Голуб спустился с мостика, посмотрел в перископ:
Свет мешает. Затемните лабораторию...
Оксана задернула шторы, стало сумеречно. Мы, стараясь одновременно и не
мешать Голубу, который настраивал луч, и посмотреть в перископ, столпились у
раструба. Призмы передавали из камеры свечение (в середине синее, по краям
оранжевое), и оно странно освещало наши лица. Было тихо, только сдержанно
гудели трансформаторы, негромко перестукивали вакуум-насосы, да еще Сердюк
сопел возле моего уха.
Так прошло минут десять.
Внезапно кусочек олова шевельнулся и все мы шевельнулись и расплылся по
ванночке в голубоватую лужицу. Оксана, устроившаяся сзади на стуле, сказала:
"0й!" и едва не свалилась на меня.
Расплавился! вздохнул Голуб.
Вот это облучение!..
Больше ничего не произошло. Олово продержали под пучком мезонов два
часа, потом извлекли из камеры. Оно стало сильно радиоактивным и выделяло
такое тепло, что не могло застыть.
Вот и все. В сущности, почему я был уверен, что это произойдет с
первого раза? Сто элементов, тысячи изотопов, множество режимов облучения...
Кажется, я просто излишне распалил свое воображение.
12 сентября. Облучили уже с десяток образцов: олово, железо, никель,
серебро и многое другое. И все они стали радиоактивными. Пока нет даже тех
устойчивых атомов с повышенным количеством нейтронов в ядре, которые
получались раньше.
А вокруг... вокруг кончается великолепное южное лето. Из лаборатории
нам видны усыпанные купающимися желтые пляжи на излучине Днепра и на
островах. Облучения обычно затягиваются до позднего вечера, и мы
возвращаемся к себе в общежитие под крупными, яркими звездами в
бархатно-черном небе. В парке тихо шелестит листва и смеются влюбленные. На
главных аллеях парами ходят черноволосые и круглолицые девушки, которых
некому провожать домой.
Яшка смотрит им вслед и трагически вздыхает:
Вот так проходит жизнь...
Единственная радость жизни это замечательно вкусные и дешевые яблоки,
которые продают на каждом углу. Мы их едим целыми днями.
19 сентября. Закрыв глаза, представляю себе, как это может получиться.
Я работаю у мезонатора; под голубым пучком мезонов кубик из облучаемого
металла. И вот металл начинает уплотняться, оседать, медленно, еле заметно
для глаз. Под мезонными лучами он тает, как лед, исчезает из ванночки, и
вместо него на белом фарфоре остается небольшое пятнышко нейтрид!
Интересно, какого цвета будет нейтрид?
7 октября. Уже октябрь, желто-красный украинский октябрь. Чистый,
звонкий воздух. Повсюду на деревьях, на крышах домов, под ногами листья:
желто-зеленые, коричневые, медвяные. Голубое небо, теплое солнце. Хорошо!
А мы ставим опыты. Облучили почти половину элементов из менделеевской
таблицы. Несколько дней назад получили из кремния устойчивые,
нерадиоактивные атомы магния и натрия. В них на один и на два нейтрона
больше, чем положено от природы. Хоть маленькая, но победа!
Мы с Яшкой занимаемся анализами образцов после облучения: я
масс-спектрографическим, он радиохимическим. Это в наших опытах самая
кропотливая работа.
Голуб хитрый жук! сказал мне Яшка. Нарочно раззадорил нас, чтобы мы
работали, как ишаки.
А ты работай не как ишак, а как инженер! ответил я ему.
26 октября. Облучаем, снимаем анализы и облучаем. Устойчивые атомы
магния и натрия, когда мы их еще раз облучили мезонами, тоже стали
радиоактивными.
Отрицательные мезоны, попадая в ядро, слишком возбуждают его, и оно
становится радиоактивным. Вот в чем беда.
24 ноября. На улице слякотная погода. Дожди сменяются туманами. Лужи
под ногами сменяются жидкой грязью. Словом, не погода, а насморк.
В лаборатории тоже как-то смутно. Когда исследования не ладятся, люди
начинают сомневаться в самых очевидных вещах; они перестают доверять своим и
чужим знаниям, перестают доверять друг другу и даже начинают сомневаться в
справедливости законов физики... Последние недели Иван Гаврилович что-то
нервничает, придирается к малейшим неточностям и заставляет переделывать
опыты по нескольку раз.
Облучили все вещества таблицы Менделеева, кроме радиоактивных
элементов, облучать которые нет смысла: они и без того неустойчивы.
Становится скучно. В лаборатории все, даже Голуб, как-то избегают
употреблять слово "нейтрид".
СКЕПТИКИ ТОРЖЕСТВУЮТ
30 ноября. Пожалуй, вся беда в том, что мезоны, которыми мы облучаем,
имеют слишком большую скорость. Они врезаются в ядро, как бомба, и, конечно
же, сильно возбуждают его. А нам нужно ухитриться, чтобы и обеззарядить
ядро, освободив его от электронов, и в то же время не возбудить. Значит,
следует тормозить мезоны встречным электрическим полем и до предела
уменьшать их скорость.
Ну-ка, посмотрим это в цифрах...
13 декабря. Показал свои расчеты Ивану Гавриловичу. Он согласился со
мной. Значит, и я могу! Итак, переходим на замедленные мезоны. Жаль только,
что мезонатор не приспособлен для регулирования скорости мезонов не
предусмотрели в свое время...
25 декабря. Попробовали, насколько возможно, замедлить мезонный пучок.
Облучили свинец. Увы! Ничего особенного не получилось. Свинец стал
слаборадиоактивным несколько слабее, чем при сильных облучениях быстрыми
мезонами, и только.
Нет, все-таки нужно поставить в камере тормозящее устройство. Это
несложно: что-то вроде управляющей сетки в электронной лампе.
Сегодня Якин высказал мысль:
Послушай, а может, мальчика-то и не было?
Какого мальчика? не понял я. О чем ты?
О нейтриде, который мы, кажется, не получим. И вообще, не пора ли
кончать? Собственно, в истории науки уже не раз бывало, что исследователи
переставали верить очевидным фактам, если эти факты опровергали выдуманную
ими теорию. Никогда ничего хорошего из этого не получалось... За полгода мы,
в сущности, ничего нового не получили ничего такого, что приблизило бы нас к
этому самому нейтриду. Понимаешь?
Как ничего? А вот смотри, кривые спада радиации!
Я не нашелся сразу, что ему возразить, и стал показывать те кривые
спада радиоактивности при замедленной скорости мезонов, которые только что
рассчитал и нарисовал.
Яшка небрежно скользнул по ним глазами и вздохнул;
Эх, милай!.. Природу на кривой не объедешь. Даже если она нарисована на
миллиметровке. Полгода работы, сотни опытов, сотни анализов и никаких
результатов! Понимаешь? Уж видно, чего нет, того не будет... Факты против
нейтрида! Понимаешь?
Сзади кто-то негромко кашлянул. Мы обернулись. Голуб стоял совсем
рядом, возле пульта, и смотрел на нас сквозь дым своей папиросы. Яшка густо
покраснел (и я, кажется, тоже).
Иван Гаврилович помолчал и сказал:
Эксперименты, молодой человек, это еще не факты. Чтобы они стали
непреложными фактами, их нужно уметь поставить... и отвернулся.
Ох, как неловко все это получилось!
15 января. Вот и Новый год прошел. На улице снег и даже мороз. В
лаборатории, правда, снега нет, но холод почти такой же собачий, как и на
улице. Во-первых, потому, что эта чертова стеклянная стена не оклеена и от
нее отчаянно дует. Во-вторых, потому, что не работает мезонатор: когда он
работал, то те сотни киловатт, которые он потребляет от силовой сети,
выделялись в лаборатории в виде тепла, и было хорошо. Теперь он не включен.
Наша горница с богом не спорится! смеется Иван Гаврилович и потирает
посиневшие руки.
А не работает мезонатор вот почему: мы с Сердюком ставим в камере
тормозящие электроды, чтобы получить медленные мезоны. Работа, как у
печников, только несколько хуже. Сперва пытались установить пластины
электродов "механическими пальцами", с помощью манипуляторов. "Не прикладая
рук", как выразился Якин. Ничего не вышло. Тогда плюнули, разломали бетонную
стену и полезли в камеру. Работы там всего на три-четыре дня, но беда в том,
что от многократных облучений бетон внутри камеры стал радиоактивным, И,
хоть мы и работаем в защитных скафандрах, находиться в камере можно не
больше часа, да еще потом по медицинским нормам полагается день отдыхать
дома, Нужно, чтобы организм успевал справиться с той радиацией, которую мы
впитываем за час, иначе возникнет лучевая болезнь.
Мы не прочь поработать бы и больше: в сущности, ведь эти медицинские
нормы взяты с большим запасом; но Иван Гаврилович после часа работы
неумолимо изгоняет нас из камеры, а затем и из лаборатории. Так и
ковыряемся: час работаем, день отдыхаем. Темпы!
Яшка сперва работал с нами, потом стал отлынивать. С утра зайдет в
лабораторию, покрутится немного и уходит в библиотеку "повышать свой научный
уровень". Видно, нервы не выдержали боится облучиться. Да и не верит он уже
в эти опыты... Что ж, заставить его мы не можем, пусть работает, "не
прикладая рук".
После того разговора они с Голубом делают вид, что не замечают друг
друга.
2 февраля. Боже, почти месяц возимся с этой проклятой камерой! Сколько
опытов можно было бы сделать за это время! Вот что значит не предусмотреть
эти электроды вовремя.
Интересно: прав я или не прав? Верный это выход медленные мезоны или
нет? В теории как будто "да", а вот как будет на опыте?
22 февраля. Уф-ф! Наконец закончили: установила пластины, замуровали
стенку камеры. Вы хотели бы завтра же, немедля, приступить к облучениям,
Николай Самойлов? Как бы не так!
Теперь пять дней будем откачивать воздух из камеры, пока вакуум снова
не поднимется до десять в минус двенадцатой степени миллиметра ртутного
столба. Фантастический, непревзойденный вакуум должен получиться.
1 марта. Сердюк посмотрел на приборы, небрежно кивнул: "Имеем лучший
вакуум в мире..."
Итак, все отлажено, подогнано. Пучок мезонов можно затормозить и даже
остановить совсем голубой лучик расплывается и превращается в прозрачное
облачко. Ну, теперь уж вплотную приступаем к облучениям.
2 марта. Болит голова. Уже половина второго ночи, нужно ложиться спать.
Не засну...
Яшка не зря сидел в библиотеке целыми днями. Высидел, черт, выискал,
что надо... Впрочем, при чем здесь Яшка?
Сегодня в десять часов только что включили мезонатор он подошел и с
безразличным видом (дескать, я был прав, но, видите, не злорадствую) положил
передо мной на стол журнал, открытый посередине. Это был январский номер
"Физикал ревью" (американское физическое обозрение). Я стал разбирать
заголовок и аннотацию:
Г.-ДЖ. ВЭБСТЕР. ОБЛУЧЕНИЕ ОТРИЦАТЕЛЬНЫМИ ПИ-МЕЗОНАМИ
Сообщается о проведенной в институте Лоуренса экспериментальной работе
по облучению минус-мезонами различных химических элементов... Опыты
показывают, что возбуждение облученных мезонами ядер уменьшается вместе с
энергией бомбардирующих мезонов... Однако по мере приближения скорости
мезонов к скоростям обычного теплового движения частиц (сотни километров в
секунду) мезоны начинают рассеиваться электронными оболочками атомов и не
проникают внутрь ядер... Облучаемые препараты калия, меди и серы в этих
случаях оставались нерадиоактивными...
Дальше английские слова запрыгали у меня перед глазами, и я перестал их
понимать.
Не утруждайся, я сделал перевод. Яшка протянул листки с переводом
статьи.
Я стал читать, с трудом заставляя себя вникнуть в смысл закругленных
академических фраз. Впрочем, это уже было излишне. И так ясно, что медленные
минус-мезоны, которые были нашей последней надеждой в борьбе за нейтрид,
ничего не дадут.
Так вот почему в моих расчетах получалось, что медленные мезоны
действительно не вызывают радиоактивности в облученном веществе! Они не
возбуждают ядро просто потому, что не проникают в него. Потрясающе просто! О
идиот! Не понять, не предвидеть...
Собрались все. Якин читал вслух перевод статьи. Иван Гаврилович снял
очки и из-за плеча Яшки смотрел в листки; он постепенно, но густо краснел.
Сердюк без нужды вытирал платком замасленные руки. Оксана еще не поняла, в
чем дело, и тревожно смотрела на Якина... Понятно, почему краснел Голуб: он,
как и я, не предусмотрел этого. Мы забыли об электронных оболочках ядра ведь
при облучении частицами больших энергий ими всегда пренебрегают...
Словом, мы тотчас же прекратили опыт и стали готовить новые препараты:
кусочки калия, серы и меди. Загрузили их в мезонатор все вместе, стали
облучать. Расплывчатое облачко "медленных" мезонов окутало три маленьких
кубика в фарфоровой ванночке синеватым туманным светом. Облучали четыре часа
до конца работы, потом вытащили, чтобы измерить радиоактивность. Но измерять
было нечего: образцы остались нерадиоактивными, будто бы и не были под
мезонным лучом...
Когда возвращались в общежитие, Яшка хмыкнул и сказал:
"А ларчик просто открывался", как говаривал дедушка Крылов. То, что вы
с Голубом считали вожделенным нуль-веществом, не дающим радиации после
облучения, оказалось не мифическим нейтридом, а обыкновенным, вульгарным
стабильным веществом. Нуль-вещество это просто медь, вот и все!
"Вы с Голубом"? переспросил я. А ты разве не считал?
Я? А что я? Яшка удивленно и ясно посмотрел на меня своими голубыми
глазами. Я исполнитель. И кто меня спрашивал?
Вот сукин сын!
... Ничего не будет: ни атомных двигателей величиной с мотор, ни ракет
из нейтрида, садящихся на Солнце, ни машин из нейтрида, разрезающих горы,
ничего! Зачем же мы с Сердюком лезли в камеру, под радиацию, рисковали
здоровьем, если не жизнью? Для того, чтобы хихикал Яшка? Чтобы все скептики
теперь злорадно завыли: "Я ж говорил, я предупреждал! Я ж сомневался! Я
внутренне не верил в эту научную аферу!" О, таких теперь найдется немало!
10 марта. В лаборатории скучно.
Иван Гаврилович Голуб сидит за своим столом, что- то рассчитывает весь
в клубах папиросного дыма.
Мы с Алексеем Осиповичем Сердюком помаленьку проводим облучения по
прежней программе. Якин делает анализы. Исследования нужно довести до конца,
план положено выполнять... А на кой черт его выполнять, когда уже известно,
чем все окончится?
2 апреля. Сегодня Яшка закатил скандал. Последнее время он вообще
работал из рук вон небрежно и вот нарвался на неприятность. Мы дали ему для
анализа слиток недавно облученного калия. Он заложил стаканчик, в котором
под слоем керосина лежал этот слиток, в свою "горячую" камеру и,
посвистывая, начал орудовать манипуляторами... Я сначала увидел только, как
из окна "горячей" камеры глянули оранжевые блики. Яшка покраснел и
нерешительно вертел рукоятками манипуляторов.
Я подскочил к нему: в камере, в большой чашке с водой метались
серебристые, горящие оранжевым пламенем капли расплавившегося калия.
Ты что?
Да уронил нечаянно слиток в воду... пробормотал Яшка. А красиво горит,
правда?
Дурак! Он же сильно радиоактивный, теперь камера выйдет из строя!..
Я оттолкнул его, попытался выловить горящие капли пальцами
манипуляторов, но ничего не получалось. Калий горел.
Подбежала Оксана, увидела пламя и вскрикнула:
Ой, пожар!..
Подошли Иван Гаврилович и Сердюк. Голуб хмуро посмотрел через стекло:
капли уже догорали, в камере все застилал дым.
Так... Он повернулся к Якину.
Тот потупился, приготовясь выслушать разнос.
Но Голуб изобрел нечто другое. Неожиданно для всех он заговорил мягким
лекторским тоном:
Калий, молодой человек, имеет удельный вес ноль целых восемьдесят
четыре сотых единицы. Если напомнить вам, что удельный вес воды равен
единице, то вы легко сможете догадаться, что калий должен плавать в воде,
что мы и видим. Существенно также то, что калий, опущенный в воду, бурно
реагирует с нею, выделяя из воды тепло и водород. Затем калий и водород
загораются, что мы также видим. Он широким жестом показал в сторону камеры.
Сердюк смеялся откровенно и даже нахально. Оксана, тоже понявшая
замысел Ивана Гавриловича, прыскала в ладошку. Яшка стоял красный как рак.
Поэтому, молодой человек, закончил Иван Гаврилович, калий хранят не в
воде, а в керосине, в котором он не окисляется и не горит, а также не
плавает... Вот так!
Яшка не ожидал, что его так издевательски просто высекут: ему,
инженеру, объяснять, как семикласснику, что такое калий! Теперь он был уже
не красный, а бледный.
Спасибо, Иван Гаврилович... ответил он; голос его дрожал. Спасибо за
первые полезные сведения, которые я получил за год работы в вашей
лаборатории...
Это было сказано явно со зла. И все это поняли.
Голуб даже оторопел:
То есть... что вы хотите этим сказать?
А всего лишь то, что из всех наших опытов только этот, так сказать,
"эксперимент" с калием имеет очевидную ценность для науки, со злым
спокойствием объяснил Яшка.
Выходит... вы считаете нашу работу... ненужной?
Уже давно.
На багровом лбу Голуба вздулась толстая синяя жила. Но он начал
спокойно:
Я здесь никого не держу... И тут он не выдержал и заорал так громко и
неприятно, что Оксана даже отступила на шаг: Вы можете уходить! Да!
Убирайтесь куда угодно! Возвращайтесь на школьную скамью и пополните свои
скудные знания по химии! Да! Никогда я не наблюдал ничего более постыдного,
чем эта защита собственного невежества! Вы оскорбили не меня, вы оскорбили
нашу работу!.. Уходите! Голуб постепенно успокаивался: Словом, я освобождаю
вас от работы... За техническую неграмотность и за порчу камеры. Можете
искать себе другое, более теплое место в науке. Он повернулся и пошел к
своему столу.
Яшка, несколько ошеломленный таким оборотом дела, вопросительно
посмотрел на нас с Сердюком. Я молчал. Сердюк, отвернувшись, курил. Яшка
нерешительно кивнул в сторону Голуба и, ища сочувствия, с ухмылкой
проговорил:
Вида-ал какой? Дай прикурить, и наклонился к папиросе Сердюка.
Сердюк зло кинул окурок в пепельницу. Под его скулами заиграли желваки.
Он повернулся к Яшке:
Иди отсюда! А то так "дам прикурить"!.. Паникер!
Якин снова вспыхнул как мак и быстро пошел к двери.
Краснеет... сказал Сердюк. Ну, если человек краснеет, то еще не все
потеряно...
И Яшка ушел. Пожалуй, если бы Сердюк наподдал ему разок-другой, я не
стал бы за него заступаться...
НА ПОСЛЕДНЕМ ДЫХАНИИ
16 апреля. Итак, исполнился год с того дня, как я в Днепровске. Снова
апрель, снова веселые зеленые брызги на ветках деревьев. Тогда были мечты,
радостные и неопределенные: приехать, удивить мир, сделать открытие. Смешно
вспоминать... Все вышло не так: я просто работал. Итогов можно не подводить,
их еще нет. А когда будут, то обрадуют ли они нас?
Голуб последнее время изводит себя работой и сильно сдал: серое лицо,
отечные мешки под глазами, красные веки. Он все пытается точно рассчитать
"задачу о нейтриде".
Яшка уже устроился. Как-то я столкнулся с ним в коридоре.
Порядок! сообщил он. Буду работать у электрофизиков. Там народ
понимающий: работают, "не прикладая рук", а между тем в журналах статейки
печатают то о полупроводниках, то о сверхпроводимости... Ребята неплохие.
Смотри, Колька: не прогадай вместе со своим Голубом, ведь тебе тоже пора
сколачивать научный капиталец. А там, в семнадцатой лаборатории... словом,
неужели ты не чувствуешь, что природа повернулась к вам не тем местом?
Впрочем, пока!.. Я побежал...
Нет, Яшка! Научного ловчилы из меня не получится. "Сколачивать научный
капиталец"... Чудак! Пожалуй, он просто сильно обижен Голубом (оба они тогда
зря полезли в бутылку) и теперь ищет утешения в цинизме. Бравирует.
... В науке, как и в жизни, вероятно, следует всегда идти до конца.
Идти, не сворачивая, каким бы этот конец ни оказался. Пусть мы не получим
нейтрид все равно. Зато мы докажем, что этим путем получить его невозможно.
И это уже не мало: люди, которые начнут (пусть даже не скоро) снова искать
ядерный материал, сберегут свои силы, будут более точно знать направление
поисков. И наша работа не впустую, нет... Нейтрид все равно будет получен не
нами, так другими. Потому что он необходим ядерной технике, потому что
такова логика науки. А научные "кормушки" пусть себе ищут Якины...
Мы медленно идем по программе: приближаемся к облучению самыми
медленными, тепловыми мезонами.
18 мая. Сегодня Голуб накричал на меня. Произошло это вот как. Он
показывал мне свои расчеты "задачи о нейтриде". Там у него получилось что-то
невразумительное будто бы ядра тяжелых атомов типа свинца вступают при
облучении в какое-то странное взаимодействие. Никакого окончательного
решения он не получил слишком сложные уравнения. Однако размышления о
тяжелых ядрах подтолкнули его к новой идее.
Понимаете? втолковывал он мне. Мезоны сообщают всем ядрам одинаковую
энергию, но чем массивнее ядро, тем меньше оно "нагреется", тем меньше
возбудится от этой энергии. В этом что-то есть. Понимаете? По-моему, нужно
еще разок облучить все тяжелые элементы и посмотреть, что получится...
Все это было крайне неубедительно, и я сказал:
Что ж, давайте проверим вашу гипотезу-соломинку.
Вот тут Иван Гаврилович и взорвался.
Черт знает что! закричал он. Просто противно смотреть на этих молодых
специалистов: чуть что, так они сразу и лапки кверху! Стоило им прочитать
американскую статью, так уже решили, что все пропало... В конце концов, ведь
это ваша идея с медленными мезонами, так почему вы от нее сразу
отказываетесь? Почему я должен вам же доказывать, что вы правы?
"Гипотеза-соломинка". А мы, выходит, утопающие?
Да нет, Иван Гаврилович, я... Откровенно говоря, я растерялся и не
нашелся, что ответить.
Что "я"? Вы как будто считаете, что статейка и несколько опытов
перечеркивают все сделанное нами за год? Это просто трусость! нападал Голуб.
Насилу мне удалось его убедить, что я так не считаю. В общем-то, он
прав. Если не математически, то психологически: еще далеко не все ясно и в
каждой из неясностей может таиться то ожидаемое Неожиданное, которое принято
называть открытием.
5 июня. Ставим опыты. Подошли к тепловым мезонам и все чаще и чаще
получаем после облучения препаратов нуль радиоактивности.
Мне уже полагается отпуск, но брать его сейчас не стоит: в лаборатории
и так мало людей. Чертов Яшка! Мне теперь приходится работать и за себя и за
него. А другого инженера взамен Якина нам не дают. В наши опыты уже никто,
кажется, не верит...
27 июня. А ведь, пожалуй, наврал этот Вэбстер. Не все вещества
отталкивают медленные мезоны. Сегодня облучали свинец, облучали настолько
замедленными мезонами, что голубой лучик превратился в облачко. И свинец
"впитывал" мезоны! А масс-спектрографический анализ показал, что у него
вместо обычных 105 нейтронов в атомах стало по 130 154 нейтрона. В сущности,
это уже не свинец, а иридий, рений, вольфрам, йод с необычно большим
содержанием нейтронов в атомах.
Очевидно... Впрочем, ничего еще не очевидно.
5 июля. Получили из висмута устойчивый атом цинка, в котором 179
нейтронов вместо обычных 361. Правда, один только атом. Но дело не в
количестве: он устойчив, вот что важно! Такой "цинк" будет в три с лишним
раза плотнее обычного...
16 июля. Эту дату нужно записать так, крупно: ШЕСТНАДЦАТОЕ ИЮЛЯ ТЫСЯЧА
ДЕВЯТЬСОТ... Эту дату будут высекать на мраморных плитах. Потому что мы...
получили!!! На последнем дыхании, уже почти не веря, получили!
Нет, сейчас я не могу подробно: я еще как пьяный и в состоянии писать
только одними прописными буквами и восклицательными знаками. Мне сейчас
хочется не писать, а открыть окно и заорать в ночь, на весь город: "Эй!
Слышите, вы, которые спят под луной и спутниками: мы получили нейтрид!!"
17 июля. Когда-нибудь популяризаторы, описывая это событие, будут
фантазировать и приукрашивать его художественными завитушками. А было так:
три инженера, после сотен опытов уже уставшие ждать, уже стеснявшиеся в
разговорах между собой упоминать слово "нейтрид", вдруг стали получать в
последних облучениях Великое Неожиданное: свинец, превращавшийся в тяжелый
радиоактивный йод; сверхтяжелый, устойчивый атом цинка из атома висмута...
Они уже столько раз разочаровывались, что теперь боялись поверить.
Облучали ртуть.
Был заурядный денек. Ветер гнал лохматые облака, и в лаборатории
становилось то солнечно, то серо. По залу гуляли сквозняки. Иван Гаврилович
уже чихал.
Пришла моя очередь работать у мезонатора. Все, что я делал, было
настолько привычно, что даже теперь скучно это описывать: подал в камеру
ванночку с ртутью, включил откачку воздуха, чтобы повысить вакуум, потом
стал настраивать мезонный луч.
В перископ было хорошо видно, как на выпуклое серебристое зеркальце
ртути в ванночке упал синий прозрачный луч. От ванночки во все стороны
расходилось клубящееся бело-зеленое сияние ртуть сильно испарялась в
вакууме, и ее пары светились, возбужденные мезонами. Я поворачивал
потенциометр, усиливал тормозящее поле, и мезонный луч, слегка изменившись в
оттенках, стал размываться в облачко.
Внезапно (я даже вздрогнул от неожиданности) зеленое свечение ртутных
паров исчезло. Остался только размытый пучок мезонов. И свет его дрожал, как
огонь газовой горелки. Я чуть повернул потенциометр пары ртути засветились
снова.
Должно быть, выражение лица у меня было очень растерянное.
Иван Гаврилович подошел и спросил негромко:
Что у вас?
Да вот... ртутные пары исчезают... Я почему-то ответил ненатуральным
шепотом. Вот, смотрите...
Пары ртути то поднимались зелеными клубами, то исчезали от малейшего
поворота ручки потенциометра. Сколько мы смотрели не знаю, но глаза уже
слезились от напряжения, когда мне показалось, что голубое зеркальце ртути в
ванночке стало медленно, очень медленно, со скоростью минутной стрелки,
опускаться.
Оседает... прошептал я. Иван Гаврилович посмотрел на меня из-за очков
шальными глазами:
Запишите режим...
Ну, что было дальше, в течение трех часов, пока оседала ртуть в
ванночке, я и сам еще не могу восстановить в памяти. В голове какая-то
звонкая пустота, полнейшее отсутствие мыслей. Подошел Сердюк, подошла
Оксана, и все мы то вместе, то по очереди смотрели в камеру, где медленно и
непостижимо оседала ртуть. Она именно оседала, а не испарялась паров не
было. Иван Гаврилович курил, потом брался за сердце, морщился, глотал
какие-то пилюли и все это делал, не отрывая взгляда от перископа. Все мы
были как в лихорадке, все боялись, что это вдруг почему-то прекратится, что
больше ничего не будет, что вообще все это нам кажется...
И вот оседание в самом деле прекратилось. Над оставшейся ртутью снова
поднялись зеленые пары. У Ивана Гавриловича на лысине выступил крупный пот.
Мне стало страшно... Так прождали еще полчаса, но ртуть больше не оседала.
Наконец Голуб хрипло сказал:
Выключайте, и тяжело поднялся на мостик, к вспомогательной камере,
откуда вытаскивают ванночку. Сердюк выключил мезонатор. Иван Гаврилович
перевел манипуляторами ванночку во вспомогательную камеру, поднял руку к
моторчику, открывающему люк.
Иван Гаврилович, радиация! робко напомнил я (ведь ртуть могла стать
сильно радиоактивной после облучения).
Голуб посмотрел на меня, прищурился, в глазах его появилась веселая
дерзость.
Радиации не будет. Не должно быть. Однако стальными пальцами
манипулятора поднес к ванночке трубочку индикатора. Стрелка счетчика в
бетонной стене камеры не шевельнулась. Голуб удовлетворенно хмыкнул и открыл
люк.
Когда ртуть слили, на дне ванночки оказалось черное пятно величиной с
пятак. Стали смотреть против света, и пятно странно блеснуло каким-то черным
блеском. Отодрать пятно от поверхности фарфора не было никакой возможности
пинцет скользил по нему. Тогда Иван Гаврилович разбил ванночку:
Если нельзя отделить это пятно от ванночки, будем отделять ванночку от
него!
Фарфор стравили кислотой. Круглое пятно, вернее клочок черной пленки,
лежал на кружке фильтровальной бумаги... Потом уже мы измерили его ничтожную
микротолщину, взвешивали (пятно весило 48,5 г), определили громадную
плотность. Неопровержимые цифры доказали нам, что "это" ядерный материал. Но
сейчас мы видели только черную пленку, крошку космической материи,
полученную в нашей лаборатории.
Вот! помолчав, сказал Иван Гаврилович. Это, возможно, и есть то, что мы
называли "нейтрид"...
Нейтрид... без выражения повторил Сердюк и стал хлопать себя по
карманам брюк должно быть, искал папиросы.
А Оксана села на стул, закрыла лицо ладонями и... расплакалась. Мы с
Голубом бросились ее утешать. У Ивана Гавриловича тоже покраснели глаза. И
черт знает что! мне, не плакавшему с глупого возраста, тоже захотелось
всласть пореветь.
В сущности, мы простые и слабые люди! мы вырвали у природы явление,
величие которого нам еще трудно себе представить, все свойства которого мы
еще не скоро поймем, все применения которого окажут на человечество, может
быть, большее влияние, чем открытие атомного взрыва. Мы много раз переходили
от отчаяния к надежде, от надежды к еще большему отчаянию. Сколько раз мы
чувствовали злое бессилие своих знаний перед многообразием природы, сколько
раз у нас опускались руки! Мы работали до отупения, чуть ли не до отвращения
к жизни... И мы добились. А когда добились, не знаем, как себя вести.
Оксана успокоилась. Сердюк отошел куда-то в сторону и вернулся с
бутылкой вина. В шкафчике нашлись две чистые мензурки и два химических
стаканчика.
Алексей Осипович, ты когда успел сбегать в магазин? удивился Голуб.
Сердюк неопределенно пожал плечами, вытер ладонью пыль с бутылки,
разлил вино по стаканчикам:
Провозгласите тост, Иван Гаврилович!..
Голуб поправил очки, торжественно поднял свою мензурку.
Вот... Он в раздумье наморщил лоб. Мне что-то в голову ничего этакого,
подобающего случаю, не приходит. Поздравить вас? Слишком... банально, что
ли? Это огромно то, что сделано. Мы и представить сейчас не можем, что
означает эта ничтожная пленочка нейтрида. Будут машины, ракеты и двигатели,
станки из нового, невиданного еще на земле материала сказочных, удивительных
свойств... Но ведь машины для людей! Да, для счастья людей! Для человека,
дерзкого и нетерпеливого мечтателя и творца!
Он помолчал.
Думали ли вы, каким будет человек через тысячу лет? вдруг спросил он. Я
думал. Многие считают, что тогда люди станут настолько специализированы,
что, скажем, музыкант будет иметь другое анатомическое строение, чем летчик,
что физик-ядерщик не сможет понять идеи физика-металлурга, и так далее.
По-моему, это чушь! Иван Гаврилович поставил мешавшую ему мензурку с вином
на стол, поднял ладонь. Чушь! Могучие в своих знаниях, накопленных
тысячелетиями, повелители послушной им огромной энергии, люди будут
прекрасны в своей многогранности. В каждом естественно сольется все то, что
у нас теперь носит характер узкой одаренности. Каждый человек будет
писателем, чтобы выразительно излагать свои чувства и мысли; художником,
чтобы зримо, объемно и ярко выражать свое понимание и красоту мира; ученым,
чтобы творчески двигать науку; философом, чтобы мыслить самостоятельно;
музыкантом, чтобы понимать и высказывать в звуках тончайшие движения души;
инженером, потому что он будет жить в мире техники. Каждый обязательно будет
красивым. И то, что мы называем счастьем редкие мгновения, вроде этого, для
них будет обычным душевным состоянием. Они будут счастливы!
Да, все было необычно: Иван Гаврилович, хмурый, сердитый, а порой и
несправедливо резкий, оказался великолепным и страстным мечтателем. Ему не
шло мечтать: маленький, толстый, лысый, со смешным лицом и перекосившимися
на коротком носу очками, он стоял, нелепо размахивая правой рукой, но голос
его звучал звонко и страстно:
Вот такими станут люди! И все это для них будет так же естественно, как
для нас с вами естественно прямохождение... И эти красивые и совершенные
люди, может быть, читая о том, как мы на ощупь, в темноте незнания, с
ошибками и отчаянием искали новое, будут снисходительно улыбаться. Ведь и мы
подчас так улыбаемся, читая об алхимиках, которые открыли винный спирт и
решили, что это "живая вода", или вспоминая, что в начале девятнадцатого
века физики измеряли электрический ток языком или локтем... Понимаете, для
наших внуков этот нейтрид будет так же обычен, как для нас сталь. Для них
все будет просто... Голуб помолчал. Но все-таки это сделали мы, инженеры
двадцатого века! Мы, а не они! И пусть они вспоминают об этом с почтением
без нас не будет будущего!.. И Иван Гаврилович почему-то погрозил кулаком
вверх.
НЕЙТРИД
18 июля. Сегодня снова включили мезонатор и облучали ртуть. Всем было
тревожно: а вдруг больше не получится?
Но снова, как тогда, под пучком мезонов в ванночке оседало блестящее
зеркальце ртути, исчезали зеленые пары и на дне осталось черное пятнышко
нуль-вещества... Нет, это открытие не имеет никакого отношения к его
величеству Случаю: оно было трудным, было выстрадано, и оно будет надежным.
Сегодня же измерили, более или менее точно, плотность первого листика
нейтрида. Это было сложно, потому что толщина его оказалась неизмеримо
малой, за пределами измерений обычного микроскопа. С трудом определили
толщину на электронном микроскопе: она оказалась равной примерно ЗА трем
ангстремам. Толщина атома! Стало быть, объем пленки No 1 около шести
стомиллионных долей кубического сантиметра, а плотность около ста тонн в
кубическом сантиметре. Весомое "ничто"!
20 июля. Сегодня в лаборатории сопротивления материалов произошел
конфуз. Пробовали определить механическую прочность пленки нейтрида на
разрыв. 450-тонный гидравлический пресс развил предельное усилие... и
лопнула штанга разрывного устройства! Пленка нейтрида в десятки тысяч раз
более тонкая, чем папиросная бумага! выдержала усилие в 450 тонн то, чего не
выдерживают стальные рельсы! Стало быть, нейтрид в полтора миллиарда раз (а
может быть, и больше!) прочнее стали.
Когда обсуждали будущее нейтрида, скептики говорили: "Ну хорошо, вы
получите материал, в миллионы раз прочнее всех обычных, но ведь он будет
точно во столько же раз и тяжелее?" Давайте прикинем, граждане скептики: да,
нейтрид тяжелее стали в 150 миллионов раз, но он прочнее ее не менее чем в
полтора миллиарда раз. Значит, десятикратный выигрыш в весе! То есть
выходит, что нейтрид как материал отнюдь не самый тяжелый, а весьма легкий.
Тогда нам нечего было возразить, мы не могли теоретически вычислить
это. Ведь всегда, пока многое еще неизвестно, скептики очень уверенны. Они
всегда готовы доказать: чего нет, того и не может быть... Но покажите мне
хоть одного скептика, который бы получил новое, добился нового! Не стоит и
искать... Потому что правда скептиков это правда трусости.
А Яшка? Сегодня в обеденный перерыв мы столкнулись во дворе. Он сделал
маневр, чтобы незамеченным обойти меня, но я его окликнул. Он без обычных
выкрутасов подошел, протянул руку:
Поздравляю тебя! Здорово вы дали!..
Да и тебя тоже следует поздравить, не очень искренне ответил я. Ведь ты
тоже работал...
Ну, незачем мне приклеиваться к чужой славе! резко ответил он.
Обойдусь! и пошел.
Неловкий вышел разговор. Да... Были мы с ним какие ни есть, а приятели:
вместе учились, вместе приехали сюда, вместе работали. А теперь...
Поздновато сработало твое самолюбие, Яшка!
28 июля. В химическом отношении нейтрид мертв, совершенно бесчувствен:
он не реагирует ни с какими веществами. Этого и следовало ожидать ведь в нем
просто нет атомов, нет электронов, чтобы вступать в химическую реакцию.
И еще: эти пленки нейтрида не пропускают радиацию частиц: протонов,
нейтронов, быстрых электронов, альфа-частиц и так далее. Только в ничтожном
количестве они пропускают гамма-лучи: пленка нейтрида толщиной в несколько
ангстремов ослабляет гамма-излучение примерно так же, как свинцовая стена
толщиной в метр. То есть непроницаемость для радиоактивных излучений почти
абсолютная.
Вот он идеальный материал для атомного века! Найденная человечеством
гигантская сила ядерная энергия получила равный ей по силе материал. Два
богатыря!
31 июля. Все уменьшается или увеличивается в миллионы раз.
Теплопроводность нейтрида в несколько миллионов раз меньше теплопроводности,
скажем, кирпича; мы нагревали пленку с одной стороны в пламени вольтовой
дуги несколько часов и так и не смогли измерить сколько-нибудь значительное
повышение температуры на другой стороне...
Теплоемкость нейтрида в сотни миллионов раз больше теплоемкости воды;
нагретый краешек этой же пленки мы в течение двух дней охлаждали "сухим
льдом", жидким азотом и чуть ли не целой рекой холодной воды. Но он запас
миллионы больших калорий тепла и не отдавал их.
Наш так называемый "здравый смысл", воспитанный на обычных
представлениях, на обычных свойствах материалов, протестует против таких
цифр и масштабов. Мне было физически мучительно держать на ладони наш второй
образец кружок пленки нейтрида, неизмеримо тонкий, и чувствовать, как его
десятикилограммовая тяжесть невидимой гирей напрягает мускулы! Мало знать,
что это вещество состоит из уплотненных ядерных частиц, которые в тысячи раз
меньше атомов, и что внутри него взаимодействуют ядерные силы, в миллиарды
раз сильнее обычного междуатомного взаимодействия, нужно прочувствовать это.
К нейтриду, к его масштабам просто следует привыкнуть.
... Кстати, я настолько увлекся описанием ежедневно открываемых свойств
нейтрида, что совсем перестал отмечать, что делается у нас в лаборатории.
Мезонатор сейчас загружен круглые сутки; мы делаем нейтрид в три смены.
Тоненькие пленочки, чуть ли не прямо из рук выхватывают и относят в другие
лаборатории: весь институт сейчас изучает свойства нейтрида.
Алексей Осипович целыми днями колдует у мезонатора боится, как бы от
такой нагрузки он не вышел из строя. Ему дали двух инженеров в помощь.
Похудел, ругается:
Вот морока! Лучше б не открывали этот нейтрид!
Голуб изощряется в выдумывании новых опытов для определения свойств
нейтрида, бегает по другим лабораториям, спорит. Я... впрочем, трудно связно
описать, что приходится делать мне: работы невпроворот, вся разная и вся
чертовски интересная. Мы находимся в состоянии "золотой лихорадки", каждый
опыт приносит нам новый самородок-открытие.
10 августа. Сердюк говорит:
Вы думаете, что если американцы откроют нейтрид, то сразу же и начнут
звонить о нем на весь мир? Не-е-т... Это же не атомная бомба. Ее нельзя было
скрыть уже после первых испытаний, а нейтрид ведет себя тихо... Они так и
сделали: опубликовали результаты неудачных опытов, а об удачных промолчали.
Может быть, тот же Вэбстер уже получил нейтрид, или как там он у них
называется... О-о, это же бизнесмены, пройдохи! И он смотрит на нас с Иваном
Гавриловичем так, будто видит всех этих вэбстеров насквозь.
Может, он и прав? Трудно предположить, что Вэбстер и его коллеги
остановились на опытах с калием, медью, серой и не проверили все остальные
элементы...
И еще: после того как мы установили, что осаждается в нейтрид не вся
ртуть, а лишь ее изотоп-198, который составляет только десять процентов в
природной ртути (поэтому-то у нас оседала не вся ртуть), я занялся
экономикой. Пересмотрел кипы отчетов о мировой добыче ртути, об экспорте,
импорте, и так далее. И вот что выходит: главные месторождения киновари в
мире Амальден в Испании, Монте-Амьято в Италии, Нью-Амальден в Калифорнии
(частью в США, частью в Мексике), Идрия в Югославии и Фергана у нас. Если в
1948 году добыча ртути на зарубежных рудниках достигала 4000 тонн, а потом,
в связи с вытеснением из электротехники ртутных выпрямителей
полупроводниковыми, упала до 2000 тонн, то за последний год она внезапно
возросла до 6000 тонн! Причем основным потребителем ртути вдруг стал
американский концерн вооружений "XX век", а между тем он что-то не
рекламирует ни новые типы градусников, ни ртутные вентили, ни зеркала для
шкафов...
А нейтрид требует громадных количеств ртути. Конечно, это еще догадки,
но если они оправдаются, то, судя по утроившейся добыче ртути, дело там
дошло уже до промышленного применения нейтрида... Ай-ай, мистер Г. Дж.
Вэбстер! Не знаю, к сожалению, как расшифровываются ваши "Г." и "Дж."! Такую
шулерскую игру тащите в науку. В старые недобрые времена за подобные дела
били подсвечниками по мордасам... Нехорошо!
20 августа. Получали веселились, подсчитали прослезились... Словом,
нейтрид невероятно дорог: килограмм его стоит примерно столько же, сколько и
килограмм полностью очищенного урана-235. Но килограмм урана-235 это год
работы атомной электростанции, а килограмм нейтрида микроскопический кубик
со стороной в 0,1 миллиметра. А что из него можно сделать?!
Значит, пока мы не найдем выгодного способа применения нейтрида
(удешевить производство мы еще не можем), все наши образцы годятся только
для музеев.
Вероятнее всего, что наиболее выгодно применять нейтрид в виде
сверхтонкой пленки, толщиной много меньше ангстрема. Это будут тончайшие
нейтрид-покрытия, защищающие обычный материал от температуры, радиации,
разрыва и всего что угодно.
Вчера один плановик из центра, приехавший обсудить перспективы
применения нейтрида, обиделся: "Пленки тоньше атома? Вы что, меня за дурака
принимаете? Таких пленок не бывает". Еле-еле мы доказали ему, что из
нейтрида, который состоит из ядерных частиц, в тысячи раз меньших атома,
такие пленки получать можно...
Его мы убедили, но все-таки как же мы будем контролировать толщину этих
пленок? Инструментами, которые состоят из атомов?... Вот что: нужно обдумать
анализ с помощью гамма-лучей. Пожалуй, так...
(Дальше в дневнике Самойлова следуют эскизы приборов, схемы измерений и
расчеты, которые мы опускаем, так как не все в дневнике инженера может быть
доступно читателю.)
16 сентября. Иван Гаврилович недели две назад обронил:
Мне кажется, когда мы перейдем предел в один ангстрем, то свойства
пленок резко изменятся. По-моему, они будут очень эластичными, а не
жесткими, как нынешние.
Позавчера Сердюк извлек из кассет куски фантастически тонкой, мягкой,
черной ленты. Лента заполняла любую морщинку в бумаге, она сминалась в
ничтожный комочек. Измерили на моем гамма-метре толщину:
0,05 ангстрема!
Что я говорил! торжествовал Голуб, сияя очками. Она мягкая, как...
вода! Видите?
Но всех нас потряс Сердюк. Он, видно, давно продумал этот эффект. Во
всяком случае, у него все было готово. Одна из лент даже имела специальные
утолщения на концах. Он достал из своего стола какое-то приспособление,
похожее на лобзик, зажал в него эту пленку с утолщениями, натянул ее и
обратился к нам со следующей речью:
Вы думаете, что представляете себе, что такое пленка толщиной в пять
сотых ангстрема? Нет, не представляете. Вот, смотрите...
Сердюк наставил свое устройство с пленкой на обрубок толстого стального
прута и легко, без нажима провел пленку сквозь него. Прут остался целым!
Вот видите? Как сквозь воздух проходит! Он подал прут мне: Ну-ка,
найди, где я резал...
На прутке не осталось никаких следов. Сердюк, торжествуя, сказал:
Такая тонкая пленка уже не разрушает междуатомные связи, понятно? Итак,
...
