Александр Бушков. Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы
страница №15
...за тем уничтожил "всякие стеснения"тем, кто хотел выехать из России, въехать в нее или свободно передвигаться
по стране. Сохранились свидетельства незаинтересованных лиц, англичан,
писавших, что "это был первый государь в Европе, который сделал свое
государство до такой степени свободным". И сохранились слова самого
Лжедмитрия, предельно актуальные по сию пору: от свободной торговли,
дозволенной всем и каждому, государство богатеет...
Многим вернули имения, отобранные еще Иваном Грозным. Иным князьям
разрешили жениться, что было запрещено в свое время Годуновым — из
опасения, что слишком много станет тех, в ком течет кровь Рюриковичей. Всем
служилым людям вдвое увеличили жалованье, ужесточили наказания для судей за
взятки и сделали судопроизводство бесплатным. В Россию стали во множестве
приглашать иностранцев, знающих ремесла, которые могут оказаться полезными
для Московского государства.
Кое в чем Лжедмитрий пошел даже дальше, чем его предшественники: при
прежних царях высшее православное духовенство приглашалось в Боярскую думу
лишь в исключительных случаях, но Лжедмитрий отвел патриарху и архиереям
постоянные места в тогдашнем "сенате".
По воспоминаниям современников, двадцатичетырехлетний царь охотно
председательствовал в думе, где не без остроумия быстро решал запутанные
дела, а заодно не прочь был упрекнуть бояр в невежестве и предлагал съездить
в Европу, чтобы подучиться там чему-нибудь полезному.
Очень важными были новые законы о холопстве. При Годунове человек,
запродавший себя в холопы, "по наследству" вместе с прочим имуществом
переходил к наследникам своего хозяина, мало того, все его потомство
автоматически становилось холопами. Согласно указу Лжедмитрия, эту практику
отменили — со смертью господина холоп получал свободу, а запродаться в
"кабалу" мог только сам, его дети оставались свободными. Кроме того, было
постановлено, что помещики, не кормившие своих крестьян во время голода, не
смеют более удерживать их на своих землях; а помещик, не сумевший изловить
своего беглого крепостного в течение пяти лет, теряет на него все права.
Из воспоминаний практически всех, как дружелюбно настроенных к новому
царю, так и заядлых недругов, встает человек, крайне напоминавший молодого
Петра Первого — умный, живой, веселый и любознательный, охотно перенимавший
европейские новшества, доступный и простой в обращении, сплошь и рядом
ломавший замшелые традиции. Что примечательно, в отличие от истеричного и
кровожадного Петра, Лжедмитрий был совершенно не жесток, временами заходя в
доброте чересчур далеко, к своей же невыгоде.
Ярче всего это иллюстрирует случай с Шуйским. Вскоре же после венчания
Лжедмитрия на царство наш прохвост, Василий Иванович Шуйский, развернул
бурную деятельность: стал по ночам собирать доверенных лиц, главным образом
из влиятельного московского купечества, убеждал их (с честными глазами,
понятное дело), что новый царь — самозванец, намерен продать Русь полякам,
уничтожить православную веру, а посему его следует побыстрее свергнуть.
Люди Шуйского попытались забросить эти идеи в массы — однако массы не
проявили никакого интереса, наоборот, поспешили донести куда следует.
Братьев Шуйских со товарищи быстро арестовали, однако Лжедмитрий отказался
судить, их сам и передал дело "собору" из духовенства, бояр и представителей
прочих сословий (Петр Первый наверняка тут же приказал бы отсечь всем головы
на заднем дворе, не особо и разбираясь). Собор приговорил Василия Шуйского к
смертной казни, а его братьев Дмитрия и Ивана к ссылке.
Лжедмитрий помиловал всех, вернул Шуйских ко двору — что его
впоследствии и погубило... Чрезвычайно похоже на то, что молодой царь стал
первым, кто на своем примере подтвердил печальную истину: самодержец, даже
если он умен, добр и преисполнен наилучших намерений для страны, удержаться
на русском престоле может только в том случае, если сечет головы направо и
налево. Гуманисты не выживают, более того, после смерти оказываются вымазаны
грязью и клеветой по самую маковку — это грустное правило впоследствии без
осечки сработало в случаях Петра III и Павла 1...
Именно Лжедмитрий первым стал строить планы покорения Крыма, к тому
времени, как уже говорилось, превратившегося в источник постоянных бедствий
для России. Началось ускоренное производство оружия, устраивались маневры --
но со смертью молодого царя эти замыслы пришлось отложить на добрых
восемьдесят лет... как и дипломатическое сближение с западноевропейскими
странами, о чем всерьез думал Лжедмитрий.
Что касается "продажи Руси полякам" и "уничтожения православной веры"
— ни малейших следов подобных предприятий не смогли отыскать и самые ярые
враги Лжедмитрия вроде Массы. Наоборот, все свидетельствует за то, что
Лжедмитрий собирался царствовать всерьез и надолго, не уступая и пяди земли
былым "покровителям". Очень быстро в Москву приехал польский посол
Гонсевский, официально — чтобы поздравить царя с восшествием на престол, а
неофициально — напомнить о данных Сигизмунду обязательствах. Бедняга посол
получил, как выражались в старину, полный афронт. От каких бы то ни было
территориальных уступок (которые некогда обещал) Лжедмитрий отказался, с
простодушным видом разводя руками и уверяя, будто "недостаточно крепко сидит
еще на царстве, чтобы принимать такие решения". Войну со Швецией, как ранее
обещал королю, тоже не развязал — объясняя это теми же причинами. Более
того, сам перешел в наступление, высказав сильнейшее неудовольствие тем, что
король именует его "великим князем" — и потребовал, чтобы впредь в
официальных посланиях его именовали не иначе как императором. По строгим
дипломатическим правилам того времени это означало, что московский царь
требует от короля Сигизмунда признать Жечь Посполитую стоящей на ступеньку
ниже России...
Легко представить, каким сюрпризом все это стало для посла, искренне
полагавшего, что встретит в Москве покорного вассала, только и озабоченного
подчинением России Сигизмунду. Самое время вспомнить непечатную русскую
присказку насчет нехитрого сельскохозяйственного орудия и кое-каких деталей
мужского экстерьера... Посол, столкнувшись с полным провалом своей миссии,
от бессилия применил вовсе уж детскую ухватку: стал уверять Лжедмитрия,
будто имеет достовернейшую информацию о том, что Борис Годунов жив,
странствует где-то и собирается вернуть себе русский престол.
Похоже, в голове у пана Гонсевского уже царила совершеннейшая
сумятица... Его "ошеломляющие новости" никого не ошеломили и не испугали, уж
в Москве-то прекрасно знали, что Годунов мертвехонек ("При мне убивали" --
мог бы сказать циник Шуйский) — и посол несолоно хлебавши убрался в Краков.
Примерно так же обстояло дело и с паном Мнишком, возмечтавшим стать
русским магнатом. Лжедмитрий щедро отсыпал ему денег (все поведение молодого
царя убеждает, что он был искренне влюблен в Марину), но вместо обещанных в
полное владение Новгорода и Пскова показал, вульгарно выражаясь, кукиш с
маслом, не пожалован будущему тестю и паршивой деревушки. Нет уж,
раздаривать свое царство Лжедмитрий отнюдь не собирался...
Вслед за тем настала очередь папы римского разочароваться в своем
протеже. Когда он собрался было направить в Москву своего посла, официально,
с верительными грамотами, первым, кто воспротивился этой идее, был... король
Сигизмунд. Уж он-то прекрасно знал, насколько в России не расположены к
Ватикану, и сумел папу отговорить. Вместо посла в Москву выехал молодой
итальянский дворянин Алессандро Рангони, племянник одного из папских
нунциев.
Лжедмитрий устроил ему пышную встречу с пушечной пальбой и колокольным
звоном, угостил на славу в Кремле — и побыстрее выпроводил назад, объяснив,
что москвичи к таким визитерам не привыкли и могут подумать черт-те что.
Далее начинается откровенная комедия — папа еще питает какие-то
надежды, Лжедмитрий с видом крайнего простодушия разводит руками, сетуя на
устоявшийся порядок вещей, который он в одиночку переломить не в состоянии.
В сентябре папа пишет Лжедмитрию пространное письмо, убеждая, что
римская вера — единственно правильная.
В своем ответе Лжедмитрий ни единым словом не касается вопросов веры, а
решает насущные проблемы — просит папу повлиять на германского императора,
чтобы тот выступил на турок совместно с русскими, а кроме того, вновь
заявляет о твердом намерении величаться императором. И наконец просит у папы
инженеров, специалистов в военном деле, пушечных дел мастеров.
Позже в Москву возвращается иезуит Лавицкий, служивший "дипкурьером"
меж Москвой и Ватиканом, но в ответ на новые напоминания о былых обещаниях
Лжедмитрий опять-таки пропускает это мимо ушей и просит, чтобы Лавицкий...
разместил где-нибудь в Европе заказ на печатание православной литературы на
славянском языке. Более того, в Кремле Лавицкий встречает среди ближайшего
окружения царя вышеупомянутых лютеран, братьев Бучинских, которые по прямому
указанию Лжедмитрия готовят посольство в протестантскую Англию, чтобы нанять
там военных и технических "спецов". И узнает вдобавок, что Лжедмитрий только
что послал православным иерархам во Львов (находящийся под властью короля
Сигизмунда) соболей на триста рублей и грамоту, в которой хвалит их за
отстаивание интересов православия. А еще потребовал, чтобы его невеста
Марина приняла православие.
Одним словом, настает момент, когда и король Сигизмунд, и папа римский
больше не в состоянии обманывать самих себя. Обоим совершенно ясно, что ни
единого обещания молодой царь выполнять не собирается. Единственное, чего от
него удалось дождаться, — это устройство для находящихся в царской свите
католиков домового костела (Лжедмитрий резонно заявил боярам: если они сами
в свое время разрешили живущим в Москве лютеранам устроить церковь и открыть
школу, чем хуже поляки и литовцы, которым негде молиться?). Но, чрезвычайно
похоже, на этом все и кончится. Марина Мнишек, прибыв в Москву, вынуждена
принять причастие по православному обряду — а по меркам того времени, это
был крайне важный и многозначительный шаг...
И вот тут-то начинаются не просто интриги — сложнейшие, головоломные
политические игры. Князья Шуйские и Голицыны через верных людей начинают
переписку с королем Сигизмундом, сетуя, что тот навязал им в цари совершенно
неподходящую и недостойную личность, а посему они, князья, намерены в
ближайшее время свергнуть самозванца и на его место хотят посадить... сына
Сигизмунда, Владислава!
По всем юридическим нормам того времени князья совершают
государственную измену. Что бы ни было в прошлом, на данный момент
Лжедмитрий — законный, легитимный государь, венчанный на царство главой
православной церкви, приглашенный на трон земским собором из представителей
всех сословий. Шуйские и Голицыны — государственные преступники...
Однако короля Сигизмунда такие тонкости не заботят, потому что под ним
шатается трон. В Жечи Посполитой возникла сильная оппозиция, недовольная
Сигизмундом за его женитьбу на австрийской принцессе, эрцгерцогине
Констанции Габсбург, в чем многие справедливо усматривают будущее усиление
"немецкой партии" в стране. Посланцы оппозиции уже побывали тайно в Кремле и
предложили Лжедмитрию... корону Жечи Посполитой! Лжедмитрий дал согласие.
Разведка Сигизмунда уже пронюхала об этих переговорах, о планах создания
единого московскопольско-литовского государства с царем Дмитрием на
престоле.
Я уже говорил, что тайна порой — это просто-напросто хорошо забытая
истина. А истина такова: Лжедмитрий I не "убит возмущенным народом,
протестующим против польского засилья", а ликвидирован мятежниками,
действовавшими с ведома и согласия короля Сигизмунда, для которого
Лжедмитрий внезапно стал опаснейшим соперником. Шуйский преследовал свои
цели, Сигизмунд — свои. Но оба, как мы увидим из дальнейшего, действовали
рука об руку...
17 МАЯ — СМЕРТЬ В КРЕМЛЕ
На рассвете 17 мая москвичей будит набат. По улицам бегают посланные
Шуйским "агитаторы" — но, обратите особое внимание, ни один из них не
настраивает горожан против царя. Наоборот, все до одного вопят: "Спасайте
царя от поляков!"
В последующих событиях не просматривается ни капли случайности.
Наоборот, все устроено как-то чересчур уж гладко — одновременно блокированы
все подворья, где располагались верные Лжедмитрию поляки, литовцы и
"иноземная гвардия", на всех улицах, по которым может пройти подмога,
воздвигнуты баррикады и рогатки. Ни один правительственный отряд так и не
смог прорваться в Кремль. Князь Константин Вишневецкий ведет на помощь
Лжедмитрию четыреста всадников — но натыкается на организованный отпор,
причем преградившие ему дорогу имеют даже пушку (пушка у "стихийно
возмутившихся горожан" — это, согласитесь, более чем оригинально...).
В Кремле уже действует "ударная группа" Шуйского. Убит Басманов, до
конца оставшийся верным Лжедмитрию, немногочисленные немцы-алебардщики
сложили оружие под напором превосходящего противника. Лжедмитрий то ли
сломал, то ли вывихнул ногу, выскочив из высокого окна — и попал в руки
людей Шуйского.
Что любопытно, его энергия и воля еще могли переломить ситуацию даже в
такой момент. Караульные стрельцы, определенно не состоявшие в заговоре,
пытаются защищать царя, стреляют по ворвавшимся во двор мятежникам. Но
кто-то из бояр грозит, что пошлет людей в Стрелецкую слободу и велит
перебить жен и детей всех, кто не сложит оружия (помните "стояние на
Угре"?).
Стрельцы отступаются. На Лжедмитрия набрасывается толпа — но он даже
теперь, раненый, оглушенный, не теряет присутствия духа, требует привести
мать, то есть Марфу Нагую, требует, чтобы его вывели на Лобное место и там
обвинили в самозванстве принародно.
Это серьезный шанс — большинство до сих пор искренне полагает, что
взбунтовалось не против царя, а против "ляхов-злоумышленников". Откуда ни
возьмись, выныривает князь Голицын, крича, что Марфа Нагая только что, вот
сию минуту, изобличила "царя" в самозванстве, несколько человек бросаются на
Лжедмитрия и открывают пальбу (потом на теле насчитают более двадцати
пулевых ран). Те, кто находится вдалеке от происходящего, до сих пор не
понимают, что происходит в кремлевском дворе, — и кто-то торопится им
объяснить, что там-де расстрига Гришка Отрепьев принародно винится, подлец,
в своем самозванстве...
В Москве начинается вакханалия. Все до единого современники сходятся на
том, что Шуйский в ночь переворота велел открыть все тюрьмы и выпустить
заключенных — так что этот "элемент" прибавляет переполоха и подает пример
разбуженным москвичам...
Где-то насилуют женщин (замечу, не всех подряд — около тридцати самых
знатных и молодых польских красавиц бояре Шуйского, по достоверным
сведениям, сразу же попридержали для себя и увезли к себе по домам), где-то
истребляют поляков, литовцев, вообще всех иноземцев, имевших несчастье
оказаться в городе. Попутно, борясь с "чертовыми ляхами", до нитки грабят
итальянских и немецких купцов и ювелиров и убивают несколько десятков
иноземных музыкантов — за их богомерзкое занятие "еретической музыкой",
оскорбляющей чувства православных.
Отрубают руки и ноги, отрезают уши у живых, трупы для забавы ставят и
кладут в "смешные положения". А в это время посол короля Сигизмунда пан
Гонсевский...
Нет, не пытается спасти земляков. Вовсе даже наоборот. Еще с ночи в
посольстве наглухо заперты все ворота, и потом, когда туда кинутся служившие
Лжедмитрию поданные Жечи Посполитой... никого из них не пустят на порог,
оставив на расправу толпе. Неопровержимое доказательство, наглядно
свидетельствующее, кто устроил заговор против молодого царя. Можно добавить
еще, что само посольство не пострадало нисколечко — Шуйский сразу же
прислал туда пятьсот стрельцов для охраны.
И обязательно нужно добавить, что, кроме тех, кто в охотку погромил и
пограбил, были и другие — прятавшие тех самых "чертовых ляхов" от пьяной
толпы. Один из таких москвичей как раз и спас младшего брата Мнишека.
Число жертв с обеих сторон (во многих местах города поляки отбивались
отчаянно и положили немало народу) определить трудно. Полагают, от двух до
трех тысяч. Трупы валялись по улицам двое суток, и, по воспоминаниям,
бродячие знахари вырезали из них жир для своих снадобий, не делая различия
меж своими и "латинцами".
ЦАРЬ ВАСЬКА
Как ни бездарен, ничтожен и слаб был Николай II, все же по здравому
размышлению титул самого ничтожного и бездарного русского самодержца следует
все же присвоить черной памяти Василию Шуйскому, наконец-то осуществившему
свою самую заветную мечту — пролезшему (другого слова и не подберешь) в
цари.
На русском престоле бывали люди большого ума и, скажем так, не особенно
крепкие умом. Гуманисты и кровопийцы. Созидатели и бездарности. Однако "царь
Васька" и здесь стоит особняком — он попросту никакой. Бесцветный. Весь
какой-то по-змеиному склизкий. Так и прошел по русской истории бесшумной
паучьей походочкой, гнуснопрославленный одним-единственным конкретным
деянием — тем, что как раз и стал тем камушком, вызвавшим лавину, названную
впоследствии Смутным временем. Остались лишь полупрезрительные строчки
русского историка А. Трачевского: "Этот приземистый, изможденный,
сгорбленный, подслеповатый старик, с большим ртом и реденькой бородкой,
отличался алчностью, бессердечием, страстью к шпионству и наушничеству; он
был невежествен, занимался волхвованием и ненавидел все иноземное. Он
проявлял мужество и крайнее упорство только в отстаивании своей короны, за
которую уцепился с лихорадочностью скряги".
Позднее, добавлю, свергнут с вожделенного трона, насильно пострижен в
монахи и передан полякам, где на заседании сейма, стоя на коленях, униженно
просил милости и пощады... Однако не будем забегать вперед.
После того как в народе пошли слухи о пугающих знамениях у могилы
Лжедмитрия (а тут еще и ударивший некстати мороз погубил всходы), труп
вырыли и сожгли — речь шла о колдовстве, а против колдунов испокон веку
лучшим средством считался огонь. Настала пора как-то определяться.
Поначалу Боярская дума хотела разослать грамоты по стране, чтобы
собрать Великий земский собор и избрать нового царя. Но Шуйский не для того
столько лет интриговал и предавал, чтобы спокойно ждать, когда на престол
взойдет кто-то другой... На третий день после убийства Лжедмитрия собрался
народ, чтобы избрать патриарха (Игнатий, ставленник Лжедмитрия, был свергнут
во время переворота). Однако как-то так повернулось, что хором зазвучали
слаженные голоса: сначала-де следует избрать царя, и нет для этого лучшей
кандидатуры, чем прямой потомок Александра Невского Василий Шуйский, здесь
же, кстати, присутствующий... А уж человек-то — золото!
Москвичам это золото было весьма даже знакомо, и потому возник резонный
вопрос: как получилось, что Шуйский, самолично в свое время проводивший
расследование смерти царевича Дмитрия и доказавший, что убили настоящего,
вдруг заявил, что на Москву идет с войском подлинный Дмитрий? А потом, не
далее как три дня назад, объявил, что царь-то ненастоящий?
Если кто-то рассчитывал Шуйского смутить, цели не достиг — вряд ли
было на свете что-то, способное смутить Василия. Не моргнув честнейшим
глазом, князь преподнес собравшимся довольно изящную, следует признать,
версию: он-де с самого начала знал, что "царевич" ненастоящий, но признал
его за настоящего, чтобы таким образом... ликвидировать семейство Годунова.
Который и сам в каком-то смысле был ненастоящим, то есть — нахально
узурпировал престол, оттеснив природных Рюриковичей.
Ну, а потом согласно логике пришлось по миновании надобности в
самозванце и его — того-с...
Вообще-то, в точности неизвестно, как происходила дискуссия, многие ли
поверили шустрому князю. Главное, кончилось тем, что Шуйский был, по меткому
определению современников, "выкрикнут" на царство. Одному богу известно, как
удалось подсчитать все голоса "за" и против" и считали ли вообще. Скорее
всего, и не собирались.
Решено было считать, что те, кто за царя Василия, кричат громче, а
следовательно, их — подавляющее большинство... Должно быть, примерно так и
обстояло...
Одним словом, Шуйского венчали на царство. По всем правилам.
И вот тут-то — грянуло!
Смута началась с первого же дня правления "царя Васьки". И сводить это,
как обожали марксисты, к "борьбе классов и производительных сил" --
предельно глупо.
Разгадку следует искать в том мощнейшем психологическом шоке, который
обрушился, без преувеличений, на всю страну. Не забывайте: подавляющее
большинство народа, далекого от столичных интриг и московского обилия
информации, искренне считали Лжедмитрия настоящим царевичем и законным
государем. И вдруг его убивают, а те, кто совсем недавно клялся и божился,
что царь подлинный, говорят нечто абсолютно противоположное... И при этом на
престоле восседает субъект, слишком многим известный как личность, ничтожная
во всех отношениях....
Непонятно стало, во что же теперь верить, кому же теперь верить, и
можно ли вообще во что-то верить перед лицом таких событий.
Лучше всего будет предоставить слово знаменитым русским историкам,
более ста лет назад подобравшим отточенные формулы.
С.Ф. ПЛАТОНОВ: "...кое-где просто не признали Шуйского во имя того же
Дмитрия, о котором ничего достоверного не знали, в еретичество и погибель
которого не верили, а Шуйского на царство не хотели. И верхи и низы общества
или потеряли чувство правды во всех политических событиях и не знали, во имя
чего противостоять смуте, или были сами готовы на смуту во имя самых
разнообразных мотивов... воцарение Шуйского может считаться поворотным
пунктом в истории нашей смуты: с этого момента из смуты в высшем классе она
окончательно принимает характер смуты народной, которая побеждает и
Шуйского, и олигархию" [154].
С.М. СОЛОВЬЕВ: "До сих пор области верили Москве, признавали каждое
слово, приходившее к ним из Москвы, непреложным, но теперь Москва явно
признается, что чародей прельстил ее омрачением бесовским, необходимо
рождался вопрос: не омрачены ли москвитяне и Шуйским? ...связью между
Москвой и областями было доверие ко власти, в ней пребывающей; теперь это
доверие было нарушено, и связь ослабела, государство замутилось; вера, раз
поколебавшись, повела необходимо к суеверию; потеряв политическую веру в
Москву, начали верить всем и всему..."
Остается добавить: высшие слои ненавидели Шуйского как выскочку, а
отношение низших определить легко после того, как узнаешь, что царь Василий
продлил срок розыска беглых крестьян с пяти до пятнадцати лет...
По Москве ползали слухи, что царь Дмитрий Иоаннович жив, а вместо него
"зарезали другого", запорхали подметные письма со всевозможными, говоря
современным языком, сенсациями и компроматами. Главными распространителями
этих слухов стали дворянин Молчанов и князь Шаховской — первый,
приближенный Лжедмитрия, после его убийства ускакал из столицы в Литву, сея
по дороге смуту, а то и прямо выдавая себя за спасшегося царя. Второго
Шуйский отчего-то считал своим сторонником, а потому послал воеводой в
Путивль, совсем недавно бывший столицей самозванца. Однако Шаховской, едва
прибыв в город, собрал на площади народ и объявил, что Дмитрий жив. Путивль
моментально отложился от "узурпатора Васьки", а следом — и другие города
Северской земли...
Шуйский, не успевший спокойно процарствовать и недели, лихорадочно
пытался измыслить нечто убедительное. По его приказу из Углича привезли тело
малолетнего царевича Димитрия, удивительным образом сохранившееся нетленным
за пятнадцать лет — настолько, что и лежавшие в гробу орехи выглядели, по
свидетельствам современников, так, словно были сорваны вчера. Возле гроба
немедленно начали происходить многочисленные исцеления — правда,
скептики-иностранцы, жившие в то время в Москве, как один пишут, что
"исцеленные" поголовно были людьми Шуйского.
(Автор этих строк — человек верующий, хоть и, каюсь, нерадивый. В
каноническую нетленность святых мощей я верю, но отчего-то не нахожу в себе
сил поверить в данный случай, в нетленность лесных орехов — и к тому же
заранее отношусь с недоверием ко всему, что исходило от Шуйского. А посему
крепко сомневаюсь, что лежащее в гробу тело мальчика принадлежало покойному
царевичу — такая сволочь, как "царь Васька", могла и распорядиться, чтобы
полоснули ножом по горлу какому-нибудь безродному отроку, да положили в
гроб, дабы изобразить "нетленность"...)
Скрытые противники Шуйского ответили не джентльменским, зато эффектным
ходом. Где-то отыскали больного, о котором было точно известно, что он
отдаст богу душу с минуты на минуту, бедолагу приволокли к "святым мощам",
где он и скончался при большом стечении народа. Идея с мощами была
дискредитирована надежнейше. Впрочем, Шуйского все равно ничто уже не могло
выручить...
ГОРИ, ОГОНЬ, ГОРИ...
"Была бы кутерьма, а люди найдутся", — написал как-то М.А. Булгаков со
свойственной классику меткой лапидарностью.
Люди, раскочегарившие пожарище до небес, и в самом деле отыскались
предельно быстро. Обосновавшемуся в Литве Михаилу Молчанову князь Шаховской
прямо предложил выдать себя за чудесно спасшегося от убийц царя Дмитрия, но
Молчанов отказался, не столько в силу высоких душевных качеств и отвращения
ко лжи, сколько из-за осознания того факта, что слишком многие на Москве
знают его в лицо, и толку все равно не будет. Зато именно Молчанов отыскал
где-то в Литве самого загадочного после Лжедмитрия I персонажа Смуты --
человека, именовавшегося Иван Исаевич Болотников.
Я не зря употребил столь осторожный оборот "именовавшегося". Сведения о
Болотникове столь скудны, что его имя вполне могло оказаться вымышленным.
Согласно установившейся версии, Иван Болотников некогда был боевым холопом
князя Телятевского. Для тех, кто подзабыл русскую историю, нелишним будет
прояснить смысл этого термина. Вплоть до Петра I русское войско (если не
считать полков "иноземного строя") комплектовалось из дворян, приезжавших на
службу с несколькими своими людьми. Однако уже в конце XVI в. эта система не
вполне удовлетворяла реалиям, и возник институт "боевых холопов" — они
запродавались в кабалу исключительно для участия в боевых действиях под
командой своего хозяина, а в случае его смерти получали свободу.
Таким боевым холопом якобы был и Болотников. "Якобы" — потому что не
удалось отыскать ни одного достоверного документа, подтверждающего либо
опровергающего его "каноническую" биографию. При невыясненных
обстоятельствах Болотников попал в плен к татарам на берегах Черного моря,
несколько лет провел прикованным за ногу гребцом на турецкой галере,
неведомыми путями ухитрился обрести свободу, неведомо как оказался в
Венеции, через Польшу и Литву направился на Русь. Тут на его пути и оказался
Молчанов. По крайней мере, так писали современники...
Болотникову поручили с небольшим отрядом идти на Русь и воевать с
узурпатором Шуйским. Болотников взялся за дело со всей рьяностью. Советские
историки отчегото записали его в народные печальники и крестьянские вожди,
но дело обстояло совсем не так. Набрав войско из всевозможного сброда,
Болотников изложил простую, ясную и, следует признать, чрезвычайно
привлекательную программу: бояр следовало истребить, а все их достояние,
включая жен с дочерьми, забрать себе. Естественно, программа эта была
встречена с небывалым энтузиазмом.
Чуть позже к Болотникову, опровергая позднейшие теории о классовой
борьбе, присоединилось дворянское войско с братьями Ляпуновыми во главе.
Правда, столь нежный альянс продолжался недолго — когда подступивший к
Москве Болотников стал забрасывать столицу прокламациями, Ляпуновы от него
ушли. О содержании прокламаций дают представление воспоминания патриарха
Гермогена: "...пишут к Москве проклятые свои листы и велят боярским холопам
побивати своих бояр и жен их, и вотчины и поместья им сулят, и шпыням и
безыменникам-ворам велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их
грабити, и призывают их, воров, к себе и хотят им давати боярство и
воеводство, и окольничество и дьячество".
Покинутый дворянской конницей, Болотников раздобыл где-то самозванца
Петра — этот субъект еще при жизни Лжедмитрия I болтался по казачьим землям
и выдавал себя за сына царя Федора Иоанновича (умершего вовсе бездетным).
Однако дела это не поправило — войска Шуйского осадили в Туле остатки
"воров", под честное слово уговорили сдаться.
Дальше начинаются странности. В Туле повесили лишь одного — "царевича
Петра". Болотникова и князя Шаховского всего-навсего отправили в ссылку.
Правда, через несколько месяцев ослепленного Болотникова утопили в реке, но
все равно история эта выглядит крайне загадочно.
Как раз из-за того, что Шуйский сдержал данное слово.
Шуйский, держащий честное слово, данное своему врагу, — картина
небывалая, невозможная, сюрреалистическая. Тем более, когда речь шла о
безродном холопе. И тем не менее, все именно так и обстояло — прошло
несколько месяцев, прежде чем Шуйский решился убрать Болотникова...
Никаких версий и не выдвигаю — исключительно оттого, что информация о
тех событиях осталась скуднейшая.
Я просто-напросто чутьем, кожей, шестым чувством чую стоящую за всем
этим нешуточную и мрачную тайну. Вопервых, Болотникова ослепили — а на Руси
эта мера испокон веков, за редчайшими исключениями, применялась только к
потерпевшим поражение в междоусобной борьбе князьям, на простонародье этакая
сомнительная роскошь не распространялась. Во-вторых, Шуйский был
исключительным подонком, и сдержать честное слово его могли заставить лишь
какие-то чрезвычайные обстоятельства.
В-третьих, немецкий врач Фидлер, посланный Шуйским отравить
Болотникова, отчего-то не польстился на щедрое вознаграждение, а все
Болотникову рассказал. В-четвертых, в войске Болотникова были некие
неизвестные "немцы" в немалом количестве — после сдачи Тулы всех их загнали
в Сибирь...
Так кто же такой Болотников? Представитель старой "ордынской" династии,
ухитрившийся пересидеть где-то в отдалении от столиц и потому уцелеть? Агент
какой-то из европейских разведок, предположительнее всего — польской? Что
заставляло дворян в течение определенного времени поддерживать с ним союз, а
князя Шаховского — оставаться с Болотниковым до самого конца?
Я не знаю. И не берусь строить версии — их попросту не на чем строить.
Но не в силах отделаться от стойкого впечатления, что с "делом Болотникова"
что-то крайне нечисто и официальная версия отнюдь не объясняет всех
странностей и темных мест... Было что-то еще, из-за скудости дошедших до нас
документов навсегда канувшее в забвение. Где ты, машина времени?
...Россия полыхала. Обнаружился Лжедмитрий номер два — и взялся за
дело не без размаха. Собранная им армия подошла к Москве и укрепилась в селе
Тушино, за что второй самозванец получил прозвище Тушинский вор.
Скажу сразу: я не разделяю убеждение академика Фоменко, будто
Лжедмитрий II — чудесно спасшийся Лжедмитрий I. Пример с Мариной Мнишек,
"признавшей" второго самозванца, меня не убеждает — Фоменко считает, что
это свидетельствует о тождестве первого и второго, я же в цинизме своем
полагаю, что красоткой, желавшей во что бы то ни стало стать русской
царицей, двигали примитивные мотивы личной выгоды. Те же самые, что
заставили допрежь того Василия Шуйского несколько раз менять показания...
Есть к тому же сведения, что некий иезуит тайно обвенчал Марину Мнишек с
Тушинским вором, а это автоматически свидетельствует, что он не имел ничего
общего с Лжедмитрием I, который уже был обвенчан с Мариной в Москве самим
патриархом Игнатием.
Кроме того, сохранилось очень уж много свидетельств, подробно
повествующих, что Лжедмитрий-два был личностью довольно бесцветной и мелкой,
по всем параметрам уступавшей Лжедмитрию I, бесспорно — яркой
индивидуальности. С этим обращались без всякого почтения, прекрасно зная и
понимая, кто он таков есть, но до поры до времени поддерживая легенду...
Кто был второй Лжедмитрий, так и не выяснено — меня этот вопрос как-то
не особенно интересует. Гораздо интереснее одна-единственная загадка,
оказавшаяся связанной с Тушинским вором. После его убийства касимовскими
татарами среди вещей "царика" оказались книги на древнееврейском языке. А
это в свое время позволило позднейшим исследователям, стоящим, скажем так,
на разных полюсах, выдвинуть две, в равной степени шизофренические,
гипотезы.
Стойкий большевик, поэт Илья Сельвинский в двадцатые годы,
вдохновившись вышеупомянутыми книгами (которых никто, естественно, тогда не
читал и неизвестно до сих пор, что там было написано), написал пьесу в
стихах, где объявил Лжедмитрия II отважным еврейским юношей, который затеял
весь этот сыр-бор исключительно для того, чтобы вывести своих соплеменников
из России в Палестину, аки Моисей, и создать там свое государство.
Шизофрения, конечно. Дело тут не в национальности Сельвинского — он
был большевик, а большевики национальности не имеют. Как всякий большевик и
интеллигент, Сельвинский не обременял свою буйну головушку излишними
знаниями...
Во-первых, все враги и злопыхатели, подробно писавшие о втором
Лжедмитрии, нигде ни словечком не обмолвились о его еврейском происхождении.
Во-вторых, Сельвинский понятия не имел, что в России начала XVII столетия
попросту не было евреев. Ни единого. Уводить в Палестину было бы попросту
некого. В-третьих, Палестиной в те времена владели османы, которые вряд ли
позволили кому бы то ни было, евреям ли, туарегам или якутам создавать на
территории своей империи государство. В-четвертых, долгая осада Москвы --
далеко не самый умный путь к исходу евреев и созданию государства в
Палестине.
В-пятых, ни единого еврея в окружении Лжедмитрия II не замечено...
На противоположном полюсе, в стане "истинно русских", лет полсотни
спустя выдвинули не менее идиотскую версию — по ней Лжедмитрий, как легко
догадаться, был агентом коварных жидомасонов, жаждавших извести Святую Русь.
Эту версию не стоит даже рассматривать по одной простой причине: за
последние два столетия, несмотря на все вопли и "железные" доказательства,
ни единого жидомасона отловить и явить на суд общественности так и не
удалось. Согласно жесткому правилу юриспруденции, без преступника нет
преступления...
(Добавлю кстати, что меня всегда восхищала версия, согласно которой
Пушкин-де изничтожен масонами за то, что раскрыл их тайны. Простая логика
требует признать: коли уж Пушкин раскрыл масонские тайны, их должны были
узнать широкие массы. Однако на вопрос, какие же конкретно тайны раскрыл
Пушкин, обличители масона Дантеса отчего-то смущенно сбиваются на полуслове
и чешут в затылках...)
На мой взгляд, древнееврейские книги в багаже второго Лжедмитрия имеют
столь простое и логичное объяснение, что диву даешься, как оно ускользнуло
от исследователей.
Алхимия, чернокнижье, каббала. Ведовство и волховство. Во всех этих без
исключения дисциплинах самым широким образом использовались древнееврейские
рукописи — алхимические трактаты, гадательные книги, "колдовские"
манускрипты, лечебники. Подтверждающих это фактов столько, что их не стоит и
перечислять.
Скорее всего, Лжедмитрия II просто-напросто на досуге имел привычку
баловаться алхимией и прочим чернокнижием, отсюда и загадочные книги с
еврейскими письменами. То же, что в случае Нострадамуса, Калиостро и сотен
шарлатанов помельче калибром... Всего и дел. Какие там, к черту, жидомасоны
и опередившие время предшественники отцов-основателей государства Израиль...
Вот тут настало время вспомнить народную поговорку о зеркале, на
которое при известных обстоятельствах не годится пенять... Сам по себе
второй самозванец был личностью жалкой и ничтожной, и в подметки не
годившейся тому, чье имя принял. Однако, каков бы он ни был, русская знать
прямо-таки массово бросилась к нему поцеловать ножку и выпросить милостей...
Лучше всего ситуацию охарактеризовал С.Ф. Платонов: "В Москве,
благодаря Тушину, все сословия дошли до глубокого политического разврата.
Москвичи служили и тому, и другому государю: и царю Василию, и Вору. Они то
ходили в Тушино за разными подачками, чинами и "деревнишками", то
возвращались в Москву и, сохраняя тушинское жалованье, ждали награды от
Шуйского за то, что возвратились, "отстали" от измены. Они открыто торговали
с Тушином, смотрели на него не как на вражий стан, а как на очень удобное
подспорье для служебной карьеры и денежных дел. Так относились к Тушину не
отдельные лица, а массы лиц в московском обществе... оба соперника... своим
совместным существованием влияли растлевающим образом на народ, развращали
его".
Можно добавить, что именно Тушинский вор как раз и посвятил в патриархи
всея Руси Филарета, отца будущего царя... Основной опорой, военной силой
Лжедмитрия II были, конечно, авантюристы из Польши и Литвы (знаменитый
Лисовский, один из воевод Тушинского вора, как раз и бежал из Жечи
Посполитой оттого, что его там собирались повесить), но без "тушинских
перелетов", как прозвали сновавших меж Москвой и Тушино русских, самозванец
ни за что не продержался бы так долго. Мало того, есть печальные для
самолюбия потомков свидетельства: русские сподвижники Вора не только не
мешали чужеземцам грабить и бесчестить церкви, но, наоборот, сами подавали
пример. Сохранились воспоминания очевидца и участника событий, келаря
Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына. Монах прямо пишет, что даже
"поляки с Литвой" удивлялись, глядя, как русские тушинцы держат в алтарях
своих церквей собак и скотину, а на иконах играют в кости... (Истины ради
нужно упомянуть, что и сам Палицын не без греха. Вскоре, когда зашла речь об
избрании на русский престол польского королевича Владислава, Палицын
присягнул Владиславу и без особого смущения принял то, что гоголевский герой
деликатно именовал "борзыми щенками". Впрочем, так в те чертовски сложные
годы поступали слишком многие, и не нам судить этих людей, сыновей своего
времени...)
Вот тут на сцене появляются те, кого без всякого на то основания
именуют "шведскими интервентами".
"Интервенция" — это вторжение войск одного государства на территорию
другого. Войска Шведского королевства вторглись на Русь гораздо позднее, в
1615 г., когда на троне уже два года сидел Михаил Романов и со Смутой, в
общем, было покончено. Те, кого назвали "интервентами", на самом деле были
наемниками, нанятыми Шуйским в Швеции, — примерно пятитысячный отряд из
шведов, французов, немцев, шотландцев и финнов под командой молодого, но
весьма толкового Якуба Делагарди, тридцатилетнего генерала. За помощь в
войне против тушинцев Шуйский обещал, кроме денег, еще и передать Швеции
область Корелу (часть нынешней Карелии) — однако по своему всегдашнему
обыкновению соврал. Ландскнехты не получили не только Корелы, но и
обещанного жалованья, вдобавок солдаты Шуйского разграбили их обоз...
Корпус Делагарди оказался в "подвешенном" положении. Большую его часть
составляли отнюдь не шведы — да и чистокровных шведов по ту сторону границы
никто не ждал. Предстояло либо подыхать с голоду, либо грабить.
Нужно добавить, что к тому времени история наемничества насчитывала
несколько столетий. И "неплатежи" случались настолько часто, что наемные
войска успели создать самый настоящий то ли церемониал, то ли ритуал --
узнав, что им не намерены платить, они собирали сходку, без особых проклятий
и жалоб выбирали себе "маршала" и его заместителей, после чего начинали
добывать себе средства к пропитанию грабежом всего, до чего могли
дотянуться.
Даже русские источники отзываются о Делагарди довольно дружелюбно. Судя
по всему, молодой генерал (бывший в приятельских отношениях с молодым
военачальником князем Михаилом Скопиным-Шуйским), как ни странно, близко к
сердцу принимал русские беды. Но вряд ли смог бы втолковать своему воинству,
почему оно обязано умирать не за плату, а за некие идеалы...
Одним словом, корпус Делагарди перешел на "самообеспечение". Захватив
Новгород, принялись грабить во всю ивановскую — но, повторяю, не для
шведской короны, а исключительно для себя. Время от времени Делагарди,
правда, пытался вести нечто вроде переговоров о возможной кандидатуре
шведского принца на русский престол, но никто, даже он сам, к этому не
относился серьезно. Все за то, что эти телодвижения понадобились Якубу для
того, чтобы не выглядеть откровенным предводителем разбойничьей шайки. Даже
в те времена, собравшись грабить, уже думали об имидже и респектабельности.
Именно художества наемников Делагарди, занятых исключительно заботой о
своем кармане, и назвали впоследствии отчего-то "шведским вторжением"...
(Ходят даже слухи, что именно тогда на Руси как раз и появился
шотландец Лермонт, а вовсе не во времена Михаила, но проверить эту версию я
сейчас не в состоянии.)
Необходимо отметить, что к рождению легенды о "шведских интервентах"
причастны не только русские историки позднего времени, но и современник
событий, король Сигизмунд. Соль в том, что Жечь Посполитая и Швеция
находились тогда в состоянии войны, и при некоторой изобретательности ума
присутствие на территории Московского государства регулярных шведских войск
давало королю формальный повод нарушить мирный договор с Москвой...
Сигизмунд прекрасно знал, что представляет собой "корпус Делагарди", но
притворился, что искренне считает его "шведским регулярным войском".
И началась польская интервенция — на сей раз настоящая, без всяких
кавычек. Смоленск был осажден войсками гетмана Жулкевского...
Я нисколько не рвусь оправдывать поляков (благо мои предки принадлежат
не к полякам, а как раз к литвинам, тут есть свои тонкости и стародавние
польско-литовские трения, постороннему непонятные). Однако никак не могу
согласиться с тем, что вторжение польских войск в 1609 г. в пределы России в
трудах иных национал-патриотично озабоченных тружеников пера предстает едва
ли не самым черным злодеянием в мировой истории...
Когда речь идет о двух соседствующих державах, существующих бок о бок
не одну сотню лет, лучше всего сразу отказаться от привычки видеть все в
черно-белом цвете. Просто-таки невозможно доискаться, кто и когда нанес
первую зуботычину, послужившую детонатором многовековых испано-французских,
франко-итальянских, англошотландских и германо-французских войн. Проще
признать, что рыльце в пушку у всех заинтересованных сторон.
Именно так и обстоит с русско-польскими отношениями. Никто не спорит:
безусловно, король Сигизмунд поступил, как последний негодяй, вторгшись в
охваченную смутой соседнюю державу. Однако тот, кто согласится с этой
формулировкой, будет вынужден, если хочет сохранить беспристрастность,
применить точно те же слова к великому князю Ивану III. В 1492 г., когда
внезапно умер польский король Казимир, и у поляков хлопот стало выше головы,
войска Ивана неожиданно ударили на соседей и заняли большую территорию с
несколькими городами, присоединив ее к московским владениям. А если
забраться еще дальше, мы, к своему некоторому смущению, обнаружим, что
первое в истории упоминание о русско-польском конфликте гласит, что "русские
напали на поляков и отобрали несколько городов". Причем пишут это русские
летописцы...
Короче, интервенция имела место, но безусловной ошибкой было бы считать
ее самым черным преступлением всех времен и народов — поскольку наши
собственные предки порой были не лучше...
О героической обороне русскими Смоленска написано много, и я не стану к
ней возвращаться. Наоборот... По моему глубокому убеждению, патриотизм
состоит не в том, чтобы замалчивать наиболее неприглядные страницы
собственной истории, а в том, чтобы на их примере учиться избегать
повторения. Как писал Владимир Маяковский (хотя ссылаться на него не
особенно ныне и модно): "Слава! Слава! Слава героям! Впрочем, им довольно
воздали дани. Теперь поговорим о дряни".
Поговорим о дряни — о Шуйских, царе Василии и его брате Дмитрии.
Их племянник, двадцатичетырехлетний князь Михаил Скопин-Шуйский, по
справедливости считался лучшим русским полководцем того времени, славным
многими победами над тушинцами. О нем самого высокого мнения был и
поднаторевший в европейских войнах Делагарди, а популярность князя у русских
можно без малейших преувеличений назвать общенародной. Именно этот человек
был как нельзя более кстати, на своем месте, во главе русских войск перед
лицом иностранного вторжения.
Однако удар последовал с неожиданной стороны...
В народе пошли вполне оправданные толки о том, что молодой князь
Михаил, ежели судить по справедливости и заслугам, — лучший из возможных
преемник царя Василия. Сам Василий к этим слухам относился довольно
равнодушно (поскольку был бездетным), но его брат Дмитрий считал преемником
царя как раз себя — и потому клеветал Василию на племянника, как только
мог.
23 апреля 1610 г. на пиру у князя Воротынского жена Дмитрия Марья
(кстати, дочь Малюты Скуратова) преподнесла Скопину-Шуйскому почетную чашу.
Уже через несколько минут князь Михаил почувствовал себя плохо, пошла носом
кровь (как у Бориса Годунова!), его увезли домой... С постели он уже не
встал, не помогли ни царские лекари, ни срочно доставленные Делагарди
немецкие врачи. Через две недели молодой князь умер. Толпа москвичей тут же
бросилась разносить дом Дмитрия Шуйского — и, если бы не прискакали
посланные царем ратники, несомненно, добилась бы своего.
Мало кто из историков сомневается, что князь Михаил был отравлен своими
дядьями. Современники событий другой версии и не хотели принимать. Навыки
Шуйского в обращении с ядами общеизвестны — подсылал отравителей и к
Лжедмитрию II, и к Болотникову (вполне возможно, что и Годунова отравил он).
Таким образом, братья Шуйские своими руками уничтожили человека, который мог
спасти их династию. Прокопий Ляпунов, человек, без сомнения, осведомленный,
в глаза обвинил всех трех братьев в отравлении князя Михаила — и ушел к
Лжедмитрию II...
24 июля 1610 г. неподалеку от Можайска, у села Клушино, произошло
сражение, которое, безусловно, должно считаться самой позорной страницей в
летописи русского оружия. Разгром, который потерпели русские войска, можно
сравнить разве что с поражением под Нарвой, однако под Нарвой войско Петра I
состояло главным образом из новобранцев, а под Клушино пришли люди с немалым
боевым опытом...
Историки обеих стран по-разному оценивают противостоявшие друг другу
силы. Некоторые польские источники придерживаются следующей версии: у
поляков — 6800 конников и 200 пехотинцев, у русских — 30000 русских и
пятитысячный корпус Делагарди. По русским данным, силы поляков составляли
около двадцати тысяч, русских — около сорока. Впрочем, и такой расклад
достаточно угнетает: проигрывать унизительно что при двухкратном
превосходстве, что при четырехкратном...
Главное, польскими силами командовал талантливый и опытный полководец,
гетман Станислав Жулкевский, а русскими — Дмитрий Шуйский, пригодный для
этой цели не более, чем для чтения лекций по алгебре. Едва победа стала
склоняться на сторону гетмана, Дмитрий в панике ускакал от войска — по
свидетельствам современников, при этом увяз в болоте, потерял сапоги и коня
и прискакал в Москву босой, на крестьянской клячонке. Даже если это и
придумано злопыхателями, полную военную бездарность Дмитрия не оспаривал
никто. Именно в этот момент стране нужен был Михаил Скопин-Шуйский, но он
лежал в земле...
17 июля Шуйского свергли, насильно постригли в монахи, Боярская дума с
князем Мстиславским во главе обратилась к королю Снгизмунду, заявив, что
согласна избрать русским царем королевича Владислава. Среди присягнувших
Владиславу был и Михаил Романов. Ничего странного, если вспомнить, что его
отец Филарет как раз и был уполномочен Земским Собором на то, чтобы добиться
от Сигизмунда согласия на принятие Владиславом русской короны. Даже позже,
когда Михаил был уже венчан на царство, в одной из первых грамот к
Сигизмунду имя Михаила стояло на четырнадцатом месте, после бояр.
Не удивительно, что поляки так долго не признавали Михаила законным
государем...
Наступило время так называемой "семибоярщины".
Правда, во всех сохранившихся официальных грамотах "бояр" не семь, а
шесть: три боярина, Мстиславский, Шереметев и Голицын; окольничий, князь
Мезецкий, и два думных дьяка — Телепнев и Луговской.
Коли уж мы помним героев, обязаны помнить и предателей. Вот они, все
шестеро, поименно:
Федор Иванович Мстиславский
Василий Васильевич Голицын
Федор Иванович Шереметев
Данило Иванович Мезецкий
Василий Телепнев
Томило Луговской.
Именно эти шестеро от имени всего русского народа ночью впустили в
Москву польские войска. И привели москвичей к торжественной присяге
Владиславу, а потом разослали по всей стране "известительные" грамоты,
требуя, чтобы королевичу присягала вся Русь.
Пожарище разгоралось. Смоленск был занят поляками оттого, что некий
русский предатель Иванко с символическим прозвищем Шваль показал ведущие в
город потайные ходы. (А русский воевода Бутурлин, перед тем как отступить из
города под напором поляков, старательно ограбил лавки смоленских купцов.)
Лжедмитрия...
