Евгений Гуляковский. Чужие пространства
страница №3
... времени местные формы жизни теряютактивность, погружаются в мертвый сон... Зачем он это ему сообщил? Там, в
городе, он старался об этом не думать, гнал прочь сомнения, выбора все равно
не было. А сейчас он есть, этот выбор?
Сейчас он есть. Сейчас он должен поступить неожиданно, непредсказуемо.
Сделать все так, чтобы они не могли предвидеть и предсказать его поступок.
Но разве у него есть такая возможность? Выбор все тот же...Скала или
город...
Впрочем, не совсем. Он должен попробовать по-настоящему оторваться от
преследователей, сделать, наконец, свой собственный ход, и, кажется, он
понял, что для этого нужно!
Он встал во весь рост. Город скрылся за выступами скал, да и не боялся
он больше никакой погони, понял уже, что ее не будет. Солнца еще не взошли,
но уже поднимался предрассветный ветер, и по тому, как быстро уплотнялся
воздушный поток, летящий с гор, он понял, что должен вновь торопиться. Ветер
грозил в ближайший час превратиться в ураган.
Когда он добрался наконец до параллелепипеда, ветер срывал с окрестных
скал довольно крупные камни, сбивал с ног. К подножию скалы Степан вновь
добрался ползком и сразу же, не раздумывая, нырнул в ее черную спасительную
глубину.
Переход, не в пример первому, прошел легко. Что-то внутри его уже знало
и помнило, что и как нужно делать.
Опять на долю секунды навалилась на плечи вязкая тяжесть, мгновенная
темнота, и почти сразу он увидел солнце другого мира. Он не стал даже
переводить дыхание, даже взгляда не бросил на окружающий пейзаж. Сразу же
спиной упал внутрь скалы, повторив переход, прежде чем те, кто его здесь
наверняка ждал, успели предпринять хоть что-нибудь.
Глава 7
Только после шестого перехода Степан решил, что уже достаточно
оторвался от своих возможных преследователей, и начал подбирать подходящий
мир для остановки.
Те, кто расставил серые параллелепипеды по просторам Вселенной,
наверняка действовал не вслепую. Степан попадал лишь на планеты с
кислородной атмосферой, туда, где светило солнце, где была вода, где можно
было дышать. Туда, где, возможно, таилась жизнь...
Эта скрытая от него жизнь пугала и одновременно притягивала юношу. Ему,
обретшему свободу передвижения среди звезд, доступную разве что в мечтах,
хотелось погрузиться в эту неведомую, стремительно проносящуюся мимо него
жизнь.
К сожалению, на каждой из таких планет могли скрываться его
могущественные враги, и, стиснув зубы, он бросался в очередной виток
звездного круговорота.
Он почувствовал себя беспомощной жалкой козявкой пред лицом этих
бесчисленных миров, мелькающих у него перед глазами. Он не знал, где именно
проложена дорога, ведущая его сквозь горизонты разных планет. Она могла
проходить через просторы его родной Галактики, могла соединять друг с другом
параллельные миры или уходить в иные измерения времени. В сущности, это не
имело особого значения, раз он все равно не мог вернуться домой. Он помнил
лишь об одном: нужно раз и навсегда расстаться с теми, кто пытался навязать
ему свою волю. Выбрать подходящую планету и отдышаться, осмотреться,
подумать, решить, что делать дальше.
Практически он мог бы уже остановиться. Красные, желтые, синие и даже
зеленые солнца сменяли друг друга. Попадались миры, состоящие из сплошных
болот. Попадались миры, утопающие в растительности, где он не мог найти и
клочка свободного пространства. Попадались планеты, настолько изуродованные
деятельностью разумных существ, что он бежал оттуда со всей возможной
скоростью...
Наконец, он остановил свой выбор на фиолетовом мире. Небольшое, но
ослепительно яркое солнце, расположенное, по-видимому, достаточно далеко от
планеты, не обжигало и в то же время хорошо прогревало богатый кислородом
воздух.
Небольшие заросли, похожие на земной подлесок, радовали глаз. Только
цвет их, искаженный фиолетовым солнцем, казался неестественно голубым.
Песок под ногами выглядел таким же фиолетовым, как облака в небе, и
лишь параллелепипед двери был неизменно серым, одинаковым во всех мирах.
Фиолетовый мир казался необитаемым. Во всяком случае, поблизости Степан
не заметил ни сооружений, ни движения каких-нибудь крупных существ.
Впрочем, он догадывался, что там, где есть растительность, наверняка не
менее богат и животный мир. Так или иначе, он должен был остановиться хотя
бы на время: передохнуть, пополнить запасы воды и пищи. Любая остановка в
незнакомом мире связана с риском, приходилось полагаться на удачу и на
интуицию. Он прислушался к фиолетовому миру внутренним слухом так, как учил
его Сейрос, и не услышал ничего враждебного. Злобу и боль других существ он
смог бы почувствовать на значительном расстоянии. Этот мир молчал.
Неподалеку плескалось озерцо фиолетовой и с виду очень чистой воды. С
риском для жизни ему предстояло выяснить, годится ли она для питья.
У самого горизонта, там, где висело вечернее фиолетовое солнце, можно
было рассмотреть конус одинокой вершины. Сейчас свет мешал, но утром, если,
конечно, местное солнце всходит с противоположной стороны и если здесь
вообще бывает утро, он сможет лучше рассмотреть гору.
Ему понравилось, что параллелепипед, торчащий посреди равнинной
местности, до сих пор не привлек к себе ничьего внимания. Вокруг не было ни
следов, ни тропинок.
Только теперь, позволив себе немного расслабиться, оп почувствовал, как
сильно устал. Город насекомых казался ему сейчас далеким и нереальным ночным
кошмаром.
Хотелось есть, но еще сильнее-- пить. Прошло уже несколько часов с тех
пор, как в его сушеной тыкве кончился последний глоток воды. Корни местных
растений оказались съедобными, а вода-- вкусной и прохладной. Это была
благодатная планета. Может быть, самая благодатная из тех, что попадались
ему за долгие дни скитаний. Дни? А может быть, тысячелетия? Он не знал.
Время для него потеряло привычный смысл.
Впервые с начала своего путешествия он забыл про осторожность. Он устал
бежать и прятаться. Как только солнце коснулось горизонта, он зарылся в
теплый мягкий песок и заснул без всяких сновидений, как засыпают люди в
конце долгого пути, когда трудная дорога осталась позади.
С рассветом Степан проснулся от тишины. Он спал мертвецким сном и в
первую минуту не сообразил, что ночь уже прошла, а фиолетовое солнце вновь
высоко стоит над горизонтом.
Вокруг простиралась однообразная песчаная равнина, поросшая редкой
растительностью. Лишь на западе, освещенная теперь лучами восходящего
солнца, сияла вершина горы. Степану ее блеск показался излишне ярким. Дымка
мешала рассмотреть подробности, но снега там не было. Откуда же тогда такой
блеск?
Степан решил подойти к горе поближе. Торопиться в этом мире было
абсолютно некуда. Он чувствовал себя так, словно время остановилось, словно
впереди у него тысячелетия и ему ничего не стоит пройти всю эту планету
пешком по экватору.
Если она ему не понравится-- он найдет другую. Он чувствовал себя
властелином пространства. Звездные переходы между мирами открывали перед ним
невиданные возможности. Только одно его огорчало: он не мог управлять этим
движением; мир, из которого он уходил, утрачивался для него навсегда.
Вернуться было уже невозможно. И никто не смог бы предсказать, куда
занесет его следующий переход... Теперь вряд ли он решится на него слишком
быстро. Планета ему нравилась.
Когда по прошествии двух часов равномерной неторопливой ходьбы он
обернулся, параллелепипеда почти уже не было видно. Он сливался с
горизонтом.
Заблудиться в этой плоской, как тарелка, степи казалось невозможным.
Надо было лишь не забывать время от времени ориентироваться по солнцу и по
вершине горы.
Гора оказалась гораздо дальше, чем он предполагал вначале. Прозрачный
фиолетовый воздух скрадывал расстояния. Лишь на третий день пути вершина
несколько приблизилась.
За одну ночь воздух стал вдруг прозрачен, как кристалл, и он увидел
перед собой гору, словно нарисованную неведомым художником на фиолетовом
полотнище неба.
Линии горы казались слишком правильными для естественного природного
образования, а склоны покрывали круглые цветные пятна. Они чередовались в
какой-то вполне определенной последовательности. Степан всматривался в них,
пока у него не зарябило в глазах, а высоко поднявшееся солнце вновь не
наполнило степь дымкой испарений.
Впервые с того дня, когда он начал свой путь к подножию горы, Степан
засомневался, стоит ли идти дальше. На необитаемых пустынных планетах не
должно быть гор с четкими геометрическими очертаниями, покрытых мозаикой
цветных пятен. Что же делать? Снова нырнуть в черную неизвестность
параллелепипеда? А что изменится в новом мире? Где гарантия, что и там его
не будут поджидать те же самые опасности? Если его враги имеют возможность
следить за его передвижениями, они найдут его в любом месте. Тогда рано или
поздно придется столкнуться с ними лицом к лицу. Почему бы не сделать этого
сейчас? По крайней мере, он мог бы подойти к горе поближе и узнать, что
собой представляют таинственные цветные пятна. В конце концов, у него ведь
была всего одна надежда, один-единственный шанс-- найти среди чужих мертвых
и враждебных миров жизнь мудрую и сильную, разум, способный понять и помочь.
Что, если он скрывается именно здесь, в двух шагах, за крутыми склонами
пирамиды? Что, если к нему надо всего лишь протянуть руку, а он вместо этого
повернет назад?..
Свобода выбора скрывает за собой выигрыш или полное поражение — редко
первое, гораздо чаще второе; и тем не менее, кто не рискует-- вообще никогда
не выигрывает.
Он почти чувствовал, почти знал, что за цветными стенами скрывается
что-то враждебное, нечто, готовое использовать его разум и тело в своих
собственных целях, и тем не менее шел к пирамиде.
На следующее утро Степан окончательно понял, что гора представляет
собой искусственное сооружение, сложенное из гигантских цветных шаров. Она
возвышалась перед ним во всей своей нелепой очевидности. Абсолютно
правильная геометрическая форма каждого шара не оставляла место сомнениям в
их искусственном происхождении.
Цвета были подобраны так, что одинаковые оттенки нигде не
соприкасались. Розовый шар соседствовал с зеленым, желтым, синим, красным.
Во втором ряду его место занимал уже шар другого цвета. Оттенков было
множество. Каждый шар в поперечнике был не меньше шести метров. С
расстояния, где стоял Степан, нельзя было точно определить размеры отдельных
шаров, зато размеры всего сооружения подавляли своим могуществом и
отсутствием видимой целесообразности. Какой-то сумасшедший великан выложил
посреди степи эту пирамиду-игрушку, выложил аккуратно, потратив на эту
работу всю жизнь...
Только в одном ряду Степан насчитал не меньше пятидесяти шаров, сбился
со счета, и сколько бы раз ни повторял попытки, у него все время получались
разные числа. Очевидно, мешали яркие контрастные цвета соседних шаров, от
которых рябило в глазах. На самом верху, на четырех шарах основания,
покоился один металлический, ярко сверкавший на солнце шар. От подошвы до
него было не менее трехсот метров.
Чем ближе подходил Степан к пирамиде, тем больше менялись масштабы
восприятия целого; она ему продолжала нравиться... Он уже не видел краев:
они потерялись в дымке горизонта. Запрокинув голову, он уже не мог
рассмотреть вершину.
Теперь перед ним была просто стена, сложенная из огромных цветных
шаров. Если подойти еще ближе, он увидит только один шар. Почему-то
вспомнилась строчка хорошо знакомого стихотворения: "Лицом к лицу-- лица не
увидать... Большое видится на расстоянии..." Здесь это так и было. Но вместе
с тем было и еще что-то: какая-то ускользающая от него мысль.
Целое слагается из частного, но и каждое частное, в свою очередь,
отдельное целое, отдельный мир, внутри которого множество своих частностей.
По этой шкале можно идти без конца, и лишь где-то внизу должен быть предел.
А может быть, предела нет? Может быть, там скрывается переход меньшего в
большее? Частицы атома-- в Галактику?
Он подошел еще ближе. Поверхность гигантского шара уже не казалась
гладкой. Она была изъедена временем: выступы, выбоины, потертости, кое-где
даже трещины. Но всюду, насколько он мог судить, материал был один и тот
же-- похожая на пемзу губчатая каменная порода.
Он отыскал у подножия небольшой осколок шара, ударил по нему несколько
раз другим камнем и легко превратил в цветной порошок.
Больше всего поражала одинаковая насыщенность цвета снаружи и в глубине
породы.
Ни солнце, ни ветер, ни потоки дождей ничего не смогли поделать с этой
каменной радугой.
Степан постучал по поверхности одного из шаров и услышал глухой
монолитный звук.
Иначе и не могло быть. Если бы нижние шары были внутри полыми-- они не
смогли бы выдержать вес этого гигантского сооружения.
Лишь один шар вершины отличался от всех остальных, и, наверное, не
только цветом. Почему-то Степан все время помнил об этом. Этот шар
притягивал его, как магнит.
В конце концов Степан попытался подняться по стене вверх. Это удавалось
с трудом. Зато после того, как он протиснулся между шарами в прохладную
глубину пирамиды, подъем пошел гораздо легче. Теперь он мог использовать
соседствующие шары для опоры, упираясь в них спиной, локтями и коленями.
Он карабкался все выше.
Почувствовав, что силы на исходе, он выбрался на наружную поверхность
пирамиды, уселся в седловине между соседними шарами, глянул вниз и удивился,
как высоко сумел подняться.
Теперь-то уж до вершины оставалось наверняка меньше, чем до подножия.
Глупо было бы возвращаться, и, отдохнув, он полез дальше.
Странные звуки доносились иногда из глубины пирамиды. Рожденные
причудливым эхом, до него доносились чьи-то тяжкие вздохи. Отраженные от
бесчисленных изогнутых поверхностей, они скользили по внутренним лабиринтам,
движимые, возможно, одним-единственным желанием-- быть кем-нибудь
услышанными. И вот теперь, достигнув его ушей, звуки умирали. Но на их место
бесконечной чередой шли другие. Чаще всего в них слышалась горечь
разочарования, словно сама пирамида говорила с ним бесчисленными голосами,
жаловавшимися на несправедливость и забвение... Может быть, это всего лишь
памятник? Ему не догадаться, не решить загадку.
Разве лишь на самом верху, в последнем металлическом шаре ему что-то
откроется...
А далеко на орбите, невидимый для невооруженных глаз Степана, вращался
небольшой космический аппарат, и два существа, внешне совершенно похожие на
людей, с интересом наблюдали за его усилиями.
— Он все-таки вошел в пирамиду?
— Конечно. Любопытство всегда было лучшей приманкой для этих существ.
— Почему они так одинаковы? Почему никогда не делают выводов из
прошлых событий?
— Их логика страдает каким-то странным изъяном. Они, например,
считают, что добро само собой способно побеждать зло, и надеются получить
подарок от доброго дяди. Иногда всю жизнь, вместо того чтобы заниматься
делом, они ищут доброго дядю.
— И находят?
— Этого я не знаю.
— А ведь он поднимется до самого верха.
— Да, он упрям и самонадеян. Если ему это удастся-- значит, повезло
нам.
— Это будет второй случай за все время.
— Да. Второй.
То и дело срываясь, соскальзывая с гладких выпуклых поверхностей,
Степан искал более удобные для подъема места и упрямо лез вверх. Во рту
пересохло, спину ломило от усталости, но в глаза уже били отраженные от
металлической поверхности верхнего шара ослепительные солнечные лучи. Еще
одно усилие, еще. Рано или поздно кончается любая дорога. Или нам так лишь
кажется? Ведь любой конец-- всего лишь новое начало...
Взобравшись на предпоследний ряд шаров, Степан понял, что может встать
во весь рост. Четыре шара основания соединяла прочная каменная платформа, на
которой покоился самый верхний и самый большой металлический шар.
Теперь Степан стоял прямо перед ним. На шаре не было заметно ни единой
трещины или щели. Похоже, подъем не имел никакого смысла. А на что он,
собственно, надеялся? На то, что перед ним распахнется дверь и неведомые
добрые дяди, те самые, что ждали здесь его появления многие тысячи лет, с
восторгом примут его в свои объятия?
Разочарование оказалось слишком сильным. Он сел на каменную платформу,
свесил ноги и постарался привести в порядок скачущие мысли. Во все стороны
отсюда открывалась беспредельная равнина с мелкими озерами, болотами,
речками, зарослями. Он видел все это маленьким и далеким. Предметы казались
условными обозначениями, нанесенными на гигантскую карту.
Голова кружилась от бессмысленности затеянного им предприятия, от
высоты, от усталости, от того, что все оказалось бесполезным, что в гладкой
несокрушимой металлической поверхности он не сможет найти решения загадки,
ради которого целый день карабкался на эту немыслимую высоту, а ведь еще
предстоял путь вниз.
Сейчас он не верил даже в то, что у него хватит сил спуститься.
Поверхность шара у него за спиной казалась теплой, слишком теплой для
простого металла. Но что с того, если он все равно никогда не решит его
загадки, не сумеет заглянуть внутрь? Впрочем, Сейрос учил его другому
зрению, гораздо более зоркому, чем обычное.
Нужно закрыть глаза, чтобы ничто постороннее не отвлекало,
расслабиться, представить себе поверхность шара так, словно ты сам стал ее
частью, удержать ее в сознании, не отвлекаясь никакими посторонними мыслями,
приблизить, рассмотреть детально со всех сторон... И тогда он увидел щель.
Еще не веря себе, он вскочил на ноги, вновь подошел к шару. Да, щель
была именно в том месте, где он увидел ее своим внутренним зрением. Она шла
вверх, на высоту примерно двух метров, изгибалась и снова опускалась вниз.
Теперь он понял.
Перед ним находилась самая обыкновенная дверь, ведущая внутрь стального
шара. Он надавил на то место, где, по его расчетам, должна была быть ручка.
Дверь легко поддалась его усилиям и ушла внутрь шара. Степан стоял перед
черным квадратом.
Ни зги не было видно внутри. Постояв неподвижно несколько секунд,
Степан собрался с духом и, стиснув зубы, шагнул внутрь.
— Если его выпустить, он начнет все сначала?
— Несомненно. Он слишком упрям и неразумен.
— Зато силен и упорен.
— Да, из него получится хороший воин.
— Не уверен. Возможно, в этом случае нам придется применить полную
реконструкцию личности.
Сила тяжести уменьшилась. Или это только казалось? Степан уже не мог
доверять своим ощущениям. В полной темноте и тишине исчезло время, медленно
исчезало вслед за ним и нормальное восприятие мира. Начинались галлюцинации,
кошмары.
— Н-е-е-е-т!-- закричал он в равнодушную темноту.-- Я не хочу!
Никто его не услышал. Беспомощное, безвольное тело человека медленно
притягивалось к центру шара, внутреннему фокусу гигантского золотого Глаза,
не ведавшему жалости, сострадания, гуманизма...
— Ты кто такой?-- спросил голос Глаза.
— Степан.
— Куда ты полез? Что ты можешь? Ты козявка, ничтожество.
— Я-- человек.
— Ты забудешь даже свое имя.
— Нет.
— Попавший в фокус забывает все. Сейчас ты узнаешь, что такое фокус.
Сейчас ты почувствуешь.
Миллионы невидимых раскаленных игл, выброшенных засветившейся
поверхностью шара, летели в одну точку-- к центру. Туда, где висел человек.
Впиваясь в его тело, они причиняли короткую нестерпимую боль и гасли, но на
смену им летели новые иглы, и с каждым укусом он вспоминал поражение,
неудачу, несчастье, обиду.
Он ощущал величие тех, кто причинял ему боль. Свое ничтожество и их
могущество. Спасительная темнота забытья заволакивала время от времени
сознание жертвы, но хозяева золотого Глаза располагали временем по своему
усмотрению, их терпение казалось безграничным.
Иногда в голосе Глаза звучали отеческие интонации. Он наставлял,
поучал, объяснял-- и тогда на время пытки прекращались. Вместо раскаленных
игл к фокусу шара начинали поступать совсем другие излучения. Они наполняли
тело Степана сытостью, ощущением благополучия и короткого дремотного чувства
счастья.
В такие минуты он ощущал себя личинкой, помещенной в прочный и надежный
кокон заботливой маткой, она питала и растила, она заботилась о его будущем.
Странные видения время от времени возникали в мозгу Степана. Он видел
гигантские пирамиды, сложенные посреди немых городов. Его глазам являлись
лживые боги и пророки, которым удалось обмануть жителей городов, слишком
занятых собственными повседневными делами. Боги взбирались на вершины,
укреплялись там и застывали в бронзовой неподвижности. А внизу, в тени
пирамид, спокойно кормились их старательные почитатели.
Но как только Степан хотел что-то изменить в своем положении, едва он
пытался дернуться, вывернуться из проклятого фокуса, как шар оживал, и
Степан сразу же начинал ощущать раскаленную точку фокуса, шарившую внутри
его беззащитного тела, искавшую центры нервных сплетений и разрушавшую одну
за другой кладовые его памяти.
Один раз он увидел внутреннюю поверхность шара, излучавшую мыльные
пузыри. Их радужный слой, все ускоряясь, летел к нему со всех сторон
пространства, обволакивал густой пеной, не давал дышать, забивал рот сладкой
ватой. Он глотал эту пену до тошноты, до рвоты, она переполняла легкие и
желудок, и, когда в очередной раз голос шара спросил его об имени, он не
знал, что ответить.
Больше он не ощущал себя цельной личностью. Его разъяли, разложили на
отдельные шарики. Каждый шарик, возможно, и имел собственное название, но
единой человеческой сущности они уже не составляли.
Время относительно. Оно становится таковым, преломившись в призме
человеческого сознания. Но если сознание раздроблено, расчленено на
отдельные части-- время тоже теряет свою целостность и как бы распадается на
от дельные крохотные эпизоды, не связанные между co6oi прямой логикой
причинно-следственных связей.
Человек, потерявший собственное имя, упрямо боролся за жизнь. Память
изменила ему, силы оставляли его израненное тело, и он с трудом соображал,
что, собственно, должен делать, чтобы продлить агонию еще на несколько часов
и предоставить спасателям хотя бы ничтожный шанс отыскать в пространстве
крохотную точку его аварийной капсулы.
Как он сюда попал? Почему стеклянная защитная сфера капсулы вызывает в
нем вместе с мучительной болью воспоминание о совсем другом месте,
излучавшем всей своей поверхностью только боль и смерть? Этого он не знал,
этого ему не вспомнить, об этом вообще не следовало думать, если он хотел
сохранить хотя бы те крупицы здравого смысла и памяти, которые еще остались
в его распоряжении.
Капсула неумолимо падала, она падала так уже тысячи лет, и человек
знал, что в конце ее гибельного пути короткая вспышка взрыва принесет ему
забвение и окончание всем его мучениям. Тем не менее он упрямо боролся за
жизнь, и он бы, возможно, справился, находя внутри своего разбитого тела
неожиданные резервы жизненной силы, он бы наверняка справился со свалившейся
на него бедой, если бы... не забыл собственное имя.
Он не знал, кто он и как очутился в космосе, он падал в искалеченной
спасательной шлюпке, все ближе подходя к поверхности Марса-- но он не был
пилотом взорвавшегося корабля, кажется, он был всего лишь одним из его
пассажиров... Но тогда почему с таким упорством встает перед его мысленным
взором управляющая рубка и строгие глаза инспектора, экзамен которому он так
и не сумел сдать? И почему он вспоминает вместе с этим сухую крымскую степь,
что это за странный чужеродный кусочек памяти, сохранившийся вопреки всему?
Ему казалось теперь самым важным вспомнить, кто он такой и почему
оказался в шлюпке. Ему казалось, что именно это знание может принести
спасение или, по крайней мере, отделит физическую боль от внутренней,
вычленит ее из сознания, принесет столь необходимую ему сейчас свободу в
воспоминаниях и мыслях.
Но в памяти упорно вставали эпизоды двух разных жизней, перепутавшиеся,
слившиеся в чудовищный уродливый комок. То он чувствовал себя абитуриентом,
провалившимся на вступительных экзаменах в школе Космического центра, и
вновь переживал горечь расставания с мечтой. То он видел караван, уходящий в
пустыню, археологическую экспедицию, пыль навсегда исчезнувших цивилизаций.
Какое это могло иметь к нему отношение? Он не знал. Шлюпка продолжала
падать, и все меньше кислорода поступало из респиратора его скафандра.
Температура за бортом, видимо, повышалась. Он не мог видеть приборов, не
хватало сил повернуться. При последнем ударе его тело заклинило между
креслом и стенкой кабины.
Приборы, скорее всего, вообще бездействуют, а панель разбита. Его
положение совершенно безнадежно, шансов на спасение нет. Он отчетливо
понимал это, принял, как неизбежное, собственную гибель и не жалел о самом
конце. Только хотел, хотя бы на время, избавиться от боли, чтобы подвести
черту, чтобы хоть немного разобраться в путанице своего сознания.
Кто-то ему говорил... тот, кого он хорошо знал: "Человек должен уходить
из жизни с ясным сознанием". Почему-то вспомнилось странное сочетание
звуков: "сейрос".
Возможно, эти звуки означали чье-то имя. Он помнил еще два таких же
важных звуковых сочетания: "роман" и "степан". Скорее всего, это тоже были
имена. Но он так и не смог вспомнить, кому они принадлежали.
Авария рейсового корабля Марс-- Земля произошла по невыясненной
причине. Большинство аварий с давних времен происходило именно так. Взрыв
уничтожал все следы. Правда, на этот раз большинству пассажиров удалось
добраться до спасательных капсул, и управляющий автомат успел вышвырнуть их
в космос за несколько секунд до взрыва. Часть капсул сразу же подобрали
спасательные службы, но некоторые провели в космосе по нескольку дней и даже
недель, пока не были засечены локаторами спасательных кораблей. Поиск был
затруднен обломками корабля, заполнившими тот сектор пространства, в котором
произошла авария, и мешавшими ложными сигналами локаторам поисковиков.
Хрупкие крошечные суденышки, внутри которых в лежачем положении едва
помещался один человек, не были приспособлены к столь длительному пребыванию
в космосе. Некоторые пассажиры были найдены в очень тяжелом состоянии.
Полная неподвижность в течение долгих недель, абсолютная неизвестность,
необходимость экономить крохотные запасы воды и пищи сделали свое дело.
Особенно трудно пришлось тем из пассажиров, капсулы которых попали в зону
высоких температур. Во время взрыва их антенны оплавились, аппаратура
отключилась, и все эти долгие дни они находились в состоянии такой изоляции
и абсолютной тишины, вынести которые нормальная человеческая психика не в
состоянии.
Часть вторая. РОМАН ГРАВОВ
Глава 1
Когда первые корабли землян робко вышли в космос и стали исследовать
ближайшие планеты, никто точно не знал, что за этим последует. Но века
сменяли друг друга, люди все дальше уходили в глубь космоса от своих первых
поселений. Наконец настали времена, когда корабли землян научились легко
преодолевать бездны пространства, отделявшие звезды друг от друга.
Человеческие поселения рассеялись по всей Галактике, и для того, чтобы
из конца в конец пролететь территорию, занятую Федерацией Свободных Планет,
лучу света требовалось уже больше сорока лет. Пространство и время
постепенно теряли свою беспредельную власть над человечеством. Каждый мог
выбрать себе из бесчисленного разнообразия миров дом по собственному
усмотрению. Упростились потребности и вкусы. Производство материальных благ
перестало довлеть над людьми, и вслед за этим началось медленное отмирание
огромных индустриальных планет, напичканных автоматикой и гигантскими
кибернетическими комплексами.
Какое-то время они еще держались, благодаря расширенному производству
межзвездных кораблей, но вскоре их выпуск замедлился сам собой. У
человечества не хватало людских ресурсов для освоения новых миров.
Естественно и незаметно произошло то, чего так опасались лет двести
назад, когда был изобретен сверхсветовой двигатель для звездолетов.
Раздробленная, разбитая на мелкие поселения, Федерация перестала
представлять собой единое целое. Каждая новая колония, едва обосновавшись,
стремилась прежде всего обзавестись собственной администрацией и сводом
собственных правил.
Древняя столица Федерации, планета, некогда бывшая колыбелью
человечества, медленно, но неумолимо отходила на второй план. Надобность в
едином планировании и координации взаимных поставок исчезла-- каждое
поселение производило для себя все, что считало необходимым, и вело
собственную торговлю с соседними колониями.
Правительство Федерации держалось в основном за счет исторических
традиций да за счет организации и управления научными исследованиями,
требовавших для своего осуществления все больших материальных затрат и все
реже и реже приносивших ощутимые практические результаты.
Никто не знал, как долго сможет продержаться это неустойчивое
равновесие, и именно в этот момент на границах своих владений Федерация
столкнулась с неведомым и неуловимым врагом. Разваливалась экономика
отдельных поселений. Люди теряли инициативу, их охватывало равнодушие и
полная потеря интереса к жизни. Все данные говорили о том, что кто-то ведет
четко организованную и спланированную работу по разрушению окраинных
поселений Федерации. Но выявить и доказать существование реальных
противников так и не удалось.
Даже специально созданное в связи с этими событиями Управление внешней
и внутренней безопасности до сих пор топталось на месте, хотя в его
распоряжении была вся современная техника и совсем неплохие кадры.
Председатель Центрального Совета Федерации Ридов грузно поднялся из-за
стола и подошел к матовому, в полстены, окну. Нажав скрытую в подоконнике
кнопку, он подождал, пока стекло станет совершенно прозрачным, и лишь затем
надолго погрузился в созерцание открывшейся перед ним панорамы улицы, словно
увидел ее впервые.
Перед ним возвышались слепые, с матовыми бельмами вместо окон, громады
старинных зданий. Улица казалась безжизненной. Далеко внизу, на мостовой, не
было заметно ни малейшего движения. Все важнейшие коммуникации давно ушли
под землю, и никто больше не увлекался старинным спортом-- ездой на
электромобилях мимо заброшенных зданий, многие из которых грозили обвалом.
"Совсем еще недавно Земля казалась нам такой маленькой, такой тесной!- с
горечью подумал Ридов.-- Но космос впитал и растворил нас в своих просторах.
Большинство колоний не насчитывает и миллиона поселенцев. Когда-то в одном
этом городе жителей было в сотню раз больше. Где они сейчас, эти миллионы? И
что собой сегодня представляет человечество в целом? Продолжит ли оно
существование как нечто единое? Что с ним станет завтра?"
От решения, которое он должен был принять, от оттиска его личной печати
на пластиковом листе документа с короткой надписью "утверждаю", возможно,
зависело то, каким оно будет, это "завтра". "Я слишком стар для принятия
подобных решений, я не знаю, к чему это приведет. Никто этого не может
знать. Но я и не обязан принимать слишком ответственные решения
самостоятельно. Именно для таких случаев и создан Центральный Совет".
Он отошел от окна и назначил через автоматический селектор внеочередное
чрезвычайное заседание Совета на завтра.
— За час до начала мне понадобится Райков, разыщите его и пошлите
официальное приглашение.
Мигнул зеленый огонек, означавший, что автоматический секретарь
приступил к исполнению полученного задания. Матовая поверхность стола
отсвечивала тускло, на ней не было ничего лишнего, ни одного постороннего
предмета. Кабинет всегда оставался для Ридова лишь местом работы. Выключив
автоматику и вызвав свой личный глайдер, он подумал о том, что, уйдя от
самостоятельного решения, ничего, в сущности, не добился. Некогда восточные
мудрецы не без основания считали, что бездействие-- это тоже часть действия,
к тому же далеко не самая пассивная.
Запустив пружину, приводящую в действие механизм Совета, он лишь
отодвинул решение на сутки. Привлек к обсуждению разных людей, но, в
сущности, ничего не изменил и ничего не добился. Никто не снимет с него
конечной ответственности, не простит ошибки, если она произойдет, именно
ему, председателю. К тому же, вызвав Райкова, он, собственно, предрешал
результат этого заседания.
Издали дом напоминал игрушечный стеклянный шар, забытый каким-то
великаном посреди лесной поляны. Его задняя, срезанная наискось, часть
заканчивалась верандой, плавно переходившей в дикие заросли. Высокий худой
человек подошел к дому с северной стороны вместе с мальчиком лет девяти.
— Мы теперь всегда будем ходить на лыжах? Каждый день?
— Всегда. До тех пор, пока у тебя не кончатся каникулы.
— А почему тебя уволили?
— Кто это тебе сказал?
— Миша. Мы вчера разговаривали по видику, и он сказал, об этом
передавали в новостях.
— Говорят не "видик", а "видеофон".
— Но тебя все-таки уволили?
— Это шутка. У меня есть друг, который умеет так шутить. Тебе не
следует вмешиваться в дела взрослых.
— Спросить нельзя, что ли? Если хочешь знать, я очень рад, что тебя
уволили!
— Да?
— Да! По крайней мере, теперь у меня будет отец.
— А это, конечно, мама.
— Ага.
— Ты у меня замечательный цитатер.
— Кто-о?
— Цитатер-- это человек, который не умеет разговаривать собственными
словами, он, как попугай, повторяет только чужие фразы.
— Ну, ты даешь! Я это слово запомню!
— Еще бы!
Они остановились перед выходом на веранду, сняли лыжи и отряхнули снег
с блестящей ветрозащитной одежды.
В доме их встретила тишина, настоянная на запахе хвои и яблочного
пирога.
— Позовем маму?
— Не стоит. Разве ты не чуешь, чем пахнет? В этот момент ей нельзя
мешать, иначе пирог не удастся.
Дом, разделенный на четкие функциональные зоны, выглядел изнутри
слишком просторным. Сразу за гардеробной начиналась "музейная". По крайней
мере, так эту часть дома называла Анна. Здесь стояли стеллажи с пластиковыми
копиями древних книг, чучела никогда не виданных на Земле животных,
встречались и предметы вовсе уж непонятные: например, головоломка, найденная
на Гидре и похожая с виду на рогатый каменный шар. При нажатии в
определенном месте отдельные части этой конструкции менялись местами. Она
могла принимать практически любую форму.
Легенда гласила, что человек, которому удастся собрать из нее любой
знакомый предмет, тут же получит его в натуре. Но пока эту задачу не удалось
решить даже с помощью большого компьютера.
Переодевшись и освежившись ионизированным паром, Райков прошел в
рабочую часть дома. Еще с порога кабинета ему бросилась в глаза лежащая на
столе рядом с дисплеем домашнего компьютера желтая карточка визиограммы.
Обычные сообщения оставались в памяти компьютера и попросту
высвечивались на дисплее. С отпечаткой текста передавались только сообщения
особой важности и официальные документы.
Стараясь унять волнение, уже догадавшись о том, откуда поступила
визиограмма, Райков подходил к столу нарочито медленно. На его узком лице
под широким разлетом бровей возбужденно блестели разбойничьи зеленоватые
глаза.
Взяв карточку и разглядев на ней штемпель Совета, он медленно перевел
дыхание и лишь затем прочитал все сообщение залпом: "К трем часам прошу
прибыть для получения задания. Ридов".
После такого вызова его увольнение и в самом деле стало походить на
шутку.
Только сейчас он понял, почему в доме стояла настороженная тишина,
почему Анна не вышла их встречать и откуда в доме запах его любимого пирога.
Предстоял трудный разговор с женой и еще более трудное прощание... Но
это позже, это потом. Пока еще можно сделать вид, что он ни о чем не
догадывается, не знает причины вызова... Только надолго ли хватит его
притворства? Он чувствовал, что с каждым отлетом в дальнюю экспедицию
отчуждение между ним и Анной все глубже пускало свои ледяные корни.
— Садитесь, Райков.
Ридов опустил в прорезь пневмопочты очередной рулон документов, над
которыми работал перед приходом Райкова, и внимательно осмотрел своего
посетителя.
Последний раз они виделись года два назад, когда Райков руководил
спасательной экспедицией на Зенде. Тогда требовалось снять с планеты экипаж
застрявшего там поисковика. Посадка из-за сложных местных условий
исключалась. Была разработана сложная комплексная программа с участием трех
кораблей и целой серии челночных автоматических зондов. Райков нарушил
инструкции и, не используя зондов, все-таки сел на планету.
Ему удалось взлететь, хотя корабль стал похож после этого на смятую
консервную банку. Людей, тем не менее, он спас. И это, как считало
руководство поискового отдела, счастливая случайность, не более. Райкову
здорово влетело. Он подал рапорт с протестом, и Ридову пришлось заниматься
этим делом лично. Оно получило широкую огласку в прессе. Он и сейчас еще
помнил крикливые заголовки статей того времени с риторическим вопросом:
"Нужно ли судить победителей?"
С тех пор, по крайней мере внешне. Райков мало изменился. Разве что
седина появилась да суше стал взгляд чуть нагловатых зеленых глаз.
— Я знаю, что вас снова уволили, но на этот раз не собираюсь
вмешиваться. Причины мне известны, и я одобряю решение вашего
начальства, полагаю, они терпели достаточно долго.
— В целом они, конечно, правы. Но там есть некоторые обстоятельства...
Райков обладал удивительным качеством-- во время вот таких кабинетных
встреч располагать к себе начальство и производить самое благоприятное
впечатление. Но стоило ему оказаться вдали от этих кабинетов, стоило
приступить к решению очередной сложной задачи, как он напрочь забывал обо
всех инструкциях, о своих личных обещаниях и поступал совершенно дерзко,
зачастую слишком рискованно. Пока что ему сказочно везло. Или, как в глубине
души полагал сам Ридов, он умел учитывать те неуловимые нюансы ситуации,
обладал той глубокой внутренней интуицией, которая одна только и может
принести человеку удачу в непредсказуемых, сложных, постоянно меняющихся
условиях. Не дослушав, он прервал излияния Райкова.
— Я уже сказал, что не собираюсь вмешиваться. В конце концов,
взаимоотношения с руководством Отдела-- это ваше личное дело. Не
сработались-- ищите другое, более подходящее место. Собственно, я и вызвал
вас, чтобы предложить руководство экспедицией, не имеющей никакого отношения
к Отделу поиска. Ее организует непосредственно Совет.
Райков уставился на Ридова чуть удивленными глазами, в которых уже
прыгали бесовские огоньки.
— Я знаю всего две экспедиции, которые организовывал Совет, и все они
решали задачи чрезвычайной важности.
— Вы правы. Эта будет третьей и, я думаю, не менее важной. Вы
что-нибудь слышали о Мексиканском черном ящике?
— Легенды, слухи... Поскольку официальной информации не существовало и
моих заданий это не касалось...
— Есть официальная информация. Но лет двести назад, когда открыли
параллелепипед, почему-то посчитали целесообразным утаить ее от
общественности. Наверное, чиновники, бравшие на себя смелость решать, что
можно знать народу, а чего-- нельзя, думали, что так жить спокойнее. Они
имели в виду, разумеется, себя. Поскольку толком объяснить, что собой
представляет параллелепипед, никто не смог, сочли возможным закрыть всю
тему.
— Это я не понимаю!
— Ну, понять можно... То, чего мы не знаем, вроде бы не существует. Во
всяком случае, не может влиять на сегодняшнюю нашу жизнь. Правительство
прошлого века не могло допустить существования рядом с собой загадочного
объекта, который оказался не по зубам их науке,-- это бросало тень на
престиж. Само существование такого объекта ставило под сомнение не одну
научную концепцию. Пожалуй, даже не только научную... Но прежде чем мы
продолжим наш разговор, я хотел бы, чтобы вы изучили в спецхране всю
существующую на сегодняшний день информацию о черном параллелепипеде. Теперь
она непосредственно относится к вашему заданию.
— Вы хотите сказать, что она до сих пор закрыта?
— Ну, видите ли, для того чтобы ее подготовить к представлению широкой
публике, нужно было проделать определенную и немалую работу. Желающих не
нашлось.
Нужды в ней особой до сегодняшнего дня не было. Так что, возможно,
именно вам выпадет честь впервые представить общественности Мексиканский
ящик.
— Благодарю за честь! Я всегда считал себя выдающимся архивным
работником.
— А вы не спешите. Возможно, после знакомства со всеми материалами и
выводами многочисленных комиссий ваша точка зрения несколько изменится.
В овальном зале спецхрана не было стеллажей с бумажными пайками, и тем
не менее, как и сотни лет назад, здесь пахло крысиным пометом.
Райков подумал, что причина запаха, скорее всего, в том, что суть этого
учреждения за все века не изменилась.
Здесь хранилась информация, недоступная простым смертным. Наверное, те,
кого сюда впускали, должны были испытывать известную гордость людей,
облеченных особым доверием начальства. Райков гордости не испытывал. Его
раздражала дурацкая трата времени. Какое отношение может иметь к дальнему
космическому поиску история с найденной два века назад каменной глыбой?
Но приказ есть приказ. Он знал по опыту, что все распоряжения Ридова
нужно выполнять в срок и добросовестно.
Только после того, как центральный компьютер спецхрана выдал на рабочий
дисплей первые документы и фотографии, его скептицизм несколько
поуменьшился.
Перед ним разворачивалась захватывающая, прямо-таки детективная история
двухвековой давности.
Скалу обнаружили совершенно случайно под толстым слоем наносов и
оползней. Внимание специалистов сначала привлекла лишь ее правильная
геометрическая фигура. Почти идеальный параллелепипед. Но первый же
радиоизотопный анализ показал, что глыбе больше двух миллионов лет. В таком
случае, если считать вероятным ее искусственное происхождение, к нашей
земной истории объект вряд ли имел какое-нибудь отношение. Райков переключил
изображение на дисплее и сразу же убедился в своей правоте.
Впрочем, одновременно с космической появилась гипотеза и земного
происхождения глыбы. Логически вполне обоснованная. Сторонники космического
происхождения объекта представили новые данные: котлован похож на
метеоритный кратер...
Вряд ли здесь есть резон. Если эта штука свалилась из космоса, она
могла сохраниться после удара об атмосферу только в том случае, если ее
поверхность состоит из материала, не уступающего в прочности
кристаллическому броневиту, но тогда она ушла бы. в земную кору, как нож в
масло. Ни того, ни другого не произошло.
Есть еще один вариант: смягченная посадка. Именно это утверждает доктор
Строгий: искусственный объект с заданными свойствами, нечто вроде
кибернетического устройства.
Не слишком ли сложно для обломка скалы? Однако лет через пять только
что открытый нейтринный анализ показал сложнейшую электронную структуру
объекта: там оказалось нечто вроде гигантского кристалла компьютера с
неизвестной программой, способного к накоплению энергии. Обнаружено наличие
внутренних энергетических резервуаров на сверхпроводимость. Попытка
расшифровать программу хоть бы в общих чертах успеха не имела. "Вещь в
себе". Вот почему ее назвали "черным ящиком".
Лет на двадцать исследования заглохли. Объект законсервировали, закрыли
на всякий случай энергетической защитой, установили круглосуточное
наблюдение. За это время наблюдения никакой активации и никаких новых
данных. В сороковых годах прошлого века все тот же Строгий, теперь уже
академик, разработал теорию пространственного прокола: генератор-приемник,
мгновенный переход объекта независимо от расстояния... Ну, с этим его
подробно знакомили еще в школе пилотов. Ничего не вышло. Во всяком случае,
практически. Энергии нужно было столько, что всего солнечного излучения за
год не хватит на один переход.
Какое отношение это имеет к Мексиканскому объекту? Ага, вот еще одна
гипотеза Строгина: "черный ящик" может быть генератором перехода с
использованием внешних, неземных источников энергии...
Сразу же возник законный вопрос: если это действующий генератор, почему
его не используют те, кто затратил столько сил на его создание и
транспортировку? А может быть, использовали? Седая древность, начало
четвертичного периода Кайнозойской эры... эоплейстоцен. Вполне вероятно, то
время не вызвало у них особого интереса. А потом, многое могло измениться за
миллион лет в тех местах, где создавали эту штуку. Неудавшаяся попытка
контакта? Может быть... Тогда следует рассчитать направление прокола и
заняться поисками приемника.
Конечно, данные таких расчетов неопределенны: ведь звездные объекты не
фиксированы в скоплениях, они смещаются и, следовательно, постоянного
направления к этим объектам быть не может. Замкнутый круг...
И еще одно оставалось совершенно непонятным: кому и зачем понадобилось
делать из всего этого большой секрет?..
Глава 2
— Итак, что вы об этом думаете? — Ридов выглядел на следующее утро
еще более усталым и озабоченным.
— Извините, что не мог предоставить вам достаточно времени для
изучения и обдумывания проблемы. К сожалению, это срочно.
Рабочий стол председателя казался обманчиво пустым, почти праздным.
Райков знал, что сложная аппаратура связи с центральным компьютером
Федерации и весь необходимый для работы автоматический сервис размещены за
панелями стен и не бросаются в глаза. Райков медлил с ответом, по-прежнему
не понимая, какое отношение к нему имеет история Мексиканского объекта и
почему ею сегодня занимается Центральный Совет Федерации.
— На мой взгляд, проблема осталась нерешенной. Более того, у меня
сложилось впечатление, что даже сегодняшний уровень техники не позволяет ее
решить. Информации явно недостаточно.
— Не позволяет... Что ж, возможно. Вы представляете, какой должна быть
цивилизация, создавшая аппарат, перед которым оказались бессильными наша
техника и наука?
— Но ведь до сих пор не доказано искусственное происхождение объекта!
Одни гипотезы и догадки! Возможно, эта цивилизация всего лишь плод
воображения Строгина.
— Вы так думаете? Взгляните-ка вот на это...
Ридов протянул Райкову узкую пластинку голограммы, ядовито блеснувшую
на солнце.
Тот долго вертел ее в руках, стараясь найти удобное отражение света и
точку зрения.
Снимок был очень старый, без подсветки. Пейзаж чужой планеты то
появлялся, то исчезал у него перед глазами.
Там были заросли мясистых красноватых растений, небольшой узкий ручей и
какой-то темный силуэт.
Наконец ему удалось зафиксировать пластину в нужном положении -
изображение обрело, наконец, резкость.
— Скорее всего, это фото автоматического разведчика, класс-- не выше
второй группы.
— Что вы скажете по поводу темного объекта?
— Его почти не видно. Это может быть часть скалы, базальтовая дайка,
например.
Ридов кивнул и нажал утопленную в ребре стола клавишу. Свет в комнате
померк, над столом повисло увеличенное изображение голограммы. Судя по
появившимся внизу надписям, это была полная реконструкция голограммы,
проделанная центральным компьютером Федерации. Только теперь Райков начал
понимать, какое значение придавалось этому снимку.
Во время полной реконструкции компьютер устанавливал координаты каждой
отдельной точки изображения. При недостаточно полной информации машина
интерполировала имеющиеся данные и, в случае необходимости, дополняла их,
используя центральный банк памяти. Это была очень сложная и дорогая работа.
Зато теперь оказалось возможным укрупнить и развернуть изображение темного
объекта. Сомнений больше не оставалось: перед ними был двойник Мексиканского
параллелепипеда.
— Еще один черный ящик?
— Не совсем так.
Ридов встал и прошелся по кабинету. Он остановился около изображения
внеземной находки и долго задумчиво рассматривал ее, словно надеялся увидеть
в мерцающей черной глубине нечто такое, чего не удалось разглядеть
центральному компьютеру.
— Дело в том, что Строгий оставил после себя неплохих учеников, целую
научную школу. Этот "ящичек" стал для него делом всей жизни. Не так давно
профессору Яхнову, одному из самых его талантливых учеников, удалось создать
действующую модель Мексиканского феномена...
Райкову показалось, что он ослышался. Тишина, сгустившаяся в кабинете
председателя, казалась почти ощутимой. По-прежнему не работал ни один прибор
связи только птицы чирикали за окном.
— Но ведь еще Строгий доказал, что энергетическая проблема делает
пространственный переход невозможным!
— Совершенно верно, для одного-единственного запуска модели
понадобилась энергия всех накопителей Енисейского каскада. Они
телепортировали массу около миллиграмма. Важно было доказать сам принцип.
Яхнов утверждает, что Мексиканским объектом можно управлять и что для своей
работы он использует внешнюю энергию гравитации. Во всяком случае, теперь
можно считать доказанным, что в Мексике был найден искусственно созданный
генератор пространственного перехода. Дверь в иные миры...
— Тогда почему до сих пор не задействовали сам Мексиканский генератор?
— Они создали необх...
