Евгений Бенилов. Человек, который хотел понять все
страница №7
...и вонзился ему впереносицу, и все сразу стало отчетливым и ясным.
Сколько часов прошло с начала допроса, Франц не понимал, хотя почти все
время был в сознании. Боль приходила волнами, и каждый раз казалось, что
следующий вал захлестнет с головой... но откуда-то открывались новые силы. И
тут же поднималась еще одна волна, немного выше предыдущей...
— Не получится ничего, госпожа Следователь, — Горилла говорил
несоответственно высоким, гнусавым голосом, — если вы, по-прежнему, не
хотите ему... того... — он выпустил плечо Франца и повернулся к стоявшей
тут же Женщине, — ...в общем, резать.
— Пока не хочу, — коротко ответила Женщина.
— Как пожелаете, — с ноткой неодобрения отозвался Горилла.
По сравнению с началом допроса, в комнате произошел ряд изменений.
Почти все хирургические инструменты были перепачканы в крови и свалены в
раковину умывальника, дверцы шкафа — распахнуты настежь. На одной из полок
шкафа, выдвинутой наподобие стола, лежали щипцы с тянувшимся от них
электрическим шнуром, кожаный потертый кнут, набор окровавленных струбцин и
тесемочная сбруя с длинными металлическими шипами. На столе остывал паяльник
с наконечником в виде шила — в воздухе отчетливо пахло горелым мясом. Пол
был залит водой и кровью.
— Делай, что я тебе говорила вначале, — Женщина отошла от Франца и
села за стол. — Через десять минут жду.
Неуклюже переваливаясь, Горилла вышел из комнаты. Щелкнул замок двери.
Женщина перевела взгляд на Франца. Она была бледна, под глазами — темные
круги, но смотрела спокойно, с еле заметной улыбкой удовлетворения.
Франц с трудом улыбнулся ей в ответ.
Ни одна из частей его тела не болела более других — болело все. Кожу
покрывали рубцы, разрезы, проколы и ожоги, плечевые суставы были вывернуты
на дыбе, локти и колени — отбиты до синяков. Любое изменение позы
отдавалось невыносимой болью; кровь сочилась из десятков маленьких ранок и
впитывалась в лохмотья, в которые превратился его комбинезон. Несмотря на
жару, Франца колотил озноб.
— Значит, боли вы не боитесь, — констатировала Женщина. — Почему?
— Я много тренировался, — усмехнулся Франц. — На Втором Ярусе вообще
и с вами в частности, — он заставил себя посмотреть ей в глаза. — И еще:
боль приближает меня к смерти, а смерть — даст свободу.
— Вы ошибаетесь: боль и смерть связаны не однозначно, — возразила
Женщина. — Устав разрешает держать подследственного в живых сколь угодно
долго, не налагая никаких ограничений на глубину страдания. И поверьте, мой
помощник Виктор отлично знает свое дело, — глаза Женщины снова подернулись
поволокой, — то, что мы сделали с вами сегодня, лишь самое начало...
Что же именно в ее голосе наводило на Франца такой ужас?
— Что вам от меня надо? — хрипло спросил он. — Ведь не заведомо же
ложное признание в убийстве двадцати шести человек?
— Как это не признания? — удивилась Женщина. — Именно признание от
вас и требуется. Только правдивое, конечно, — спохватилась она, --
следствию ложное признание ни к чему...
— Я спрашиваю не о следствии, — Франц чуть изменил позу и,
непроизвольно искривив от боли лицо, продолжил. — Лично вы ведь тоже от
меня чего-то хотите? Я это чувствую...
Некоторое время Женщина колебалась — видимо, между формальным и
неформальным ответами.
— Я хочу, чтобы вы мне... доверились, — на "доверились" она
споткнулась, будто заменив им какое-то другое слово. — Чтобы рассказали мне
правду... но не только правду, необходимую следствию, а больше: то, что вы
чувствовали во время тех событий... то, о чем думали и что ощущали... Вы
должны открыть мне свое подсознание — не только потому, что я ваш
Следователь, а потому... потому что... — Жемщина беспомощно замолчала.
Ее лицо опять раскраснелось; пальцы, перебиравшие бумаги на столе,
дрожали. Казалось, она вот-вот скажет что-то важное — Франц изобразил на
своем лице внимательное ожидание.
— Я хочу, чтобы ты мне... — снова начала она, страдальчески
сморщившись от бессилия слов, — отдался... Не физически, а духовно... --
она попыталась поймать его взгляд, — своими чувствами и мыслями... Так,
чтобы, касаясь рукой твоего тела, я чувствовала бы, что чувствуешь ты. И
если ты ощущаешь боль, я хочу ощущать ее с тобой... Нет, не саму боль, а
твое ощущение... боль, преломленную твоим мужским "я"... Поверь, ты тоже
найдешь в этом удовлетворение!... — она говорила бессвязно, с придыханием,
заискивающе заглядывая в глаза. — Боль перестанет казаться тебе проклятием,
она станет средством соединения... Наши души и тела будут ощущать и
дополнять друг друга — такого никогда не достигнешь при обычном любовном
акте. И когда мы достигнем вершины, полного слияния — лишь тогда я смогу
отдать тебя смерти... и это станет моей величайшей жертвой!... А ты уйдешь
из жизни не запуганным, ничтожным насекомым и не дерзким бунтарем, а
спокойным сверхсуществом, достигшим истинного величия духа!
Голос Женщины дрожал; руки, как у слепой, блуждали по столу. Франц с
усилием разлепил спекшиеся губы:
— Скажите, у вас во время допросов действительно до оргазма доходит?
Женщина резко выпрямилась, по лицу ее пробежала судорога боли.
Несколько долгих секунд она не могла выговорить ни слова.
— Зачем вы так? — спросила она еле слышно. Румянец на ее щеках
выступил пятнами, как от пощечин.
— Вы просто не в свом уме, — угрюмо ответил Франц... он уже жалел,
что спровоцировал ее на этот разговор. — Если говорить простыми словами: я
не мазохист. У вас ничего не получится.
— Не будьте так уверены в себе, — глаза Женщины сузились. — Я знаю,
что ваше сознание отталкивает меня, но подсознание — помогает мне...
— Чушь! — презрительно сказал Франц. — Сознание, подсознание...
Рассчитано на подростка.
На мгновение они застыли, глядя друг другу в глаза.
— Вам дается еще один шанс, — сказала Женщина. — Ровно один.
— Он мне не нужен.
— Не торопитесь с ответом, — в ее голосе прозвучала вкрадчивая
угроза. — Подождите, пока вернется Виктор.
И тут же в замке залязгал ключ, дверь отворилась. "А ну, заходи", --
раздался гнусавый голос Гориллы.
Волоча ноги, в комнату вошла Таня.
Четыре месяца, прошедшие со дня их с Францем расставания, оставили на
ней свой отпечаток: щеки ввалились, зеленые глаза, казалось, занимали
половину лица, невесомое тело утопало в мешковатом комбинезоне. Длинные
волосы были коротко острижены; серьги, кольца, бусы (она раньше носила много
украшений) — все это исчезло.
Увидев ее, Франц попытался встать, но лямки пыточного кресла отбросили
его назад.
— Пройдите сюда, заключенная, — Женщина указала рукой на кресло, где
сидел Франц. — Виктор, освободи подследственного и усади на табуретку.
Заключенную пристегни вместо него.
Горилла подошел, отстегнул лямки и рывком вздернул Франца на ноги;
"Слышал, что тебе сказали?" — прогнусавил он. С трудом переставляя ноги,
Франц отошел в сторону и сел на табурет. "Сюда", — без выражения приказал
охранник Тане.
Не сводя отчаянного взгляда с Франца, та опустилась в кресло. Горилла
пристегнул ее и встал у стены.
Женщина прошлась взад-вперед по комнате, остановилась рядом с Францем и
мягко положила руку ему на плечо. Тишину нарушал лишь мерный звук капель,
падавших из плохо закрученного крана.
— Я организовала эту встречу для того, — Женщина обращалась к Тане,
— чтобы вы помогли следствию повлиять на вашего бывшего возлюбленного...
поверьте мне, в его же собственных интересах. Если вы убедите его рассказать
правду, то спасете от тяжких физических страданий, — она вздохнула. — Нам
больше ничего и не надо — только правдивый рассказ о том, что произошло.
Выдержав паузу, Женщина сняла тяжелую, как камень, ладонь с плеча
Франца и села за стол. Таня проводила ее непроницаемыми рысьими глазами.
— Давайте, я расскажу вам обстоятельства дела, — Женщина откинулась
на спинку стула. — Полтора месяца назад в 21-ом Потоке мужской половины
Яруса произошло ужасное преступление: Наставник, два охранника и двадцать
три заключенных были зверски убиты. В живых остался один человек — ваш
бывший возлюбленный Франц Шредер. Согласно его показаниям, один из
заключенных совершил все эти убийства в припадке умопомешательства, а потом
был убит сам — вашим возлюбленным, который якобы защищал свою жизнь.
История эта, полная противоречий и натяжек, показалась нам маловероятной с
самого начала — а в свете собранных нами вещественных доказательств стала
выглядеть попросту невозможной. Не полагаясь, однако, на субъективные
суждения, мы подвергли имеющиеся данные компьютерному анализу — который
показал, что показания подследственного правдивы с вероятностью 0.47%, а
потому, согласно Уставу, считаются неистинными... — Женщина говорила без
выражения, будто читая напечатанный текст.
— На меня не рассчитывайте, — вскинула глаза Таня.
— Почему?
— Я вам уже говорила.
— Вы тогда не знали, что речь идет о вашем возлюбленном.
— Я отказалась тогда, сейчас откажусь тем более, — Танино лицо
покраснело, глаза дерзко сузились. — Вы просто сука.
Женщина рывком встала со своего стула и шагнула по направлению к Тане.
— Что вы от нее хотите? — хрипло спросил Франц.
— Разве я не сказала? — обернувшись, Женщина ненатурально, с усилием
улыбнулась. — Чтобы она на вас повлияла.
— Она на меня повлиять не может.
— Я в этом не уверена, — Женщина подошла, наклонилась, заглянув в
лицо, и снова положила ладонь ему на плечо. — Вы же не хотите заставить ее
страдать?
Передернувшись от запаха самки, Франц сбросил ее руку — некоторое
время Женщина стояла без движения, раздувая тонкие ноздри. Потом резко
распрямилась и повернулась к Горилле:
— Виктор.
Охранник отделился от стены.
— Начинай, — она указала рукой на Таню.
Горилла грузно повернулся, взял поднос с неиспользованными
хирургическими инструментами и с грохотом свалил его в раковину умывальника.
Потом вытащил из шкафа поднос с новым комплектом и аккуратно перенес на
стол. Подключив к розетке паяльник, он повернулся к Тане, бережно поправил
неуклюжими пальцами ее волосы, поколебался немного и выбрал один из
инструментов.
Таня придушенно вскрикнула и отшатнулась. Горилла подносил к ее лицу
тонкий, на вид очень острый, хирургический скальпель.
Франц повернулся к Женщине — та смотрела, не отрываясь, на Виктора и
Таню. Лицо ее искажала то ли улыбка, то ли гримаса; она тяжело дышала,
впитывая происходившее. И вдруг, с неслышным никому, кроме самого Франца,
фотоаппаратным клацанием прямоугольник его взгляда сфокусировался на широком
ремне, охватывавшем талию Женщины. Потом — с новым щелчком — кадр сузился
до висевшей на ремне кобуры, и наконец — щелк! — крупным планом на
рукоятке пистолета.
"Нет, не получится — слишком просто. Как в плохом приключенческом
фильме.
Господи, да решайся же, наконец!"
Несколько тысячных долей секунды Франц готовился к тому, что сделает,
— а потом, выбросив вперед руку, вынул пистолет из кобуры. Женщина
схватилась рукой за пояс и резко повернулась, но было поздно: Франц сдвинул
предохранитель, вздернул затвор, поднял пистолет на уровень глаз и спустил
курок.
Грохнул выстрел — в черном мундире на спине Гориллы образовалась
дырка. Сунувшись вперед, охранник чуть было не повалился на Таню... затем
повернулся и шагнул к Францу.
Тот вскочил с табуретки и выстрелил еще раз.
Пуля ударила Гориллу точно посередине груди и отбросила назад --
несколько мгновений охранник топтался на месте, потом выронил скальпель и с
тяжелым ударом рухнул на цементный пол. Глаза его остались открыты и
выражения не изменили — то есть, выглядели, как две стертые серебряные
монеты.
Все действительно оказалось очень просто.
Франц медленно повернулся к Женщине — краска с ее лица исчезала по
мере того, как она пятилась назад.
— На пол, лицом вниз, — приказал он, и Женщина без колебаний
подчинилась.
На мгновение Франц задержался, ошарашенно разглядывая распростертую
перед ним фигуру в черном комбинезоне — ситуация изменилась фантастически
быстро, и продуманного плана действий у него, конечно же, не было. (Эхо
громовых ударов сердца гулко резонировало в груди. В ногах появилась
пьянящая легкость — сила тяжести, казалось, уменьшилась в шесть раз.
Слабость, озноб и боль, чувствованные Францем еще десять секунд назад,
исчезли без следа.)
Он бросился к Тане, отстегнул лямки и освободил ее из кресла.
— Быстро... забрать у них ключи, — он подтолкнул ее по направлению к
лежавшей на полу Женщине, а сам склонился над мертвым Гориллой.
И тут же отшатнулся — а вдруг тот жив?
И тут же наклонился опять — реальность не может походить на
приключенческий фильм до такой степени.
Франц наклонился и стал торопливо расстегивать медный карабин,
крепивший ключи к поясу охранника, как вдруг Горилла, перехватив его за
руку, притянул к себе.
Он действительно не был мертв — только ранен!
Выронив от неожиданности пистолет, Франц упал сначала на колени, потом
на бок — рука Гориллы вцепилась ему в шею и стала отгибать голову назад.
"Таня... пистолет!" — захрипел Франц сквозь хруст своих шейных позвонков.
Он уперся ногами охраннику в живот и медленно, напрягая все силы, отпихнул
его — перемазанные в крови, они медленно возились на цементном полу.
Привстав на локте, Горилла навалился сверху — Франц вцепился обеими руками
в его кисть на своей шее... А потом что-то мелькнуло над левым плечом
охранника — тот странно хрюкнул, разжал руки и уронил голову лбом Францу на
лицо.
Со свистом дыша и утирая разбитую губу, Франц выкарабкался из-под трупа
и поднялся на ноги.
Из шеи охранника, всаженный по рукоятку, торчал скальпель... Таня
стояла над мертвецом, прижимая трясущиеся руки к груди и всхлипывая. Франц
обнял ее, а она прильнула к его груди и на несколько секунд замерла. Потом
резко отстранилась.
— Где... эта? — неожиданно жестко спросила она, оглядываясь.
Женщина исчезла — входная дверь была приоткрыта.
— ...! — выругался Франц. — Скорее!
Подобрав пистолет, он бросился из комнаты, Таня за ним. Они пробежали
пятьдесят метров по коридору, завернули за угол и увидали Женщину: та была
на полпути ко входу в подъемник.
— Стой! — крикнул Франц на бегу. — Буду стрелять!
Женщина не остановилась.
Добежав до входа, она выхватила магнитную карточку и всадила в прорезь
— Франц и Таня находились в этот момент метрах в шестидесяти от нее и
бежали изо всех сил.
Пол и потолок коридора то сближались друг с другом, то разделялись
опять, стены качались... Каждая клеточка истерзанного тела Франца
разрывалась на части, однако безудержно колотившееся сердце гнало его
вперед.
Ну же, ну!...
Кабина подъемника пришла, когда он находился метрах в трех от входа, --
Женщина прыгнула внутрь, но было поздно. Франц задержал руками закрывавшиеся
двери и пропустил Таню, потом протиснулся сам. Створки захлопнулись с тупым
ударом, кабина дернулась вверх.
Забившись в угол и тяжело дыша, Женщина молча смотрела на них. Таня
слепо шагнула к ней, но Франц перехватил ее за руку.
— На какой этаж идет кабина? — выдохнул он.
— На 64-ый, — в глазах Женщины полоскался страх.
— Где находится вход в Лифт?
— В какой лифт?
— Не прикидывайтесь идиоткой! — задыхаясь произнес Франц. — В Лифт
на Третий Ярус.
— На 32-ом этаже в административном отделении... — Женщина
захлебнулась словами. — Вам туда не пройти.
— Попытаемся — с вашей помощью, — он злобно усмехнулся. — Идите
сюда.
Толкнув ее лицом к дверям, Франц встал позади и схватил левой рукой за
плечо (вьющиеся волосы Женщины щекотали ему щеку).
— Если будете плохо себя вести... — он ткнул дулом пистолета ей в бок
(она всхлипнула), затем повернулся к Тане, — Когда выйдем из подъемника,
держись за моей спиной.
Таня молча кивнула. Несколько секунд они ехали в тишине, наконец кабина
затормозила. За мгновение до остановки Франц обернулся — Таня улыбнулась и
коснулась рукой его щеки.
Ну, сейчас...
Двери медленно растворились — на площадке перед выходом из подъемника
стоял охранник в белом мундире. Увидав их, он вытаращил глаза и поднес к
губам рацию.
— Трево... — заорал он, и тут же осекся, заметив направленный на него
пистолет.
— Руки за голову, — приказал Франц. — Брось рацию на пол и иди
впереди нас. Побежишь — пристрелю на месте.
Подгоняя охранника тычками в спину, он быстрым шагом прошел по коридору
к подъемнику, идущему на верхние этажи.
— Вызовите кабину, — трясущейся рукой Женщина вставила магнитную
карточку в прорезь. — А ты — лицом к стене... Не сюда, напротив входа в
подъемник.
("Неужели получится?" — подумал Франц.)
И тут же слева по коридору загрохотали сапоги.
— Что случилось? — завопил запыхавшийся голос. — Ты чего кричал? --
из-за поворота, метрах в двадцати от них, вылетел еще один беломундирный
охранник.
Франц прицелился так, чтобы не попасть, и выстрелил... рикошетируя от
стен, пуля зигзагом запрыгала вперед по коридору. Охранник дернулся, как
марионетка в кукольном театре, и исчез за поворотом. "Сюда-а!" — заорал он
кому-то.
За углом раздался топот пяти-шести пар сапог сразу — дело было плохо.
Первый охранник стоял ни жив ни мертв, расплющенный по стене.
Но тут, наконец, пришел подъемник.
— Быстро! — закричал Франц, и Таня вскочила внутрь.
Схватив Женщину за воротник мундира, Франц попятился в кабину и нажал
кнопку 32-го этажа. Безучастные к происходившему, двери медленно закрылись.
Кабина тронулась.
— На, — Таня протянула рацию.
— Откуда у тебя?
— Подобрала, когда охранник бросил.
Франц щелкнул переключателем, и в кабину ворвался истерический голос:
"...состояние полной боевой готовности! Повторяю: постам на всех этажах --
состояние полной боевой готовности! Двое заключенных и захваченный ими
заложник едут на подъемнике от 64-го этажа вверх. Предполагаемая цель --
32-ой этаж. Повторяю: постам на всех этажах..."
Франц выключил рацию и положил ее на пол.
— Ну что... прощай, малыш? — он притянул Таню к себе, и та замерла,
прижавшись к нему всем телом.
Кабина стала замедлять ход. Франц отстранился.
— Идите сюда, — приказал он Женщине.
— Нет! — истерически выкрикнула та, вжимаясь спиной в стену. Серые
глаза ее засветились ужасом. — Нет!
Франц подтащил ее за руку к двери и поставил перед собой --
разрыдавшись, Женщина перестала сопротивляться. Держа ладонь на ее плече, он
чувствовал неровное биение сердца, пробивавшееся сквозь всхлипы.
Кабина остановилась, двери открылись. Одного взгляда было достаточно,
чтобы понять: прорваться шансов нет. На площадке перед выходом из подъемника
стояли четыре черномундирных охранника с пистолетами наизготовку. Позади
виднелись шесть-семь человек в белой униформе внутренней охраны.
Толкнув Женщину вперед и уперев дуло пистолета ей в бок, Франц вышел из
кабины — три охранника попятились назад. Но четвертый остался на месте и
поднял пистолет.
— Отойди, — хрипло сказал Франц.
— Считаю до трех, — лицо охранника покрывали крупные капли пота. --
Если на три не бросишь пистолет и не отпустишь заложника — стреляю. Один...
— А тебе ее не жалко? — мотнув головой в сторону Женщины, еще более
хрипло спросил Франц. — Я выстрелю на два с половиной.
— Давай, действуй. Заодно накажешь ее за ротозейство, — охранник
истерически улыбнулся. — Я с тобой в переговоры не вступаю, падаль. Два...
Дуло нацеленного на них пистолета разрослось до размеров мира --
отшатнувшись назад, Женщина вжалась в грудь Франца... биения их сердец
смешались. Несвязные обрывки мыслей промелькнули в его голове — шансов не
было, но что-то делать нужно было все равно.
Отшвырнув Женщину в сторону, Франц начал поднимать пистолет — но не
успел: что-то сильно ударило ему в грудь, а потом в правое плечо. Его
развернуло направо, а руку с пистолетом отбросило назад.
Он стал падать.
Третья пуля ударила в правое предплечье — и пистолет, вылетев из его
пальцев, взвился высоко в воздух. Франц упал на пол. "Не стрелять!" --
закричал кто-то.
На мгновение стало тихо.
А потом он услыхал Звук — будто кто-то нажал клавишу органа. Звук
пошел крещендо, утопив в себе все остальное: крики людей, топот сапогов,
неясное бормотание раций. Вдруг что-то оборвалось в горле Франца, и во рту
стала появляться горячая вязкая жидкость.
Какие-то люди потащили его за ноги — так, что затылок волочился по
полу, — но больно не было. Неотрывно слушая Звук, Франц с интересом следил
за потолком. Иногда люди заглядывали ему в лицо: опухшие разинутые рожи,
увенчивавшие черные или белые костюмы, или кто-то зеленоглазый — смутно
знакомый, но почему-то с красной половиной лица. Но самый желанный и самый
ненавистный, самый беспомощный и самый сильный, самый сероглазый --
почему-то не появлялся.
В какой-то момент крики и суматоха стали пробиваться сквозь Звук, но
затем утонули в нем опять, — и Франца бросили на странный желтый пол. Все,
кроме зеленоглазого, куда-то делись, а желтый пол, заколебавшись под ними,
полетел.
И в этот самый миг Звук оборвался на высшей точке фортиссимо и умолк.
— Почему ты не застрелил ее?
Раскинув руки и ноги, Франц лежал на полу едущего вверх Лифта. Рот его
на три четверти заполняла кровь. При каждом вдохе неестественно острая боль
пронизывала грудную клетку, остальных частей тела он не чувствовал.
— Я спрашиваю тебя, почему ты не застрелил эту гадину?
Таня стояла в противоположном углу кабины. Правую сторону ее лица
заливала кровь, вытекавшая из длинной раны на скуле — где по ней чиркнула
пуля.
Таня шагнула вперед и склонилась над Францем. Лицо ее (от полученной
раны) оставалось неподвижным, создавая странное впечатление бесстрастности.
— Скажи мне, почему ты пожалел ее? Я тебя ненавижу! Ты слышишь?
Ненавижу! Ты знаешь, как она и ее подручный пытали меня? Что они сделали
мне?
Кровь наполнила рот Франца почти доверху, но повернуть голову на бок и
сплюнуть не было сил — еще немного, и он не сможет дышать. Он застонал.
Таня распрямилась, прижав кулаки к груди, а потом резким движением
схватила себя за волосы.
— Господи! Что я говорю? — истерической скороговоркой выдохнула она.
— Господи, Господи, Господи... — она опустилась на пол и села так, чтобы
положить голову Франца к себе на колени. — Ты прости меня, малыш!
Простишь?... Малыш, ты не умирай, пожалуйста, а?...
Он хотел успокоить ее, но вместо слов утешения изо рта хлынула кровь. В
глазах начало темнеть, и, когда Лифт остановился, стало совсем темно. Франц
услыхал гудение открывавшихся дверей, потом чей-то голос, но разобрать слова
было невозможно.
____________________________________________________________________________
ТРЕТИЙ ЯРУС
1. Госпиталь
За окном шел дождь.
Низкая пелена серых туч обложила небо до самого горизонта, соединяясь
там с красно-желтой шубой осеннего леса. Сквозь отмытое дождем до
кристальной прозрачности окно Франц видел мокрый асфальт больничного двора,
расчерченную на квадраты пустую автомобильную стоянку, размокшие газоны и
прямую, как стрела, дорогу, уходившую ворота в лес. Два клена у входа в
соседний корпус пламенели всеми оттенками красного цвета, опавшие листья
окаймляли их слегка перекрывавшимися кругами. Ни одного человека видно не
было.
Нажав кнопку на пульте у изголовья, Франц опустил подспинную половину
кровати и откинулся на подушку — рана в груди отозвалась тупой болью. Потом
нащупал на одеяле книжку (четвертый том "Войны и мира") и переложил на
тумбочку: читать не хотелось. Он обвел глазами комнату: яркий свет, без
единой соринки белый пол. На стене, между входной дверью и встроенным
стенным шкафом — эстамп "Счастливого города параноиков" Дали, на
противоположной стене — последняя Танина картинка. Под "Городом параноиков"
высилась металлическая этажерка, заставленная сверкающим медицинским
оборудованием; четыре провода от нее тянулись к правой руке Франца, один --
к розетке. Рядом с этажеркой стоял стул, слева у изголовья постели --
тумбочка; и тот, и другая выкрашены успокаивающей глаз серой краской.
Висевший на стене термометр показывал 22 градуса Цельсия, воздух был чуточку
влажен и тепл, сух и прохладен. А прежде всего — чист. Стерилизованный
уют... Франц посмотрел на часы — до прихода Тани оставалось два часа. Он
закрыл и тут же открыл глаза: заснуть ему сейчас явно не удастся.
Неслышно отворив дверь, вошла Вторая Медсестра. А-а, лекарства... Франц
механически растянул черты лица в ответной улыбке, нажал кнопку и привел
себя в полусидячее положение. До чего же умиротворенный у нее вид... и какая
жалость, что ни она, ни Первая не говорят ни на одном из западно-европейских
языков. (Франц пытался объясниться с ними даже по-португальски — при помощи
разговорника, взятого Таней из городской библиотеки.) Он запил таблетки
водой и поставил полупустой стакан на тумбочку; Медсестра вышла, беззвучно
прикрыв за собой дверь. В следующий раз она появится без десяти восемь:
измерит Францу температуру и занесет в журнал показания неведомых приборов
на стойке у стены. А ровно в восемь придет Доктор: пошутит с Медсестрой,
ободряюще хлопнет Франца по плечу и, огласив инструкции, уйдет. После его
ухода Медсестра запишет инструкции в журнал, потом принесет на подносе ужин
и пятнадцать минут спустя заберет грязную посуду. В последний раз она
появится ровно в десять: скормит Францу третью за день порцию таблеток и
погасит свет. Если ему понадобится что-нибудь ночью, то на вызов придет уже
Первая Медсестра — которая и будет присматривать за ним в течение следующих
двадцати четырех часов.
А все-таки: что это за язык, на котором они все тут разговаривают?
Может быть, румынский?... И почему Медсестры так похожи друг на друга?
(Поначалу не вполне пришедший в себя после операции Франц принимал их за
одну и ту же женщину, работавшую каждый день, двадцать четыре часа в сутки.
Лишь через неделю он заметил, что медсестры различаются возрастом: Первой
было около тридцати, Вторая — лет на пять постарше.)
А что это за таблетки, которые ему дают три раза в сутки?
Какие-то из них, видимо, являлись транквиллизаторами — ибо тупая боль
от ран резко ослабевала через десять минут после их приема, а часа через
три-четыре снова начинала нарастать. Хуже всего Францу бывало под утро --
когда эффект таблеток, принятых вечером, ослабевал. Как правило, ночные
усиления болей сопровождались головокружениями и искажениями видения: ему
казалось, что предметы меняют очертания и цвета, в стенах открываются
трещины, окно мутнеет. В таких случаях Франц жал кнопку звонка, и дежурная
медсестра, уже зная, в чем дело, приносила часть утренней порции лекарств
пораньше. Впрочем, рацион его состоял из таблеток, как минимум, трех разных
сортов: маленьких белых, больших белых и розовых — так что, какие являются
болеутоляющими, он не понимал. Недели три назад он потребовал у Доктора
разъяснений и, не поняв ответной тирады, раздраженно отказался принимать
ночную порцию таблеток. Дежурная медсестра не настаивала, и не ожидавший
легкой победы Франц немного испугался... делать, однако, было нечего. Он
уснул — чтобы проснуться около трех часов ночи от острой боли в груди. Хуже
того, физическая боль сопровождалась сильнейшими галлюцинациями: Францу даже
почудились какие-то отвратительные запахи, абсолютно немыслимые в этом
царстве гигиены и стерильности. И он сдался: вызвал дежурную медсестру и
принял все те таблетки, от которых отказался пять часов тому назад. Франц
пытался экспериментировать с лекарствами еще несколько раз: пил только белые
таблетки, отказываясь от розовых, или, наоборот, принимал лишь розовые — но
во всех случаях ему становилось хуже и, в конце концов, он эксперименты
прекратил. Кстати сказать, Таня, покинувшая Госпиталь полтора месяца назад,
до сих пор принимала какие-то лекарства и утверждала, что без них чувствует
себя плохо. На рецепте, выписанном ее госпитальным Доктором, эти таблетки
безобидно именовались "комплексом витаминов Q", но у Франца все равно
оставались неясные сомнения.
Он опять посмотрел в окно: дождь перестал, из-за серых туч выглянуло
робкое ноябрьское солнце. Дорожный указатель "Город — 22 км", расположенный
сразу за воротами, заблестел ярко-синей краской; клены у соседнего корпуса
рассеивали красно-оранжево-желтую часть солнечного спектра во все стороны.
Воздух за стеклом, наверное, кишел запахами осени... Господи, почему ж они
никогда не открывают окна?!
Франц находился здесь уже почти два месяца, но на поправку шел
почему-то очень медленно. Как он понял из объяснений Тани, выход из Лифта
находился прямо на территории Госпиталя, и Франц попал в операционную без
задержки. Все важные органы у него, вроде бы, остались целы, так что
полученные раны долговременных последствий иметь не могли. Насчет
последнего, врочем, полной уверенности не было, ибо оперировавший Франца
хирург ни по-английски, ни по-русски не говорил и лишь выдал Тане (в
качестве сувенира?) извлеченную во время операции пулю. Так или иначе, но
лицо Доктора во время ежевечерних обходов лучилось оптимизмом, и никаких
дополнительных процедур он не назначал — ни физиотерапии, ни уколов, ни
даже анализа крови. Лечение сводилось к регулярным заменам повязок,
обработке ран какими-то жидкостями и бесчисленным таблеткам. Две недели
назад Франц стал потихоньку вставать с постели и совершать короткие прогулки
по своей комнате, а позавчера ему, наконец, сняли с руки гипс. Однако
чувствовал он себя все еще очень слабым, да и правая кисть почти не
действовала: помимо перебитого предплечья, у него, видимо, было повреждено
сухожилие.
Солнце исчезло за тучами, снова пошел мелкий дождь. Трава на газонах
потемнела, лужи на черном полу асфальта отражали серый потолок неба. Дело
шло к вечеру: половина пятого. Через полчаса приедет Таня.
"Не люблю дождь", — подумал Франц.
Таня приходила каждый день и развлекала его все отведенное на посещения
время. Франц говорил мало, в основном слушал: какую замечательную вазу она
вылепила сегодня утром и почему позавчерашняя ваза так перекосилась в печи.
Она увлеклась здесь лепкой — познакомившись на третий день после своего
выхода из Госпиталя с каким-то местным художником-керамиком. Тот пригласил
ее в свою компанию — по Таниным словам: "...все совершенно нормальные люди,
ни одного психа — душа отдыхает". Таня также много рассказывала о местном
Городе: получалось, что он организован намного понятнее, чем города на
предыдущих ярусах (что, видимо, являлось результатом малого количества
"психов"). Более того, уровень здешней жизни оказался необычайно высок --
Таня путано объясняла это высокой степенью автоматизации производства.
Другим отличием от предыдущих ярусов являлась незаметность и неважность
"потусторонней" части бытия. К примеру, с каждым, прибывшим со Второго
Яруса, беседовал следователь, но уже после одного-двух допросов следствие
всегда приостанавливалось и подследственного оставляли в покое. А главное,
на следующий ярус подследственных переводили только с их согласия! На
практике, однако, никто такого согласия не давал, ибо считалось, что
"хорошие" и "плохие" ярусы идут через один; причем хорошие становятся все
лучше и лучше, а плохие — все хуже и хуже. Из этого с очевидностью
вытекало, что Четвертый Ярус является сущим адом, так что все оставались
здесь, на Третьем, до самой второй смерти.
Франц своего Следователя еще не видел, но слышал о нем множество
Таниных рассказов (согласно действовавшим здесь правилам, дела "партнеров"
вел один и тот же человек). По ее словам, первый допрос должен был
состояться со дня на день прямо тут, в Госпитале, как только позволит
здоровье Франца. В качестве предварительной процедуры он уже заполнил
неминуемые Анкеты, переданные Следователем через Таню. Примечательно, что
вопросы в этих Анкетах совершенно не касались "земной" жизни Франца и
относились исключительно к тому, что с ним произошло на предыдущих ярусах.
Заполнение Анкет неожиданно увлекло его: перенося воспоминания на бумагу,
Франц чувствовал, что освобождается от них. Он попытался обсудить события на
Втором Ярусе с Таней, но та — в который раз — отказалась наотрез.
Настаивать было бесполезно: она просто вставала и уходила, не дожидаясь
конца посещений. Он даже не добился от нее вразумительного объяснения, каким
образом они добрались до Лифта (его собственные воспоминания обрывались в
момент ранения и возобновлялись уже в Госпитале, два дня спустя). Говорить
Таня хотела лишь о будущем: как они будут здесь жить, чем Франц станет
заниматься, и какой им нужен дом.
Дождь продолжался, за окном стемнело — щелкнув соответствующей кнопкой
на пульте, Франц включил дополнительную лампу над изголовьем кровати. Три
минуты шестого... где же Таня? И, будто в ответ на его вопрос, вдалеке на
дороге появились два огонька — фары приближавшейся машины.
Но это была не Таня.
Большой черный автомобиль неизвестной Францу марки въехал в ворота
Госпиталя и остановился под окном Францевой палаты. Мотор выключился, громко
хлопнула дверца — из кабины вылез человек с черным атташе-кейсом, пробежал
под дождем с десяток метров до подъезда и вошел в здание.
Через три минуты в дверь постучали; "Войдите!" — громко сказал Франц.
В комнату вошел черноволосый мужчина среднего роста.
— Здравствуйте, — сказал он, улыбаясь. — Я ваш Следователь. Вы
можете звать меня...
2. ...Фриц
Следователь был одет в тонкий свитер синего цвета и выгоревшие джинсы.
Темные глаза его живо смотрели из-под очков в черной выгнутой оправе, на
смуглом выразительном лице красовались небольшие усы. Он был примерно одного
возраста с Францем — около тридцати пяти.
Отодвинув от стены стул, Следователь сел и положил свой атташе-кейс на
колени.
— Как себя чувствуете? — с участием спросил он.
— Спасибо, ничего.
— Мне о вас много рассказывала Таня.
— И мне о вас много рассказывала Таня.
Они одновременно улыбнулись.
— Сначала формальности: Анкеты, я полагаю, вы уже заполнили? — Фриц
пошарил взглядом по комнате, заметил тумбочку с другой стороны кровати и
встал. — Не беспокойтесь, я достану сам.
Он уложил папку с Анкетами в атташе-кейс и вернулся на место.
— Теперь неформальная часть, — Следователь составил портфель на пол и
положил ногу на ногу. — Какие у вас планы?
— Выбраться отсюда как можно скорее.
— "Отсюда" значит "из Госпиталя"?
— Да.
— Отчего такая спешка?
— По многим причинам. В основном потому, что я не понимаю их, а они --
меня.
— А-а... — протянул Следователь, будто обманувшись в ожиданиях
услышать что-то интересное. — На это жалуются абсолютно все
подследственные.
— Так почему же... — Франц откашлялся, — почему нет переводчиков? И
на каком языке они тут говорят?
— Кажется, по-румынски... точно не знаю, — Фриц улыбнулся. --
Странно, но этот вопрос меня никогда не интересовал.
— А что вас интересовало?
— Более всего — моя работа.
— Действительно? — вежливо приподняв брови, сказал Франц.
Черное стекло окна отражало лампу под потолком и лампу над изголовьем
кровати.
— Кстати, я раньше был, как и вы, ученым, — сказал Фриц.
— Чем занимались?
— Гидромеханикой.
— И что вам теперь кажется интереснее, — Франц постарался, чтоб его
вопрос прозвучал не слишком издевательски, — гидромеханика или допросы?
— Допросы, — ответил Следователь без тени улыбки. — И работа между
допросами.
— Могу ли я осведомиться, чем вы занимаетесь между допросами?
— Анализирую анкеты подследственных, — Фриц, похоже, не шутил, --
сравниваю впечатления разных людей, стараюсь установить закономерности и
сделать обобщения. Обсуждаю свои выводы с другими следователями.
— Так вас что интересует? Люди или их рассказы о том, что с ними
произошло?
— Конечно же рассказы, — Следователь улыбнулся, будто Франц не
понимал очевидных вещей. — Я людьми не занимаюсь, у нас тут не Второй Ярус.
Франц изменил позу... рана в груди напомнила о себе тупой болью.
— Сдаюсь, — сказал он. — Объясните, пожалуйста.
Прежде чем ответить, Фриц сделал паузу, как бы собираясь с мыслями.
— Скажите, Франц, — медленно начал он, — многое ли вы поняли из
того, что с вами произошло за последние пять с половиной месяцев?
— Очевидно, нет, — Франц усмехнулся.
— Так что же вам сейчас кажется интереснее: объяснение последних
событий — или... чем вы там занимались?... андерсоновской локализацией?...
квантовыми струнами?... Вы ведь физик?
— Прикладной математик, — Франц на секунду задумался. — Если честно,
то, пожалуй, объяснение событий.
— Вот видите! — Фриц назидательно поднял указательный палец.
На мгновение в комнате воцарилась тишина. Было слышно, как по оконному
стеклу барабанит дождь.
— И какие, конкретно, проблемы вы исследуете? — спросил Франц.
— Как и все философы — ищем смысл жизни.
— Какой жизни — той, досмертной или здешней?
— Здешней.
— И что, нашли?... — Франц усмехнулся.
— Нашли, причем несколько разных, — отвечал Фриц. — Это довольно
долго объяснять.
— Ну и что? Таня же, как я понимаю, сегодня не придет?
Неожиданно для Франца, допрос оборачивался интересной стороной.
— Ладно, начну с простейшей версии, — Фриц откинулся на спинку стула,
— согласно которой все, что произошло, на самом деле только привиделось вам
в короткий промежуток между травмой и смертью...
— Я думал об этом, — перебил Франц. — Эта версия неконструктивна: не
позволяет предсказывать будущего.
— Не совсем так: разумный человек в какой-то степени может
предсказывать свои видения. К примеру, если вам сейчас "привидится", что я
бросаю камень в окно, вы же можете предсказать, что за этим последует
видение разбитого стекла? Ну, и в более сложных ситуациях...
— Вы правы, — согласился Франц. — Но все равно это объяснение мне не
нравится: оно лишь переформулирует вопрос, не отвечая на него. Скажем так:
если это мне "видится" — давайте искать смысл в моих видениях.
— Логично, — улыбнулся Фриц и поправил указательным пальцем очки на
переносице. — Давайте искать смысл в видениях. Версия номер два: Бог
подвергает вас различным испытаниям.
— Бог? — с сомнением переспросил Франц.
— "Богом" мы условно называем ту силу, которая стоит за всем этим.
— Кто это "мы"?
— Следователи.
— И какова цель испытаний?
— Тут тоже много различных версий. Согласно простейшей из них, Божий
замысел понять невозможно — не стоит даже и пытаться. Отсюда вывод: голову
не ломай, а делай то, что хочешь.
— А если я как раз хочу ломать голову? — усмехнулся Франц.
— Тогда эта версия вам не подходит.
Фриц опять поправил указательным пальцем очки.
— Другое объяснение: Бог ищет для вас подходящее место на всю
оставшуюся загробную жизнь. Скажем, на Первом Ярусе подследственных
испытывают абсурдом, бессмыслицей — и тот, кто соглашается мириться с
тотальным непониманием мира, остается там навсегда. На Втором Ярусе человека
испытывают бесчеловечностью — и тот, кто отвечает жестокостью на
жестокость, никогда не переходит на Третий Ярус.
— Ну-ка, ну-ка... — заинтересовался Франц. — Можете объяснить
подробнее?
— Могу. По нашим данным, почти у всех подследственных на Втором Ярусе
была возможность совершить как минимум одно неспровоцированное убийство. И
никто, повторяю, никто из достигших Третьего Яруса этого убийства не
совершал. У вас тоже, скорее всего, был такой случай...
— Э, нет! — запротестовал Франц. — Я-то, как раз, совершил
убийство... и, кстати, не одно... — он вдруг почувствовал, как в висках
застучали короткие злые пульсы.
— Я еще не читал ваших Анкет, — сказал Фриц, — но то наверняка были
спровоцированные убийства: при защите своей жизни или жизни партнера. Это не
считается, припомните другие случаи... Чаще всего за "неубийством" сразу
следует переход на Третий Ярус.
— А... — Франц вспомнил Женщину. — Нечто похожее действительно
произошло. Не в точности, правда, но все же...
— За детали я не ручаюсь, они меняются от случая к случаю, — не стал
настаивать Фриц. — Вот посмотрю Анкеты, тогда поговорим конкретно.
— Ладно... со мной, допустим, так и было — а как с Таней? Или у нас
одно "неубийство" на двоих?
— Вряд ли. Но точно сказать не могу: от заполнения анкет она
уклонилась и на допросах не рассказала ничего.
— Тогда другой вопрос: когда я находился на Втором Ярусе, всех моих
сокамерников убили. Значит ли это, что они не выдержали испытания?
— Не значит, — с удовольствием сказал Фриц. — Это, кстати, очень
интересный момент. Считается, что остальные персонажи существуют лишь
постольку, поскольку существуют подследственные и их партнеры. У нас есть
даже специальный термин — "декорации".
— Относится ли это утверждение к Третьему Ярусу? — вкрадчиво спросил
Франц. — Или только к предыдущим?
— Вижу, что вы имеете в виду, — улыбнулся Следователь. — Нет, к нам
это не относится, я — не декорация.
— Как я могу быть в этом уверен?
— Никак, такой вопрос лишен смысла. Вернее, ответ на него вам, с одной
стороны, недоступен, а с другой неважен.
— Ну, нет, — запротестовал Франц, — тогда мы приходим к теории,
которую уже отвергли: что мне все это чудится.
— Никто не утверждает, что я вам... как это сказать... чужусь...
кажусь. Это совсем другая теория. Согласно той, предыдущей, никто, кроме
вас, не существует в принципе, а эта — допускает еще и Бога. То есть, вы и
ваш партнер — как бы единственные независимые фигуры на Его шахматной
доске.
В течение нескольких секунд держалась пауза: Франц размышлял.
— Что ж, насчет Второго Яруса оно, может, и правда... — нерешительно
сказал он. — По крайней мере, я знал там человека, который и мухи бы не
обидел, не то что — "неспровоцированное убийство". Если б он не являлся
декорацией, то уж, казалось, самый подходящий кандидат для Третьего Яруса...
но нет, был убит вместе со всеми остальными.
— Это правильный подход, — согласился Фриц. — Более того, ни один из
достигших Третьего Яруса подследственных не встречал здесь ни одного из
своих знакомых с предыдущих ярусов... не считая собственного партнера,
конечно. Эта закономерность выполняется неукоснительно... так сказать,
медицинский факт.
Еще одна пауза: Франц обдумывал новую информацию.
— Скажите, а события на предыдущих ярусах проходят у всех
подследственных по одному и тому же сценарию?
— Что вы... конечно нет! Вы даже представить себе не можете, какое
здесь разнообразие. По тому, что вы упомянули "сокамерников", да и по
Таниным обмолвкам, я понял, что на Втором Ярусе вы прошли через "Тюрьму",
так? А бывает еще: "Война", "Джунгли", "Подводная пещера", "Пустыня"...
всего с десяток различных версий, причем внутри каждой — тысячи, десятки
тысяч вариантов. На Первом Ярусе сюжетная канва устроена более или менее
однородно, однако детали всегда разные. Зарегистрирован лишь один случай
полной идентичности сценариев, да и то — совпадали лишь начальные ситуации;
а поскольку помещенные в них подследственные действовали по-разному, то
немедленно возникли расхождения.
— Забавно... — сказал Франц. — Бог использовал один и тот же набор
декораций в двух разных спектаклях. Этот случай, пожалуй, доказывает вашу
теорию: не могут же настоящие люди быть идентичны, верно?
— Это вовсе не моя теория, — сказал Фриц. — И, кстати, есть факты,
которых она объяснить не может. Скажем, если из двух партнеров один
переходит на следующий ярус, а другой остается, то какая-либо из декораций
иногда оживает и спаривается с оставшимся. Иными словами, декорации обладают
скрытым потенциалом жизни.
— Тогда непонятно, в чем разница между декорацией и живым человеком.
Например, в какой момент оживающая декорация становится новым партнером?
— Отличить трудно. Строго говоря, декорация — это объект, не
обладающий свободой воли и не способный к межъярусным переходам.
— А если я увезу какую-нибудь декорацию на следующий ярус насильно?
— Это невозможно: грузоподъемность Лифта — не более двух человек.
Единственный способ привезти декорацию — это бросить своего партнера...
— ...в каковом случае привезенная декорация становится новым
партнером? — закончил за Следователя Франц.
— Совершенно верно.
Фриц говорил с неподдельным удовольствием — было видно, что он
действительно любит свою науку.
— Помимо этого, теория "Бог испытывает человека" допускает и другие
противоречия, — продолжал он. — К примеру, известны случаи, когда на
Втором Ярусе подследственным не предоставлялось ни одной возможности
совершить неспровоцированное убийство...
— Может, Бог видел, что они достойны Третьего Яруса безо всяких
испытаний?
— Э, нет. В таких случаях он просто переводит человека с Первого Яруса
сразу на Третий.
— Неужто и так бывает? — удивился Франц. — Тогда лишь остается
предположить, что это ошибки. Должен же Бог иногда ошибаться?
— И такая теория есть, — Фриц улыбнулся. — Кстати, скажу я вам, она
заслуживает большего внимания, чем кажется с первого взгляда. Один из моих
коллег, анализируя всевозможные аномалии, выявил очень интересные совпадения
— так сказать, закономерности отклонений от закономерностей... Но мне не
хочется вдаваться в подробности — мы и так обсуждаем "теорию испытаний"
слишком долго. А ведь есть как минимум еще четыре версии, каждая из которых
тоже объясняет многие, если не все, факты.
— Например?... — заинтересовался Франц. — Хотя нет, подождите, я
хочу спросить о другом: что эта за планета, где мы сейчас находимся? Вы
вообще физическую сторону этого мира исследуете?
— Почти нет... — без интереса отвечал Фриц. — И по очень простой
причине: для изучения физики здесь ровно те же возможности, что и в
досмертной жизни, а вот для философии — море новой информации. Вы только
подумайте: все до одной теории загробной жизни оказались неверны! Перед
нашими глазами развертывается невиданный спектакль, и он ждет своего
обьяснения. Это — величайший вызов, брошенный Богом человеку!
Щеки Фрица разрумянились, глаза горели. Привстав, он достал из заднего
кармана носовой платок и высморкался.
— Я не понимаю... — Франц откашлялся. — Физическая и философская
стороны мира связаны: изучение естественных наук наверняка даст ответы и на
многие философские вопросы.
— Физика здесь точно такая же, как и в предыдущей жизни:
релятивистская механика, уравнения Навье — Стокса, поля Янга — Миллса...
Поймите же, разница совсем в другом!
— А смерть? — вскричал Франц. — Смерть определяется физикой, химией,
если угодно, — но не философией. Объясните, как наши тела и сознания
воскресают после физической смерти, и вы заодно ответите на десятки чисто
философских вопросов! Ведь смерть существует и здесь — так вперед, изучайте
ее!
— Изучение смерти — это тупик, — возразил Фриц. — Люди изучали ее
на протяжении всей истории человечества и все так же далеки от разгадки, как
и в самом начале. А у нас ничуть не больше шансов разрешить эту головоломку,
чем у них, ибо то, что смерть происходит с нами во второй раз, ничего не
упрощает! Да, нам добавился огромный кусок новой жизни, но смерть... смерть
осталась такой же, какой была. Она так же необратима, из нее никто не
возвращается — и мы по-прежнему не можем узнать, что произойдет после.
— Да я и не спорю, что из смерти никто не возвращается. Но ведь мы уже
по разу умирали — неужели этот опыт не дает материала для обобщений?
— Ровно никакого! — отрубил Фриц. — После первой смерти мы оказались
здесь, после второй — можем оказаться где угодно. Гадание в последнем
случае столь же целесообразно, сколь и в первом. Припомните всю ту ерунду,
которую человечество наплело вокруг смерти за пять тысяч лет своей истории!
Франц устало помассировал себе веки.
— А вы пробовали что-нибудь узнать о Четвертом Ярусе?
— Это тоже невозможно, — Фриц покачал головой, — физически
невозможно... Не вдаваясь в подробности, скажу, что Система устроена так,
что "сверху вниз" информация не передается.
— А снизу вверх?
— Снизу вверх — проще простого: клади в Лифт, да отправляй. Только
зачем?...
— А почему считается, что Четвертый Ярус хуже Третьего, если вы о нем
ничего не знаете?
— Объективных данных к тому нет. Думаю, что причина здесь
психологического характера: люди со Второго Яруса попадают сюда,
намучившись, — ну и решают, что от добра добра не ищут.
Франц взял с тумбочки стакан воды и отпил глоток. Оживление,
испытываемое им в начале разговора, улетучилось... он чувствовал лишь
усталость.
— Ладно, — сказал он, — Бог с ней, со смертью, Бог с ним, с
Четвертым Ярусом... Но ведь не может вся здешняя фи...
