Александр Бушков. Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы
сторінка №17
...аднорусскому быту,укладу, правилам "приложения" к иконам и т.д. Что ничего не доказывает
конкретно, поскольку с равным успехом может быть приложено и к
самозванцу-уроженцу Западной Руси, и к настоящему царевичу, долго жившему
вдали от родины, от Восточной Руси...
ЭПИЛОГ И ВИРТУАЛЬНОСТЬ
Итак, категорические выводы делать бессмысленно — все сохранившееся
стопроцентной ясности не вносит. История как Лжедмитрия I, так и
предшествовавших ему лет правления Ивана Грозного, Федора Иоанновича и
Годунова зияет многочисленными пустотами и темными местами. (Правда, я не
согласен с академиком Фоменко в том, что Иван Грозный — это якобы четыре
разных царя. Аргумент против этой версии есть весомейший: мемуары
иностранных авторов, которые никаких "четырех царей" отчего-то в России XVI
в. не усмотрели. Можно еще допустить, что множество русских старинных
документов было впоследствии уничтожено, однако вряд ли кто-нибудь поверит,
что агенты переписывавших Историю в угодном им духе Романовых прочесали
Европу, старательно уничтожив и все иностранные свидетельства о "четырех
царях"...)
Дело даже не в недостатке доказательств, а в личности Лжедмитрия 1.
Который, на мой взгляд, совершенно незаслуженно оказался вымазан грязью с
головы до пят и в отечественной историографии присутствует исключительно в
неприглядной роли "агента ляхов и езунтов", озабоченного исключительно
подчинением Руси Кракову и Ватикану.
Повторяю, ничего в его деятельности не дает повода для столь резких
оценок. Наоборот, перед памп — человек, собиравшийся царствовать всерьез и
надолго, а потому отнюдь не склонный каким бы то ни было образом наносить
ущерб Московскому государству либо православной вере. Человек умный, ничуть
не жестокий, не чванный, склонный к реформам и новшествам на европейский
лад.
Хоть убейте, я не в состоянии понять, чем же Лжедмитрий I хуже
Годунова, забрызганного кровью по самую маковку еще со времен опричнины. Чем
он хуже кровожадного параноика Петра I, вообще любого из Романовых, не
отличавшихся голубиной кротостью.
Беда его в том, что он проиграл. Мертвые оправдаться не в состоянии. Мы
в который раз сталкиваемся с грустным парадоксом: монархам категорически
противопоказано быть добрыми и гуманными. Ведь достаточно было Лжедмитрию,
торжественно вступив в Москву, снести пару дюжин голов, не исключая башки
Шуйского, — и он при таком повороте дел имел все шансы процарствовать
долго.
Более того — стать властелином объединенного
московско-польско-литовского государства (вспомните предложения, сделанные
ему мятежной шляхтой). Вновь, как и в варианте с Иваном Грозным-католиком,
перед нами все предпосылки для создания обширной и могучей славянской
державы.
Правда, в этом варианте я не уверен в долговечности такой державы --
чувствую, рано или поздно ее вновь разодрали бы на Жечь и Московик"
нешуточные противоречия: хотя бы религиозная черезполоснца (православные,
католики, лютеране, ариане). Сверхдержава эта могла уцелеть при непременном
условии: будучи прочно сцементирована одной религией.
А впрочем, еще неизвестно. Империя Габсбургов худобедно просуществовала
несколько сот лет, представляя собою еще более причудливый конгломерат
разнообразнейших народов и верований...
Как бы там ни было, нельзя сомневаться в одном: долгое правление
Лжедмитрия I на Рус и вполне могло привести к тому, что было бы преодолено
определенно имевшее место отставание от Западной Европы — и в военном деле,
и в образовании (есть информация, что Лжедмитрий подумывал об открытии
университета), Россия смогла бы избежать всех жертв и бед, вызванных тем,
что именуется "Петровскими реформами". И уж в любом случае страна никогда бы
не сорвалась в Смуту. А это, в свою очередь, могло и не привести к будущему
расколу русского православия на "староверов" и "никонианцев", сыгравшему в
отечественной истории вовсе уж жуткую роль.
Так уж повелось, что на Руси все инициативы и перемены обычно исходили
сверху. И Лжедмитрий как раз и мог послужить "катализатором" мирных,
эволюционных реформ, которые страна, цинично выражаясь, проглотила бы, как
миленькая — в те времена, до Смуты, можно сказать с уверенностью, народ
покряхтывал бы, возможно, поругивал меж собою новшества, однако не стал бы
бунтовать "в едином порыве". Как-никак в русском обществе не вызвали особого
неприятия все введенные Лжедмитрием новшества — его прогулки по Москве без
охраны, военные игры, прямо-таки предвосхищавшие "потехи" Петра I,
решительный отказ от русской привычки непременно дремать после обеда.
Ворчали, конечно, — но принимали. Точно так же, без натяжки можно сказать,
приняли бы и более существенные реформы.
Если бы только он снес пару дюжин голов... Кажется, это Макиавелли
выразился однажды, что безоружные пророки непременно гибнут, зато
вооруженные всегда выигрывают. Увы, тираном Лжедмитрий не был.
Тираном стал другой — кровавое чудовище, наломавшее столько дров, что
последствия ощущались и сто лет спустя. Я имею в виду Петра I — уж он-то не
боялся рубить головы, творить самое дикое самодурство. Он принес России
неисчислимые беды, под флагом "реформ" вырвав из нормального развития (быть
может, навсегда), однако, как ни странно, до сих пор считается одной из
самых замечательных личностей отечественной истории.
Что ж, поговорим о нем подробнее...
ДРАКОН МОСКОВСКИЙ
(Эту характеристику Петра I М.А. Булгаков в написанном им оперном
либретто вложил в уста гетмана Мазепы. Что ж, Петра Алексеевича именовали и
покруче — старообрядцы, к которым принадлежат предки автора этих строк по
мужской линии, иначе как антихристом его не называли...)
РАСПАЛАСЬ СВЯЗЬ ВРЕМЕН...
Самая грандиознейшая ложь, пущенная в широкий обиход еще при жизни
Петра I, — это уверения, будто Петр первым придумал и ввел многочисленные
новшества, будто до Петра Россия представляла собой нечто замшелое,
застойное, невероятно отсталое, прямо-таки автоматически сопротивлявшееся
всяким и любым изменениям окостеневшего порядка вещей. Хотя эту ублюдочную
сказку стали подвергать всерьез сомнению еще во второй половине XVIII в.
(князь Щербатов), она оказалась чрезвычайно живучей и угнездилась в умах
настолько, что любые попытки прояснить истинное положение дел порой вызывают
отпор, ни в малейшей степени не основанный на какой-либо рассудочной основе.
Иных защитников Петра I, собственно, нельзя даже назвать защитниками --
сплошь и рядом ими движет чисто биологическая реакция завидевшей собаку
кошки: выгнутый дугой хребет, встопорщенный хвост, яростное шипение...
Да что там, частенько сталкиваешься с тем, что предшественник Петра,
царь Федор Алексеевич, выпадает для многих из русской истории, — иные и не
подозревают о его существовании, простодушно полагая: коли уж Петр --
Алексеевич, то и на троне он сменил Алексея Михайловича... Свою лепту,
конечно, внесли и творческие люди — насквозь лживый роман А.Н. Толстого
"Петр I" был, к превеликому сожалению, талантлив. А это еще хуже, потому что
со стоящим на ложных позициях талантом воевать не в пример тяжелее...
Однако факты — вещь упрямая. А факты таковы: вопервых, Петр I не
придумал сам решительно ничего нового. Все его "новшества" — уродливо
искаженные, гипертрофированные, весьма даже бездарные продолжения тех
реформ, изменений и новшеств, что родились до Петра. Во-вторых, Петр не
"ввел" реформы, а принялся с яростью идиота пришпоривать и ускорять реформы
уже начавшиеся. Образно выражаясь, предшественники Петра двигались к своей
цели, щадя и не мучая лошадь. Петр, оказавшись в седле, не поехал, а
помчался дальше — раздирая лошади шпорами бока в кровь, немилосердно ее
нахлестывая, разрывая рот удилами. Цели он вроде бы достиг — но загнанная
лошадь пала, и, стоя над ее трупом, Петр вдруг обнаружил, что примчался
вовсе не туда, что дорога впереди закутана густым туманом, не у кого
спросить, куда же теперь ехать, не у кого найти помощи, как ни надрывай
глотку, — а из придорожных кустов уже в открытую выглядывает костлявая
старуха с косой, пробуя пальцем лезвие...
Я очень надеюсь, что к тому же выводу, когда мы закончим, придет и
читатель...
ПРЕДШЕСТВЕННИКИ
Даже беглое изучение источников и мемуаров убеждает: до Петра Россия
вовсе не была отгорожена от остальной Европы неким "железным занавесом", как
это порой пытаются представить славословящие Петра. Другое дело, что
европейские новшества проникали на Русь медленно и применялись в
ограниченных масштабах, — но ту же картину постепенного, эволюционного
распространения всевозможных новшеств мы видим и во многих
западноевропейских государствах...
Впервые сбрил бороду отец Ивана Грозного Василий III — и мир не
перевернулся, а народ не взбунтовался. Православные иерархи, правда,
пытались робко увещевать государя всея Руси, но, зная его крутой характер,
быстренько примолкли...
Еще Ивана Грозного некий дьяк Тимофеев упрекал за пристрастие к
иноземным лекарям (мне так и не удалось выяснить, что с дьяком после этого
произошло, но, зная характер Грозного, строить догадки легко...). А первые
наемные иностранные солдаты (немцы) появились в русской армии как раз при
Василии III.
Еще Борис Годунов послал пятерых молодых дворян учиться в Англию.
Правда, когда грянула Смута, все пятеро стали "невозвращенцами". Мало того,
один, некий Никифорко Олферьев, мало того, что перешел в "аглицкую" веру, но
еще "неведомо по какому искушению" стал англиканским священником [244].
Еще Лжедмитрий I намеревался открыть в России университет по
европейскому образцу.
А во второй половине царствования Алексея Михайловича иноземные
новшества начинают распространяться по России прямо-таки семимильными
шагами...
Первые корабли западного образца построены именно тогда. Первый театр
по западному образцу немец Грегори заводит на Руси в царствование Алексея.
При дворе появляется немалое количество "иностранных специалистов". Немецкий
ученый Адам Олеарий в своем "Описании путешествия в Московию" писал: "Его
царское величество содержит также, с большими расходами, много толмачей для
разных языков, а также много других слуг из немцев и иностранцев. В
особенности много у него высших военных офицеров, частью оставивших свою
религию и перекрестившихся; они и в мирное время получают большое
вознаграждение. У его царского величества между другими его толмачами
имеется прекрасный человек по имени Иоганн Беккер фон Дельден, родом из
Копенгагена. Он получил хорошее университетское образование, совершил
замечательные путешествия и знает много языков" [167].
Тут же Олеарий отмечает, что русские доброжелательно относятся к
иностранцам и их культуре, охотно усваивая то, что им кажется необходимым.
"У них нет недостатка в хороших головах для учения. Между ними встречаются
люди весьма талантливые, одаренные хорошим разумом и памятью".
В Москве к тому времени уже были открытые иностранцами аптеки, где
фармацевтическому делу и латинскому языку учились и русские (наиболее
известен из таких учеников стрелецкий сын Дмитрий Евдокимович Дерюжкин).
Сам Алексей Михайлович, как и другие дети Михаила, в детстве носил
немецкое платье. Правда, взойдя на престол, вынужден был соблюдать традиции
и одеваться "подедовски", а также запретить ношение немецкого платья при
дворе — но не вообще в Москве. Дворня боярина Никиты Ивановича Романова,
дяди царя Алексея, всегда щеголяла в немецких ливреях, сам боярин за стенами
Кремля — тоже. Борясь с этими "соблазнами", патриарх Никон устроил боярину
прямо-таки детскую каверзу: попросил прислать ему "из любопытства
посмотреть" немецкие кафтаны Романова, а когда тот, ничего не подозревая,
выполнил просьбу, Никон распорядился изрезать в куски "еретические одежи" и
сжечь. Тем не менее в рядах московского Гостиного двора как в то время, так
и позднее можно было свободно покупать одежду "иноземных" фасонов, а большое
количество немецких и польских портных, живших тогда в столице,
свидетельствовало, что покупатель на их товар был многочислен...
При царском дворе тогда видную роль играли два влиятельных и знаменитых
"западника" — Ордин-Нащокин и Матвеев, обучившие своих детей на западный
лад. Придворный проповедник, знаменитый Симеон Полоцкий, сочинял пьесы для
театра и переводил иностранные. По указанию царя в Посольском приказе стали
переводить иностранные книги по космографии, риторике и фортификации.
Военная реформа на европейский манер — опять-таки новшество
допетровского времени. Еще в 1646 г. князь И.Д. Милославский выехал в
Голландию с поручением пригласить "мастеров железного дела, опытных
капитанов и солдат человек 20 добрых самых ученых". Это и послужило началом
для широкого реформирования армии. Документы тех времен пестрят именами
иностранных офицеров: полковник Гамильтон, майор Фролнюс, капитан Реттих...
Параллельно со старым стрелецким войском создаются полки "иноземного строя",
"рейтарские" и "солдацкне" — к моменту единоличного воцарения Петра
составлявшие больше половины всех русских вооруженных сил (63 полка, 90 000
солдат). Практически все иностранные воинские звания, чье введение
приписывается Петру I, существовали уже при Алексее Михайловиче: полковники,
майоры и ротмистры, поручики и прапорщики, сержанты и капралы,
квартирмейстеры и каптенармусы. В 1674 г. стрельцами, посланными осадить
взбунтовавшийся Соловецкий монастырь, командовали майор Иван Березников,
ротмистр Иван Порошин и поручик Оксен Сипягин — бок о бок с сотником,
Клементием Иевлевым, служившим в "старых" подразделениях.
Иностранные офицеры в полках "иноземного строя" составляли если и
большинство, то не подавляющее. Хватало и русских. В одном из документов
поминаются "поместные рядовые иноземцы" Степан Алабышев и Василий Плаксин. В
данном случае, понятно, "иноземцы" обозначает не происхождение, а должность.
В 1647 г. в Москве был издан в переводе с немецкого военный устав "Учение и
хитрость ратного строения пехотных людей, по которому и обучали "иноземные"
полки.
Развитие горного дела и промышленности началось опять-таки в
царствование Алексея Михайловича. В 1666 г. "рудознатцы" князья Милорадовы
искали залежи серебра на Мезени, а майор Мамкеев — в Холмогорском уезде.
Именно тогда в Невьянске и заложил первые заводы медеплавильщик Тумашев
(хотя официальная историография приписывает эту заслугу Петру).
Интересно, что идея "прорыва" России к Балтийскому морю впервые
родилась отнюдь не в России. В 1676 г. в Москву прибыл новый датский посол
Фридрих фон Габель — именно он, ярый ненавистник Швеции, и принялся
убеждать царя захватить Ливонию, вернуть себе балтийское побережье, от
которого отрезали Россию шведы.
Еще более интересен тот факт, что до появления прыткого датчанина в
России, оказывается, успели крепко подзабыть о некогда "исконно русских"
землях. Только после настояний Габеля в архивах были разысканы ветхие
бумаги, повествующие, что коварные шведы незаконно владеют Финляндией. И уж
предельно любопытен состав тех, кто решительно воспротивился идеям Габеля.
Это были не "закорузлые консерваторы" из глубинки, а наоборот, люди для
своего времени передовые, оборотистые, поддерживавшие постоянные контакты с
европейцами, — купцы из Архангельска...
Строго говоря, порты на Балтийском море России были и не особенно
нужны. Торговля с Европой через Архангельск являла собой не то полусонное
копошение, каким ее впоследствии стали представлять превозносившие Петра
историки, а налаженное и мощное предприятие. Только за один год (что
полностью подтверждается иностранными источниками) чистая прибыль от
архангельского товарооборота дала триста тысяч рублей — сумма по тем
временам фантастическая. А посему купцы не хотели ввязываться в сомнительное
предприятие со столь же сомнительным финалом — и к прожектам датчанина
отнеслись при дворе холодно, положив их под сукно. То, что потом эти планы с
точностью "до третьего знака" взялся выполнять Петр I, вызывает сильные
подозрения, что ему попросту внушили их датчане в Немецкой слободе...
Кстати, о Немецкой слободе. Эта "кузница кадров", откуда Петр во
множестве черпал сотрудников и идеи, была основана за десятилетия до
рождения Петра — что само по себе свидетельствует: не было ни "изоляции",
ни "железного занавеса". Иностранная колония в Москве была настоящим городом
(кроме немцев там жили голландцы, швейцарцы, шотландцы).
Когда умер Алексей Михайлович, на трон вступил его старший сын от
первой жены Федор, правивший с 1676 по 1682 г.* При нем реформы получили
дальнейшее развитие. Федор и его старшая сестра Софья получили великолепное
по тем временам образование — благодаря Симеону Полоцкому Федор в
совершенстве знал латинский язык, неплохо читал по-польски, сочинял стихи.
Софья немного менее преуспела в иностранных языках, зато сама писала пьесы и
даже ставила их в кругу близких, создав домашний театр.
* Федор, Софья II Иван — дети Алексея от первой жены.
При Федоре и были начаты преобразования, творцом которых впоследствии
объявили Петра...
Именно Федор отменил местничество — глупейший пережиток старины,
мешавший нормальной организации армии и государственных учреждений. Все
"поместные росписи" были сожжены, что особого сопротивления не встретило.
Была проведена реформа одежды. Всем придворным, военным и
государственным чиновникам приказали отныне носить "иноземное" платье
(правда, не немецкое, а польское). Тем, кто продолжал щеголять в старомодных
охабнях и однорядках, был царским указом запрещен вход и в Кремль, и во
дворец. Одновременно придворным, военным и чиновникам было рекомендовано
брить бороды — что к тому времени было вовсе не таким уж шокирующим
новшеством, Россия завела тесные связи с Польшей, перенимая и польские
кунтуши, и язык, и бритье бород. Как пишет современник: "...на Москве стали
волосы стричь, бороды брить, сабли и польские кунтуши носить, школы
заводить". Заодно Федор ликвидировал старинный обычай, когда "воинских
людей", по трусости бежавших с поля боя, обязывали появляться на людях
непременно в женских охабнях.
Провели церковные реформы, отменив "собственные иконы", — до Федора
был широко распространен обычай вешать в церкви свои личные иконы и во время
службы молиться только на них, запрещая это остальным. Были смягчены
"судебные жестокости" — ворам отныне не отсекали ни рук, ни ног, ни
пальцев.
Наконец, серьезнейшие перемены был затеяны в сфере образования. Симеон
Полоцкий и его ученик Сильвестр Марии Милославской. Петр — от второй.
Натальи Нарышкиной. Медведев, прозванные "латинщиками" (т.е. попросту
"западниками"), разработали проект Славяно-греко-латинской академии.
Учениками ее могли быть люди всех сословий и возрастов, науки предполагались
и гражданские, и духовные: грамматика, пиитика, риторика, диалектика,
философия, богословие, языки — славянский, греческий, латинский и польский.
К сожалению, из-за смерти Федора подготовку к открытию первого в России
университета не довели до конца, потребовалось еще четыре года, чтобы
Академия начала работу.
Подводя итоги всего вышесказанного, пора сделать краткий вывод: как уже
говорилось, Петр I самостоятельно не придумал ничего толкового. Все, что он
делал, было лишь продолжением преобразований, начатых за десятилетия до его
появления на свет...
СОФЬЯ
Знаменитый портрет Сурикова, изображающий толстую, непривлекательную
бабищу, разумеется, не может служить достоверным изображением царевны Софьи.
Один бог ведает, с кого он списан... Судя по свидетельствам современников,
настоящая Софья была вполне привлекательной молодой женщиной.
И уж ни в коем случае ни "символом застоя", как нам старательно
вдалбливали. Выше уже говорилось о полученном ею блестящем образовании.
Стоит добавить, что само по себе избрание Софьи правительницей при
малолетних братьях наглядно свидетельствовало о решительном разрыве с
прежними традициями, по которым место женщины — исключительно в тереме,
вдали от людских глаз (об этой стороне правления Софьи как-то не принято
задумываться, господствует абсолютно нелогичная посылка с упором на слово
"застойная правительница", хотя появление женщины в русской политической
жизни — уже как раз и есть разрыв с "застоем").
Кроме того, ближайшими сподвижниками Софьи были отнюдь не какие-то
"заскорузлые и замшелые" ревнители старины, а, пожалуй, самые передовые люди
своего времени: Сильвестр Медведев (которого казнили после устроенного
Петром переворота) и князь Василий Васильевич Голицын, любовник Софьи, чьи
идеи заметно опередили свое время.
По свидетельствам иностранцев, Голицын с большим уважением относился к
европейцам, был открытым "западником", владел несколькими иностранными
языками. Его московский дом был убран в европейском стиле, князь владел
огромной библиотекой. Руководя Посольским приказом (тогдашнее министерство
иностранных дел), Голицын добился немалых успехом, что сквозь зубы признают
даже "петрофилы". Именно Голицын заключил "вечный мир" с Жечью Посполитой,
добившись возвращения России Киева. Из воспоминаний иностранцев известен его
проект крестьянской реформы — крестьяне получили бы во владение землю,
взамен чего должны были, освобожденные от многих прежних повинностей,
платить лишь ежегодный налог. Чтобы подробно рассказать о деятельности
Голицына, пришлось бы написать отдельную книгу, замечу лишь, что иные
иностранцы именовали князя "великим деятелем".
Все обвинения в его адрес, как легко догадаться, возникли впоследствии,
после захвата власти Петром. Правда, с той же вопиющей нелогичностью эти
немногочисленные (много не удалось бы высосать из пальца) "вины" наглядно
демонстрируют цинизм Петра... Голицына обвиняли в том, что он верит в
колдовство и ведовство, — но сам Петр в 1716 г. включил в новый военный
устав направленные против колдунов карательные меры. Голицына обвиняли в
провале его крымских походов — но сам Петр так и не взял Крыма, как ни
бился. Равным образом и преемники Петра ничем особенным Голицына в этой
области не превзошли — в состав Российской империи Крым был включен лишь
в... 1783г.
Что касается Софьи, то даже столь видный сторонник Петра, как князь
Б.И. Куракин, написал впоследствии: "Правление царевны Софьи началось со
всякой прилежностью и правосудием и к удовольствию народному, так что
никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было. И все
государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого
богатства, также умножились коммерции и ремесла, и науки почали быть
латинского и греческого языку... и торжествовала тогда вольность народная".
А о самой Софье Куракин выразился так: "Великого ума и самых нежных
проницательств, больше мужеска ума исполненная дева".
Вот только в памяти у нас с детства остались не эти строки, картина
Сурикова и роман Толстого "Петр I", рисующие, мягко говоря, нечто довольно
далеко отстоящее от истины... Мы не виноваты, так нас учили.
Строго говоря, были все предпосылки к тому, чтобы Россия развивалась по
пути реформ и далее — но именно по пути реформ, постепенных изменений, без
всяких "больших скачков" и патологического стремления немедленно сломать
все, что только возможно, свойственного Петру. Известно, что Софья уже стала
именовать себя "великой государыней" и заказала гравюру, где ее изобразили в
шапке Мономаха. Это опять-таки не вызвало всеобщего ропота — лучшее
доказательство того, что страна молчаливо примирилась с курсом на реформы.
Правда, неведомо откуда вылезли несколько "старцев", затеявших было
дискуссию о противных христианской вере нововведениях, посягающих на устои
— однако стрельцы в дискуссии участвовать отказались, справедливо заявив,
что это "дело поповское", а когда "старцы" стали настаивать, нескольких из
них тут же отколошматили, так что незваные "дискутанты" едва унесли ноги...
И обязательно нужно заметить, что Петра, собственно говоря, никто и не
рассматривал в роли самодержца всероссийского. Во-первых, никто не
предвидел, что Федор умрет всего в двадцать два года. Во-вторых, старшим при
любом раскладе был Иван. А потому Петра ничему серьезно не учили, в
противоположность Федору, Ивану и Софье. Его "воспитанием", если можно так
выразиться, занималась личность жалкая и ничтожная — дьяк Зотов, отнюдь не
светоч ума и знаний, пьяница и придворный клоун. Назначая его воспитателем
Петра, царь и царица поинтересовались, умеет ли он читать и писать, этим
экзамен и ограничился. (Четыре действия арифметики Петр освоил лишь в
шестнадцать лет.) Вполне возможно, хотя точных данных и нет, что именно
Зотов приохотил юного Петра к педерастии, о которой в последующие годы порой
говорилось открыто (позже мы к этому вопросу еще вернемся). Впрочем, эту
сомнительную честь иные приписывают Францу Лефорту, а также Меншикову...
После смерти Федора Боярская дума в полном соответствии с тогдашними
правилами высказывалась за то, чтобы созвать Земский собор из представителей
всех сословии, а уж Собор должен решить, кому быть на царстве — Ивану или
Петру.
Однако "клан Нарышкиных" (мать Петра Наталья Кирилловна и ее
многочисленные родичи) устроил переворот. В числе их сторонников оказался и
патриарх Иоаким*: именно он вышел на церковное крыльцо и спросил собравшихся
там "стольников, стряпчих, дворян, всех чинов служивых людей, гостиной,
суконной и черной сотен* и иных чинов людей", кому быть на престоле. Толпа
(среди которой во множестве рассыпались надевшие панцири под кафтаны люди
Нарышкиных) "почти единогласно" назвала Петра (даже писавший свой роман по
безусловному социальному заказу А.Н. Толстой не смог обойти свидетельства
современников, поведавших, что нескольких человек, кричавших за Ивана, тут
же убили ножами).
* Давно уже находятся исследователи, которые выдвинули версию о том,
что горячее участие патриарха Иоакима в судьбе Петра объясняется как раз
тем, что Петр был его сыном. Проводилось даже сопоставление
антропологических данных — правда, вопрос до сих пор остается открытым...
Это абсолютно незаконное по меркам того времени предприятие тут же
встретило сопротивление. Стрелецкий полк Карандеева прямо отказался
присягать Петру, поскольку "отдали престол малому мимо старого", т.е. обошли
законного претендента на престол. Ничего удивительного, что царевне Софье
без всякого труда удалось уже через две недели поднять стрелецкие полки и
восстановить справедливость, заставив не просто возвести на престол Ивана, а
провозгласить его "первым" царем, Петра же — "вторым".
Безусловно, сам молодой Петр, необразованный, не имевший никакого
представления о государственной деятельности и политике, ни за что не сумел
бы устроить второй дворцовый переворот 1689-го года, свергнувший Софью.
Лидером тут определенно была мать Петра Наталья Нарышкина, "медведиха", как
ее с почтительным страхом именовали, возглавлявшая обширный клан Нарышкиных.
Когда Софья была заточена в монастырь, Голицын сослан, а Медведев казнен
(его голову выговорил себе патриарх в качестве платы за поддержку переворота
Нарышкиных), именно "медведиха" взяла в руки власть.** И не выпускала до
самой своей кончины. Все, что в это время дозволялось Петру, — это
"воинские потехи" с преображенцами и плавание на пресловутых ботиках.
Сохранилось довольно много свидетельств, что с его мнением властная Наталья
не считалась совершенно. Более того, давно уже существует обоснованная
версия, что именно "медведиха" втайне поощряла пьянство Петра, гульбу в
Немецкой слободе, сексуальные забавы то ли с Анной Монс, то ли с Меншиковым,
то ли с обоими вместе. Лишь бы держался подальше от трона... Только после
смерти Натальи Кирилловны 25 января 1694 г. Петр начинает всерьез заниматься
тем, что можно назвать государственной деятельностью...
* "Черной сотней" назывались низшие купеческие гильдии, а иногда и
ремесленные люди.
** В этой связи стоит вернуться к загадочной смерти молодого царя
Федора — а впоследствии и Ивана. Федор был болезненным, но, по заключениям
иноземных врачей, смертельными недугами не страдал. Среди стрельцов прямо
говорили о его отравлении... Доказать ничего нельзя, но хорошо известно, что
"медведиха" в средствах никогда не стеснялась.
Эта версия косвенно подтверждается простым анализом всех введенных
"медведихой" изменений: они как раз были направлены не на "внедрение
прогрессивных новшеств", а на восстановление тех самых "застойных" порядков.
Был казнен один из виднейших "западников" Сильвестр Медведев, сменивший
Иоакима патриарх Андриан разразился посланием против тех, кто бреет бороду,
называя их "котами" и стращая адским пламенем. При дворе вновь стали носить
"старое" платье...
Кстати, подлинные причины нелюбви Петра к старым знатным фамилиям
раскрывает его верный сподвижник князь Куракин в своей "Истории о Царе Петре
Алексеевиче": "Начало падения первых фамилий надо видеть еще в детстве
Петра, когда царством управляли царица Наталья Кирилловна и ее брат Лев
Нарышкин. В том правлении имя князей было смертельно возненавидено и
уничтожено как от его царского величества, так и от персон тех
правительствующих, кон кругом его были, оттого, что все оные господа,
Нарышкины, Стрешневы, Головкин, были из домов самого низкого и убогого
шляхетства и всегда ему (т.е. Петру — А.Б.) внушали с молодых лет против
великих фамилий".
Даже верный сподвижник Петра Б.Н. Куракин охарактеризовал правление
Натальи Кирилловны как "весьма непорядочное, и недовольное народу, и
обидимое. И в то время началось неправое правление от судей, и мздоимство
великое, и кража государственная, которое доныне продолжается с умножением,
и вывесть сию язву трудно".
ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ
То, что Петр I был человеком нездоровым в психическом плане, в общем,
никогда не подвергалось сомнению. Не будучи медиком, я не стану выдвигать
свои собственные гипотезы, а предоставлю слово американскому историку Мэсси
(никак не числящемуся среди противников Петра, наоборот, подобно многим
отечественным интеллигентам, прямо-таки "влюбленного в царя-реформатора"):
"... молодой царь начал страдать досадным, нередко заставлявшим его
испытывать мучительные унижения, недугом. Когда Петр возбуждался или
напряжение его бурной жизни становилось чрезмерным, лицо его начинало
непроизвольно дергаться. Степень тяжести этого расстройства, обычно
затрагивавшего левую половину лица, могла колебаться: иногда это был
небольшой лицевой тик, длившийся секунды две-три, а иногда — настоящие
судороги, которые начинались с сокращения мышц левой стороны шеи, после чего
спазм захватывал всю левую половину лица, а глаза закатывались так, что
виднелись одни белки. При наиболее тяжелых, яростных припадках затрагивалась
и левая рука — она переставала слушаться и непроизвольно дергалась;
кончался такой приступ лишь тогда, когда Петр терял сознание.
Располагая только профессиональными описаниями симптомов, мы не сможем
наверняка установить ни саму болезнь, ни ее причины. Скорее всего, Петр
страдал малыми эпилептическими припадками — сравнительно легким
нервно-психическим расстройством, которому в тяжелой форме соответствует
истинная эпилепсия, проявляющаяся в так называемом "большом припадке".
Насколько известно, Петр не был подвержен этому крайнему проявлению болезни:
никто из оставивших письменные свидетельства не видел, чтобы он падал на пол
и изо рта у него шла пена или утрачивался контроль над телесными
отправлениями. В его случае раздражение возникало в отделе мозга,
управляющего мышцами левой стороны лица и шеи. Если источник раздражения не
исчезал или хотя бы не ослабевал, соседние отделы мозга тоже приходили в
возбуждение, что и вызывало непроизвольные, судорожные движения левого плеча
и руки.
Еще труднее, не зная наверняка характера заболевания, точно указать его
причину. Современники Петра и авторы более поздних исторических трудов
предлагают целый спектр мнений. Одни приписывали эти судороги травмирующему
воздействию того ужаса, который он испытал в 1682 г., десяти лет от роду,
когда стоял рядом с матерью и на глазах у него озверевшие стрельцы убивали
Матвеевых и Нарышкина. Другие находили истоки болезни в потрясении,
перенесенном им семь лет спустя, когда Петра разбудили среди ночи в
Преображенском вестью о том, что стрельцы идут убивать его самого. Третьи
грешили на безудержное пьянство, к которому царь пристрастился с легкой руки
Лефорта — чего стоит один Всепьянейший собор! Был даже слух, просочившийся
на Запад в письмах из Немецкой слободы, будто недуг царя был вызван ядом,
который подослала ему Софья, пытаясь расчистить себе путь к престолу. Однако
самой правдоподобной причиной эпилепсии, особенно если больной никогда не
получал сильного удара по голове*, отчего на ткани мозга может появиться
рубец, считается перенесенное им длительное и тяжелое воспаление. В ноябре
1693 — январе 1694 года у Петра на протяжении нескольких недель держался
сильный жар — тогда многие даже опасались за его жизнь. Подобное
воспаление, скажем, энцефалит, способно вызвать образование на мозге
локального рубца, впоследствии раздражение поврежденного участка под
действием особых психологических возбудителей дает толчок припадкам такого
свойства, какими страдал Петр. Болезнь глубоко повлияла на личность Петра,
ею в значительной степени объясняется его необычайная скованность в
присутствии незнакомых ему людей, неосведомленных о его конвульсиях и потому
не подготовленных к этому зрелищу" [132].
* Есть точные сведения, что во время одной из "воинских потех" в
опасной близости от Петра разорвалась граната, и он получил сильную
контузию.
Добавлю вслед за Мэсси; не только скованность, но и многочисленные
припадки дикой, неконтролируемой ярости, а также подробно описанные
современниками патологические привычки. Например, Петр с каким-то
ненормальным упрямством стремился не только поить людей "в лежку"
посредством знаменитого Кубка Большого Орла — вспоминают, что сам он,
обожавший уксус и оливковое масло, приходил в бешенство, когда кто-то этими
"яствами" пренебрегал. И самолично, случалось, вливал в рот тому или иному
бедняге бутылку уксуса или масла. Поведением нормального человека, пусть
даже самодура, это никак не назовешь.
Любопытные воспоминания оставил епископ Солсбери Джилберт Вернет, много
общавшийся с Петром во время его поездки в Англию: "Он человек очень
горячего и вспыльчивого нрава, наделенный крайне грубыми страстями.
Природную свою горячность он усугублял тем, что в больших дозах пил бренди,
который собственноручно и с усердием очищал. Он подвержен конвульсиям во
всем теле, и, похоже, что они сказываются и на его голове. Недостаток
рассудительности и непостоянство характера слишком часто и заметно
проявляются у него".**
** Из трех детей Петра от Евдокии Лопухиной в младенчестве и раннем
детстве умерли двое. Из двенадцати детей от Екатерины — десять (десятая,
дочь Анна, скончалась двадцатилетней). Роковые случайности или патология,
препятствовавшая производству на свет жизнеспособного потомства?
О пьянстве — фактически алкоголизме — Петра написано немало. В самом
деле, "чего стоит один Всепьянейший собор!" Под этим названием широко
известен "Сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор" — долголетняя
забава Петра, злейшая пародия на церковную иерархию, по тем временам
считавшаяся необыкновенным святотатством. "Князем-папой" был назначен Зотов,
сам Петр удостоился лишь с присущей ему скромностью звания "протодьякона"
собора. О деятельности этого "клуба" можно сказать тремя словами — пили,
как лошади. Пародируя при этом все существовавшие тогда церковные обряды.
Именно тогда и стали шептаться, что на престол взошел антихрист — попойки
отнюдь не проходили за закрытыми дверями, время от времени устраивались
маскарадные шествия, как две капли воды напоминавшие более поздние
"антирелигиозные праздники", вошедшие в моду в первые годы советской
власти... В этой части своего повествования А. Толстой полностью
придерживается исторической правды — "и голым его гузном били яйца в
лохани... князю, забив свечу в задний проход, пели вокруг него ермосы,
отчего он отдал Богу душу..."
Брауншвейгскнй посланник Вебер оставил описание одной самой обычной
ассамблеи во времена уже зрелого Петра.
Некий гражданский чиновник Бассевич за недосугом опоздал к началу. Петр
заставил его выпить четыре стакана венгерского (при том, что тогдашние
стаканы были побольше наших граненых — А. Б.), а потом велел сесть за стол
и пить дальше, с прилежанием.
Затем Петр усмотрел, что на левой стороне стола, где сидели министры,
больше пригубливают, чем пьют. Заставил каждого выпить по "огромному"
стакану и ушел наверх, к императрице, предварительно поставив у всех выходов
часовых, которые должны были следить, чтобы никто не покидал застолья.
"Великий адмирал (вероятно, Апраксин — А.Б.), напировавшись, плакал,
как ребенок, что обыкновенно с ним бывает в подобных случаях. Князь Меншиков
упал замертво, и его люди принуждены были послать за княгинею и ее сестрою,
которые с помощью разных спиртов привели его в чувство и попросили у царя
позволения ехать с ним домой. Князь валашский (Кантемир) схватился с
обер-полицмейстером; то начиналась какая-нибудь ссора, то слышалось чоканье
бокалов на братство и вечную дружбу".
Не менее знаменательные воспоминания оставил другой немец — Верхгольц.
Взявшись распоряжаться танцами, Петр поставил в первые пары самых
дряхлых стариков, дав им в партнерши самых молодых дам. Сам возглавил
пляску, приказав всем выделывать ногами то же, что и он. "Старики путались,
задыхались, кряхтели, у некоторых кружились головы, другими овладевали
припадки одышки, некоторые и не выдерживали и повалились на пол, другие
присели на корточки. Петр рассердился, приказал прекратить музыку и заставил
каждого из неудачных танцоров выпить по большому штрафному бокалу крепкого
венгерского".
Впрочем, нужно заметить: Петр, сам пьяневший очень медленно, любил
напаивать допьяна других еще и для того, чтобы у них развязывались языки.
Сталин впоследствии перенял эту привычку, ставшую серьезным подспорьем в
государственных делах и ему...
По свидетельству современников, лишь в самые последние годы жизни Петр
отвык от привычки забираться на стол, где бы ни происходил праздник, и
плясать вприсядку среди посуды...
Одним словом, пресловутое дирижирование оркестром и публичное
исполнение "калинки" — не нововведения нашего времени, а всего лишь
продолжение добрых старых традиций Петра I, который во время официальных и
неофициальных визитов в зарубежные страны и там развлекался так, что об этом
потом долго вспоминала вся Европа. Когда в голландском анатомическом театре
спутникам Петра стало дурно от непривычного зрелища, царь велел им
наклониться к рассеченному трупу и зубами рвать мускулы. Когда два дворянина
из "Великого посольства" весьма неодобрительно отозвались о поведении царя,
по их мнению, выставлявшему себя на посмешище, Петр, ничуть не озаботясь
тем, что находится в чужой стране, приказал заковать их в кандалы и как ни в
чем не бывало попросил голландцев обеспечить ему плаху с палачом --
поскольку он намерен казнить двух своих приближенных. Голландцы отговаривали
его как могли. С превеликими трудами отговорили. Однако Петр потребовал,
чтобы "оскорбителей" по крайней мере отправили в ссылку. Голландцы уступили,
и два русских бедолаги очутились в ссылке в отдаленнейших колониях Голландии
— один на Яве, другой в Суринаме...
В Англии Петр опять-таки вел себя весело и непосредственно. Посещения
кабаков и забавы с одной из известных лондонских актрис были, в общем,
цветочками. Английский король поселил русского монарха в поместье
знаменитого писателя Джона Эвлина — на беду последнего. После того, как в
ухоженном поместье три месяца пьянствовал Петр с приближенными, хозяева
"...обнаружили, что полы и ковры в доме до того перемазаны чернилами и
засалены, что надо их менять. Из голландских печей вынуты изразцы, из дверей
выломаны медные замки, краска на дверях попорчена или загажена. Окна
перебиты, а более пятидесяти стульев — то есть все, сколько было в доме --
просто исчезли, возможно, в печках. Перины, простыни и пологи над кроватями
изодраны так, будто их терзали дикие звери. Двадцать картин и портретов
продырявлены; они, судя по всему, служили мишенями для стрельбы. От сада
ничего не осталось. Лужайку так вытоптали и разворотили, будто по ней
маршировал целый полк в железных сапогах. Восхитительную живую изгородь
длиной в четыреста футов, высотой девять и шириной пять сровняли с землей.
Лужайка, посыпанные гравием дорожки, кусты, деревья — все погибло. Соседи
рассказали, что русские нашли три тачки (приспособление, тогда еще в России
неизвестное) и придумали игру: одного человека, иногда самого царя, сажали в
тачку, а другой, разогнавшись, катил его прямо на изгородь".
Так что принятие Петром причастия по англиканскому обряду, сделанное
как-то наспех, на фоне всего этого смотрелось вовсе уж безобидно — хотя
православных спутников Петра ужаснуло...
О гомосексуализме Петра многие говорили открыто, связывая это то с
Францем Лефортом, то с Меншиковым.
Сохранилось "розыскное дело" сержанта Преображенского полка — он, не
особо-то и принимая меры предосторожности, в кругу сослуживцев говорил, что
"государь-де с Меншиковым живет бляжьим образом". Самое любопытное тут --
даже не эти высказывания (наверняка основанные если не на точной информации,
то на стойких слухах, имевших хождение в гвардии), а приговор болтуну. Его
всего лишь сослали в Оренбург, в армейскую часть. По меркам того времени --
гуманизм невероятнейший. Чтобы в полной мере можно было оценить до
странности загадочную мягкость подобного приговора, приведу три примера --
практически стандартные завершения пустяковых, в общем, дел...
27 нюня 1721 г. В Петербурге празднуют двенадцатую годовщину победы под
Полтавой. Зело поддавший мужичок Максим Антонов в экстазе
верноподданнических чувств прорывается сквозь цепь солдат и начинает бить
Петру поясные поклоны, а когда охрана пытается его оттащить, заезжает одному
из гвардейцев в ухо. Бедолагу арестовали, пытали до ноября (на дыбе и с
раздроблением костей в тисках), после чего последовал утвержденный сенатом
приговор: "Крестьянина Максима Антонова за то, что к высокой особе Его
Царского Величества подходил необычно, послать в Сибирь и быть ему там при
работах государевых до его смерти неотлучно".
Второй пример. В городе Конотопе, в кабаке, некий солдат предложил
некоему украинцу выпить за здоровье "государя императора". Украинец понятия
не имел, что это за император такой (до окраин еще не дошло известие о
принятии Петром императорского титула) и ответил чтото вроде: "Черт его там
знает, что за император такой, я, кроме государя и знать никого не хочу".
Заковали, повезли в Тайную канцелярию, в Петербург, пытали, "били
батогами нещадно", потом выпустили...
Третий пример. Деревенский поп из Козловского уезда приехал впервые в
жизни в Москву и видел там, как Петр, отъезжая со двора Меншикова, забрал в
карету свою собачку, посадил на колени и поцеловал. Вернувшись домой, попик
сдуру стал об этом подробно рассказывать землякам — и оказался в Москве
вновь, уже под конвоем, на допросе у самого Ромодановского. Его, правда, из
уважения к сану, не пытали — но за "ущербные чести царевой" разговоры
нещадно выпороли плетьми и погнали домой по этапу...
Согласитесь, после таких примеров простая высылка в Оренбург
разболтавшегося о царской педерастии гвардейца выглядит предельно странно...
Я уже не говорю о том, что именно при Петре жутким цветком распустилось
пресловутое "слово и дело" — венец петровского политического сыска,
позволявший кому угодно принародно выкрикнуть обвинение против кого
угодно...
Самый последний заключенный мог, прокричавши эти страшные слова,
автоматически подвести под пытки практически любого человека. Чтобы читатель
составил некоторое представление о повседневной практике созданной Петром
Тайной канцелярии, приведу в переводе на современный литературный язык
официальный документ: "Обряд, как обвиняемый пытается".
"Для пытки обвиняемых в преступлениях отводится особое место,
называемое застенком. Оно огорожено палисадником и накрыто крышей, потому
что при пытках бывают судьи и секретарь для записи показаний пытаемых.
В застенке для пытки устроена дыба, состоящая из трех столбов, из
которых два врыты в землю, а третий положен наверху поперек. Ко времени,
назначенному для пытки, кат, или палач должен явиться в застенок со всеми
инструментами, а именно: шерстяным хомутом, к которому пришита длинная
веревка, кнутами и ремнем для связывания пытаемым ног.
Палач перекидывает длинную веревку через поперечный столб дыбы, потом
закручивает пытаемому руки на спину, заправляет их в хомут и вместе со
своими помощниками тянет веревку до тех пор, пока человек не повиснет в
воздухе. После этого палач связывает ноги пытаемого упомянутым выше ремнем,
а другой конец последнего прикручивает к столбу.
Бели человек не винится и на дыбе, пытают иначе:
1. В тисках, сделанных из трех толстых железных полос с винтами. Между
полосами кладут большие пальцы пытаемого, от рук — на среднюю полосу, а от
ног — на нижнюю. После этого палач начинает медленно поворачивать винты и
вертит их до тех пор, пока пытаемый не повинится или пока винты вертеться не
перестанут. Тиски надо применять с разбором и умением, потому что после них
редко кто выживает.
2. Голову обвиняемого обвертывают веревкой, делают узел с петлей,
продевают в нее палку и крутят веревку, пока пытаемый не станет без слов
(т.е. потеряет сознание — А.Б.).
3. На голове выстригают на темени волосы до голого тела, и на это
место, с некоторой высоты, льют холодную воду по каплям. Прекращают, когда
пытаемый начнет кричать истошным голосом, и глаза у него выкатываются.
После этой пытки многие сходят с ума, почему и ее надо применять с
осторожностью.
4. Если человек на простой дыбе не винится, класть между ног на ремень,
которыми они связаны, бревно. На бревно становится палач или его помощник, и
тогда боли бывают сильнее.
Таких упорных злодеев (кто запирается — А.Б.) надо через короткое
время снимать с хомута, вправлять им кости в суставы, а потом опять
поднимать на дыбу. Пытать по закону положено три раза, через десять и более
дней, чтобы злодей оправился, но если он на пытках будет говорить
по-разному, то его следует пытать до тех пор, пока на трех пытках подряд не
покажет одно и то же, слово в слово. Тогда, на последней пытке, ради
проверки, палач зажигает веник и огнем водит по голой спине висящего на
дыбе, до трех раз или более, глядя по надобности.
Когда пытки кончатся и злодей, повинившийся во всем, будет подлежать
ссылке на каторгу или смертной казни, палач особыми щипцами вырывает у него
ноздри и, сверх того, на щеках и лбу ставит знаки. Для этого он берет
клейма, в которых острыми железными спицами изображены слова, и сильно бьет
злодея в лоб и щеки, а потом натирает порохом, после чего слова те бывают
ясно видны навсегда".
Слов нет, пытали и до Петра. Однако прежде никому не приходило в голову
превращать пытку в индустрию, составлять писаные руководства... Можно еще
добавить: так как в петровские времена солдат в армию брали навечно
("бессрочно"), а кое-кто, удрученный такой перспективой, бежал, то всем
поголовно "забритым" стали делать на правой руке татуировку в виде креста,
чтобы безошибочно опознавать беглых — за двести с лишним лет до нацистских
номеров-татуировок на руке узников концлагерей...
При Алексее Михайловиче количество деяний, за которые по закону
полагалась смертная казнь, приближалось к шестидесяти. При Петре — возросло
до девяноста. Любопытно высказывание Петра о полиции: "Полиция есть душа
гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой
безопасности и удобности". Разумеется, в первую очередь подразумеваются
"безопасность и удобность" самого Петра... Вряд ли под этой сентенцией
подписались бы те, из кого "душа государства" выбивала душу, частенько без
всякой вины.
Милый человек Роберт Мэсси, автор классического трехтомного труда "Петр
I", к его чести, вовсе не пытается объявить петровские зверства "исконно
русской привычкой". Наоборот. Американец, со всем обожанием относящийся к
Петру, долго перечисляет сходные по времени западноевропейские примеры --
виды пыток и казней, сверхсуровые законы. С одной-единственной целью:
доказать, что подобная практика во всей Европе была обыденной. И дальше
пишет еще более определенно: "И все-таки Петр не был садистом. Он вовсе не
наслаждался зрелищем человеческих страданий — не травил же он, к примеру,
людей медведями просто для потехи, как делал Иван Грозный. Он пытал РАДИ
ПРАКТИЧЕСКИХ НУЖД ГОСУДАРСТВА (выделено мною — А.Б.), с целью получения
необходимой информации и казнил в наказание за предательство. И немногие из
его русских и европей...