Евгений Бенилов. Человек, который хотел понять все
страница №3
...у "старость".Действительно, если отбросить эмоциональную шелуху, слово "старость"
означает "состояние, близкое по времени к смерти". Другое дело, что у
человека оно ассоциируется с одряхлением и слабостью (негативные качества),
а у осетров — с величиной... но это не важно, ибо первичный смысл
совпадает! В конце концов, большие рыбы не так гибки и подвижны, как
маленькие, и для осетров качество "большой" тоже может нести негативный
смысловой оттенок.
Есть и еще одно важное сходство между людьми и осетрами: и те, и другие
имеют в равной степени туманное представление о причинах наступления
старости. Механизм старости исследован человеком довольно хорошо: она
наступает из-за накопления ошибок при воспроизводстве клеток, однако почему
природа устроена так, что эти ошибки накапливаются, люди не знают. В любом
случае, ошибки могли бы накапливаться медленнее — как, например, при
многократной перезаписи файлов в компьютерах.
И последнее (по счету, но не по важности) сходство между людьми и
рыбами — это свобода в пределах своей планеты и своего водоема. Мне могут
возразить, что человек побывал уже и за пределами Земли, — однако
посмотрите, как недалеко он ушел! И уж наверняка предел человеческой
активности на много веков вперед положен границей Солнечной системы.
А потому, приняв во внимание три фундаментальных сходства между
человечеством и рыбой на рыбоводческой ферме, мы приходим к выводу, что люди
являются всего лишь домашними животными каких-то высших Существ Вселенной
(называйте их богами, если вы не можете без штампов). Когда какой-либо
человек "созревает", то есть начинает удовлетворять соответствующим
стандартам, Существа "забивают" его непостижимым для нас способом... а мы,
по незнанию, считаем этот процесс естественным и неизбежным! Нам неведомо,
как именно Существа "потребляют" человека, но разве ведомо осетрам, что их
подают на стол в копченом виде? В качестве простейшей модели можно
предположить, что Существами, или, вернее, Существом, является Земля,
которая в буквальном смысле поглощает людей, впитывая в себя их трупы.
Какой же из этого всего следует вывод — может быть, нам следует
восстать против злокозненных Существ? Какая чушь!... Достаточно представить
себе восстание осетров против людей, чтобы понять, что это невозможно — да
Существа просто не заметят нашего восстания! Остается лишь одно: жить
дальше, будто ничего не произошло, но все же помня, что все, что мы с вами
сейчас ни сделаем, — абсолютно не важно, ибо мы не более, чем чьи-то
предназначенные на убой домашние животные.
15. Ребе Александр. Часть 5
Ребе Александр слушал рассказ, ерзая на месте, сдвинув шляпу на затылок
и раскрыв рот, — такого всепоглощающего интереса Франц не видел ни у одного
человека старше семи лет. Ближе к концу повествования Раввин схватил себя за
бороду и, немилосердно терзая ее, стал подскакивать на своем стуле. Когда же
Франц закончил, ребе Александр взорвался.
Он поднялся во весь свой огромный рост и закричал:
— Поздравляю! Браво! Бравис-с-симо! Гениально! — он перегнулся через
стол и протянул Францу длинную, как лопата, руку. — Поздравляю!
Придерживаясь осторожной выжидательной позиции, Франц молча пожал
горящую огнем костлявую ладонь.
— Поздравляю! Замечательная находка, великолепная тео... — Раввин
вдруг всплеснул руками, рухнул в кресло и закрыл лицо ладонями. Сквозь
сдавленные рыдания до Франца донеслось: — Никогда... никогда...
— В чем дело? — Франц не ожидал столь резкого перехода.
— Я никогда не смогу сочинить такую теорию. Никогда...
События принимали странный оборот. Неожиданно для самого себя Франц
предложил:
— Возьмите себе, если она вам так нравится.
Всхлипывания стали тише.
— Берите-берите! — сдерживая смех, настаивал Франц. — Если мне
понадобится, я еще одну сочиню.
Ребе Александр отнял руки от лица.
— Н-не м-могу... — неуверено промямлил он, но было видно, что, на
самом деле, он может.
И он смог.
После недолгих уговоров Францу был выдан стандартный (?) бланк "Отказа
от авторства", где он формально отказался от всех прав на Теорию
Одомашенного Человечества в пользу своего духовного пастыря р. Александра.
После подписания документа манеры духовного пастыря стали как бы
отсутствующими: Раввин рассеянно пожал Францу руку и разрешил идти.
Оглянувшись на пороге, Франц увидел, как ребе Александр любовно укладывает
его "Отказ от авторства" в толстую зеленую папку.
С непонятно откуда взявшимся предчувствием, что с чудаком-Раввином он
расстается навсегда, Франц вышел из Синагоги на улицу.
Однако на этом его приключения не закончились.
На середине обратного пути около Франца притормозил полицейский на
мотоцикле и предложил подвезти. Франц согласился... и на первом же повороте
чуть не слетел на землю — водителем полицейский оказался отчаянным.
Пролетев по воздуху метров пять, Франц каким-то чудом приземлился обратно в
седло и до конца пути изо всех сил цеплялся за обтянутые кожанной курткой
могучие плечи блюстителя порядка. У дверей Общежития блюститель круто осадил
ревущую машину, подождал, пока Франц слезет и, не поворачивая головы,
граммофонным голосом произнес: "До свидания".
А за секунду до того, как он умчался, потерявший способность удивляться
Франц заметил мощные стальные болты, крепившие руки полицейского к рулю
мотоцикла.
16. Таня: Приглашение поехать в горы
Общежитие встретило его угрюмой тишиной; ни в фойе, ни в столовой Тани
он не нашел. Съев в одиночестве ланч, Франц поднялся к себе в комнату.
Делать и читать было нечего. Он включил телевизор — в наличии
оказалось неимоверное множество каналов, по два-три из каждой страны мира.
Посмотрев новости по CNN и убедившись, что ничего интересного с момента его
смерти не произошло, Франц переключился на странный фильм о маньяке-убийце
по кличке "Разрезатель Джон" — специалисте по уничтожению блондинок. Фильм
оказался неожиданно коротким (около 30 минут) и на две трети состоял из
сладострастного показа зверского изнасилования и кровавого убиения доброй
воспитательницы детского сада. Под заключительные вопли разрезаемой на части
воспитательницы Франц узнал, что "...о новых приключениях Джонни зрители
узнают в понедельник в это же самое время", — фильм оказался очередным
эпизодом сериала под названием "Черные дела одного парня".
С удивлением выключив телевизор, Франц лег на кровать. Хотя чему тут
удивляться: если есть телесериалы со сквозным героем — сыщиком, то почему
не может быть сериала со сквозным героем — убийцей?
Франц стал думать о задаче, которой занимался в последнее время перед
смертью. "Может, вместо того, чтобы мучиться с общим случаем, посмотреть
случай плавных потенциалов? — размышлял он. — Тогда, возможно, прояснится,
как динамика устроена в принципе. Или я это уже пробовал... почему-то у меня
тогда не получилось... Ага, вспомнил: рассеяние в этом случае
экспоненциально слабое и забивается нелинейностью и дисперсией... которые,
как нетрудно видеть, выбросить нельзя... И что делать — по-прежнему,
непонятно... А если попробовать не плавные, а малые потенциалы... что
тогда?..." — Франц рывком сел на кровати и дернулся за бумагой и
карандашом, но, не найдя их на привычном месте, некоторое время недоуменно
озирался вокруг.
— Ч-черт! — выругался он в полный голос и рухнул обратно на кровать.
Мысли его приняли другое направление.
"Интересно, что тут делают ученые, против которых следствие
приостановлено? Университет же здесь, наверное, есть? Может, сходить,
посмотреть, что там и как... глядишь, еще и работу найду на том свете
(ха-ха-ха!)... Впрочем, вряд ли: у них здесь, небось, Ньютон с Эйлером на
факультете математики работают — супротив них не потяну... А может, и
потяну — они ж, когда помирали, глубокие старики были, маразматики,
наверное, а я, так сказать, в самом соку... Или они здесь безвременно
ушедших из жизни гениев насобирали? Таких, поди, немного наберется — ну,
Галуа... а еще кто, так и не вспомню даже. Физики и математики, в отличие от
поэтов, живут подолгу..."
Он заворочался на кровати и перевернулся на живот. Мешали жить ботинки
— он их сбросил. "А вообще-то, все это чушь собачья: на том свете науки
существовать не может. На том свете ответы на все вопросы, в том числе и
научные, должны быть известны в принципе. Ведь недаром говорят: 'Бог знает'.
Здесь голову самому ломать не нужно, здесь только спрашивай — а добрый дядя
Бог дает тебе ответы на все вопросы. И на те даже, которых ты не задавал...
и не думал ты об этих вопросах вовсе... и не помышлял..."
Он уснул.
Проснулся Франц от громкого стука в дверь — за окном светило утреннее
солнце. Спотыкаясь и крича: "Сейчас, подождите!", он открыл дверь. На пороге
стояла Таня.
— Как дела?
— Так... — с послушностью не вполне проснувшегося человека Франц
попытался вспомнить, как же именно у него дела, — ...хорошо.
— Вы завтра что делаете? — резким движением рук Таня отбросила волосы
за спину.
— Завтра? Н-не знаю... разве что в почтовый ящик посмотреть, не
вызывают ли куда... Да вы заходите, пожалуйста, садитесь... — спохватился
он, — что ж это я...
— Ничего, я на минуту, — она переступила с ноги на ногу. — Завтра,
вообще-то, суббота, так что вызовов не будет. Хотите поехать за Город?
— Хочу, — не задумываясь, ответил он. — Когда, куда и на чем?
Таня рассмеялась.
— Машину я закажу по телефону к одиннадцати, а поехать хочу в горы --
километров сто от Города на запад. В полную луну — красота необыкновенная!
Договорились?
— Договорились! — с удовольствием согласился Франц ("Как же я
соскучился по нормальному человеку!..."), — А что там можно делать?
— Что хотите: смотреть по сторонам, по скалам лазать... сами увидите.
Ну ладно, мне пора, нужно выспаться, — она прошла по коридору и отворила
соседнюю дверь. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи! — отозвался Франц.
17. В горах
Когда они вышли на улицу, машина (новенький блестящий "Мерседес") уже
ждала их перед зданием Общежития — ключ вставлен в гнездо зажигания. Бросив
этюдник на заднее сидение, Таня махнула рукой: "Туда", — и Франц свернул с
Авеню 8.5 на неширокую дорогу вдоль парка. "Как спалось?" — вежливо спросил
он; "Спасибо, хорошо", — вежливо ответила Таня. Слева от дороги город на
глазах превращался в пригород, справа от дороги парк превращался в лес. "А
меня вчера к Раввину вызывали..." — сказал Франц, чтобы заполнить паузу.
"Это все стандартная последовательность: адвокат, следователь и... этот...
как их всех назвать одним словом?... — Таня повертела в воздухе рукой, --
...в общем, служитель культа. В моем случае это был православный поп". Город
закончился, дорогу с обеих сторон обступил густой лиственный лес. Ярко
светила луна, по небу проплывали легкие перистые облачка, в раскрытые окна
бил прохладный сухой воздух. Ни встречного, ни попутного движения не было,
их машина катила по абсолютно пустой дороге. "А почему они меня именно к
раввину вызвали — как они узнали, что я из еврейской семьи?" — "Как-то
узнали... они всегда все как-то узнают". Таня отвернулась и стала смотреть в
окно.
Минут через двадцать окружавший дорогу пейзаж стал меняться: лес
поредел, появились полузанесенные землей и поросшие травой валуны. Потом
дорога миновала большую скалу — в свете луны ее бока казались
серебристо-белыми. Вскоре из-за горизонта, как по мановению волшебной
палочки, выскочили горы. Последние остатки леса вылиняли совсем, кругом
белели россыпи голых камней. "Еще минут сорок — и приедем, — сказала Таня,
— не гоните так, пожалуйста". Франц сбросил скорость до ста тридцати.
Вскоре начался "серпантин": дорога, зажатая между вертикальной стеной и
обрывом, зазмеилась по склону горы. Францу пришлось сбавить скорость сначала
до пятидесяти, а потом и сорока километров в час. Они почти не разговаривали
— лишь мощный мотор "Мерседеса" негромко урчал, да на поворотах шуршали
шины. Минут через тридцать дорога выровнялась, достигнув наивысшей точки, и
неожиданно расширилась: в скале была сделана ниша для парковки автомобилей.
"Здесь", — сказала Таня, и Франц остановил машину. Они вышли наружу.
Вид действительно потрясал. Залитые лунным светом скалы громоздились
над головой; растительности почти не было, лишь мох да чахлые деревца с
искривленными стволами изредка пробивались в трещинах между камнями.
Откуда-то доносился шум горной реки, на невысокой скале подле дороги сидел
орел. Лишь только Франц направился в его сторону, орел расправил
полутораметровые крылья, тяжело спрыгнул в пропасть и исчез за краем обрыва
— чтобы через мгновение появиться опять, поднимаясь кругами, пролететь на
фоне луны и раствориться без следа в черном небе. "Вот это да-а, видали?" --
восторженно спросил Франц. "Видала, — Таня взяла его за руку и легонько
потянула в сторону парапета, отгораживавшего край дороги от обрыва. --
Пойдемте туда". Им в лица ударил сильный ветер, и Танины волосы
заполоскались в воздухе.
Отсюда вид был еще красивее: глазу открывалось глубокое ущелье, по дну
которого протекала небольшая речка. Ее русло сдавили две скалы, образуя
узкую горловину, и вода с ревом рушилась вниз невысоким водопадом; в воздухе
летали клочья белой пены. Берега речки заросли низкорослым кустарником и
приземистыми деревцами с белыми искривленными стволами. Полная луна освещала
все до мельчайших деталей, воздух был холоден и чист. "Ну, что скажете?" --
спросила Таня, как-то пристально глядя в лицо Францу. "Замечательно, слов
нет!... А спуститься туда можно?" — "Спуститься нельзя, можно только
подняться", — она повернулась и показала рукой на вырубленную в склоне горы
лестницу, косо уходившую наверх. "Ну что, полезли?" — предложил Франц.
"Полезли", — согласилась Таня. Они пересекли пустынную дорогу и прошли
метров тридцать вдоль стены до входа на лестницу. "Снимите свитер", --
посоветовала Таня, завязывая свою куртку рукавами на талии (она осталась в
клетчатой байковой рубашке и джинсах). "Снимаю", — послушно отозвался Франц
и, стаскивая на ходу свитер, ступил на первую ступеньку.
Лестница была достаточно широка — два человека могли идти по ней в
ряд. Франц и Таня, однако, шли гуськом, держась за металлические перила,
огораживавшие ступеньки со стороны обрыва. Слева проплывала неровная
поверхность скалы, справа чернела пустота, и шедший первым Франц немедленно
вспомнил, что боится высоты. Стараясь не глядеть вниз, он стал считать про
себя грубо вырубленные ступеньки.
На двести двадцать шестой ступеньке непрерывная нить лестницы
разрывалась смотровой площадкой. Запыхавшийся Франц остановился, обеими
руками ухватившись за перила, и посмотрел кругом: полная луна плыла над
склоном горы, освещая безжизненные скалы. Чуть ниже виднелась ровная
поверхность дороги, еще ниже и дальше — гулкое пространство ущелья.
Неслышно подошедшая Таня встала рядом; волосы ее, бившиеся на ветру, нежно
пощекотали его щеку. "Отдохнем?" — предложил Франц. "Нет, — помотала
головой Таня, — потом", — и пошла по лестнице вверх.
Начиная примерно с трехсотой ступени, скалы вокруг начали блестеть;
приблизив лицо к поверхности камня, Франц заметил обильные вкрапления
розового кварца. Чем выше они забирались, тем больше становилось вкраплений
— свет луны разбивался о поверхность скал мириадами розовых блесток.
Где-то между второй и третьей смотровыми площадками содержание кварца в
скале еще увеличилось. Ступени стали скользкими — Франц до боли в костяшках
сжимал металлические перила. Вперед он не смотрел, да и шагов Тани уже не
слышал — их заглушал ветер. Мир, казалось, состоял из холодной каменной
стены слева, холодных металлических перил справа, скользких ступеней внизу и
ветра повсюду. Минута текла за минутой... как вдруг куда-то делись перила!
Прижавшись левым боком к скале, Франц поднял глаза — лестница впереди была
повреждена: ступеньки сколоты, а перила разорваны на протяжении пяти-шести
метров — видимо, с верхушки горы упал большой камень. Франц перевел глаза
на лестницу впереди поврежденного участка — там стояла Таня. "..." --
закричала она, поймав его взгляд, но свист ветра унес ее слова прочь.
Если бы Франц был один, то безусловно повернул бы назад; он боялся
высоты бессознательно, на физиологическом уровне. Однако сейчас выбора не
оставалось — стараясь не глядеть в пропасть, он отклеился от стены и сделал
первый шаг. Второй шаг оказался легче, третий — еще легче, потом лестница
начала суживаться. Наконец ступеньки стали настолько узки, что Францу
пришлось повернуться боком и прижаться животом к скале. Он посмотрел вперед:
вместо очередной ступеньки зияла пустота. Несколько мгновений он собирался с
духом, потом глубоко вздохнул, отодвинулся от стены и... вжался обратно --
страх высоты оказался сильнее. Франц помедлил несколько секунд, слушая удары
собственного пульса... ноги его дрожали от непривычной физической нагрузки.
И в тот самый миг, когда он сжался, чтобы еще раз попытаться перешагнуть
проклятую десятую ступеньку, что-то коснулось его правой руки — он поднял
глаза и увидел Таню. Стоя невплотную к провалу (так, чтобы оставить Францу
достаточно места на той стороне) она распласталась струной вдоль стены и
протягивала руку. И тогда он отлепился от стены, одним легким шагом
перешагнул на ту сторону и, поддерживаемый ветром, прижался к холодному
камню. На мгновение они оба замерли, потом теплая Танина ладонь зашевелилась
в его руке и легонько потянула вверх. Не расцепляя пальцев, они прошли боком
остаток поврежденного участка лестницы. Франц все еще тяжело дышал — дав
ему отдышаться, Таня повернулась и пошла наверх.
У третьей смотровой площадки гора приобрела совершенно
сюрреалистический вид: скалы состояли почти из одного кварца и светились
изнутри холодным розовым пламенем. Шум водопада сюда не доносился, зато было
видно, как ниже по течению река впадает в круглое озерцо, на середине
которого трепетало отражение луны. Раздвоенная верхушка горы по ту сторону
ущелья застыла на фоне звезд четким зазубренным профилем; верхушка "их" горы
скрывалась за нависавшим над тропой карнизом. Спросить у Тани, сколько
осталось идти, Франц не мог, ибо ветер достиг силы урагана, и все тонуло в
его пронзительном свисте.
Как только они обогнули карниз, лестница нырнула в туннель — однако
темно не стало, так как стены туннеля светились неярким розовым светом.
Лунные лучи пробиться сквозь толщу горы явно не могли... получалось, что
стены светятся сами по себе. Фосфоресцирующий кварц? — Франц никогда не
слышал о таком...
На протяжении метров трехсот туннель круто поднимался вверх, потом
выровнялся и уперся в металлическую винтовую лестницу. Вскарабкавшись
наверх, Франц и Таня оказались на плоской открытой площадке — они добрались
до вершины горы.
Это был ровный прямоугольник примерно сто на двести метров, огороженный
по периметру перилами. На дальнем конце его раскорячилось непонятное
устройство, состоявшее из толстого столба и горизонтально подвешенного
колеса; канат, обернутый вокруг последнего, тянулся куда-то вниз. Зеркально
гладкий, без единой шероховатости, пол источал ровный розовый свет. Даже не
пытаясь что-либо говорить, Таня потянула Франца к перилам и указала вниз.
Гора уходила вниз гладкой светящейся стеной к черной ниточке дороги, а
потом еще ниже — к белой ниточке реки и зеркальному кругу озера. Все
пространство от Земли до Луны занимал ветер — он хлестал по лицу, бил в
грудь, рвал волосы и свистел в уши. "СПУСКАЕМСЯ!" — закричал Франц Тане в
ухо и потянул обратно в туннель. "НЕТ!" — угадал он по движению ее губ.
Таня махнула рукой в сторону странной конструкции в дальнем конце площадки;
держась за руки и сопротивляясь ветру, они медленно пошли туда. В этом углу
площадки не имелось ограждения — упираясь одеревеневшими ногами в
скользкий, как зеркало, пол, они подковыляли к столбу и уцепились за него. В
столб был вделан маленький пульт управления с единственной кнопкой — Таня
нажала ее. С лязгом, слышным даже сквозь завывания ветра, колесо пришло в
движение и потянуло канат. На площадку снизу выехало сиденье, подвешенное на
металлической скобе — это была канатная дорога. "САДИСЬ!" — опять угадал
по Таниным губам Франц. "ТЫ ПЕРВАЯ!" — прокричал он в ответ.
Они взялись за руки, осторожно отцепились от столба и доковыляли,
навстречу ветру, к дальней от обрыва точке барабана. Очередное сидение
приближалось. "ДАВАЙ!" — закричал Франц. Таня уцепилась рукой, подпрыгнула
в точно рассчитанный момент и села — он даже не успел ее подсадить. Барабан
медленно развернулся и повез ее вниз; защелкивая на ходу страховочную раму,
она повернулась, помахала рукой и исчезла за краем площадки. Следующее
сиденье равнодушно выехало наверх. Франц замер на скользкой поверхности
скалы в судорожном ожидании — сейчас... сейчас... СЕЙЧАС! Он неуклюже
подпрыгнул, больно ударился коленкой о какой-то угол и сел на край сиденья;
кресло медленно поехало в пропасть. С силой опустив страховочную раму на
мизинец левой руки, Франц с облегчением откинулся на спинку.
Канатная дорога шла вплотную к поверхности горы, зигзагом обходя
раставленные на склоне опоры. Слушая замедлявшиеся удары сердца и утирая
холодный пот со лба, он смотрел на плывшую мимо скалу — та постепенно
перестала светиться и превратилась в обычный известняк. Ветер утихал. В
конце пути Франца начал бить озноб, однако сил, чтобы вытащить из под себя
привязанный к поясу свитер, уже не оставалось. Вскоре показалась нижняя
посадочная площадка — неширокий деревянный помост, поднятый над уровнем
дороги метров на десять; вниз вела узкая лестница. В центре помоста
находилась будка (внутри которой, видимо, помещался мотор канатной дороги).
У будки стояла Таня — как только ноги Франца коснулись помоста, она
отключила ток. Впервые за последние три часа наступила полная тишина. Ступив
на шершавую поверхность деревянного помоста, Франц ощутил, что колени его
ходят ходуном.
— Что ж ты не сказала, что здесь есть канатная дорога? — спросил он.
— А что ж ты полез по лестнице, если боишься высоты? — Таня коснулась
его щеки кончиками пальцев.
И тогда Франц привлек ее к себе, а она, обняв его за шею, запрокинула
голову — минуты две они молча целовались, потом на мгновение оторвались
друг от друга, чтобы перевести дыхание. И тут же Таня вновь пригнула его
голову вниз, и они опять соединились в поцелуе. Франц положил ладонь ей на
грудь — Таня вздрогнула, но лишь крепче прильнула к нему... потом с
содроганием оттолкнулась. "Не здесь, — выдохнула она. — Пошли!" Она
схватила его за руку и устремилась вниз по лестнице, потом — бегом за угол
к машине. Отпустив его ладонь, она распахнула дверцу с водительской стороны
и уселась за руль. "Дверь закрой! — бросила она Францу, заводя мотор. --
Ну, что же ты?" — и, не пристегиваясь, рванула с места.
Таня гнала машину по темной крутой дороге. Шины визжали на поворотах,
фары то выхватывали из темноты кусок скалы, то втыкались в асфальт, то
столбами уходили в небо. Затаившего дыхание Франца мотало из стороны в
сторону — он лишь удивлялся, каким чудом Таня сохраняет равновесие сама.
Постепенно дорога стала положе: они спустились с горы, да и поворотов стало
меньше. Однако Таня тут же увеличила скорость до семидесяти, а потом и
восьмидесяти километров в час. Лишь оказавшись на прямом отрезке дороги,
прорезавшем долину между двумя горами, Франц перевел дух: несмотря на то что
машина неслась со скоростью сто девяносто километрах в час, это было
сравнительно безопасно. "Куда мы едем?" — спросил он. "На Виллу" --
ответила Таня. "На какую виллу?" — "Через десять минут увидишь". Вихрем
проскочив десятикилометровый спуск, они вылетели на равнину по ту сторону
горного хребта. Шоссе вновь обступил лес... прошло еще пять минут, наконец
Таня резко затормозила и свернула на неширокую боковую дорогу. Минуты три
они неслись между черными стенами леса, потом Франц увидел двухэтажный дом с
темными окнами, над крыльцом горел зеленый фонарь. "Слава Богу! — выдохнула
Таня. — никого нет..." — и бросила "Мерседес" к обочине.
Она торопливо выскочила из кабины, взбежала на крыльцо, выхватила
кредитную карточку и вонзила в щель возле дверного замка. Раздался
мелодичный звук, с которого в аэропортах начинается радиоприглашение на
посадку. В окнах вспыхнул свет, дверь начала медленно растворяться. Не дав
ей открыться до конца, Таня протиснулась боком, таща Франца за руку. Вдруг
она обернулась и дерзко посмотрела ему в глаза — Франц притянул ее к себе,
а когда она податливо откинулась в объятиях, то ощутил, что сердце его
вот-вот выпрыгнет из груди. "Где спальня?" — хрипло спросил он. Схватившись
за руки, они пронеслись сквозь переднюю и следующую за ней комнату, вихрем
взлетели по винтовой лестнице на второй этаж. Таня на мгновение задержалась
у двери ванной: "Принять душ?" — почему-то шепотом спросила она, но Франц
нетерпеливо дернул ее за руку: "Потом!"
Они влетели в спальню с широкой двуспальной кроватью под белым мохнатым
покрывалом и остановились друг напротив друга. Франц стал расстегивать
воротник Таниной рубашки... вдруг Таня оторвалась от него и стала
раздеваться сама, по-тигриному расхаживая взад-вперед и швыряя снятые вещи
на пол. Р-раз, полетела вниз куртка, два — последовали следом джинсы...
Когда она, раздевшись догола, залезала под одеяло, Франц лишь успел стащить
с себя рубашку... "Скорей! — шепотом торопила Таня. — Скорее же!" Через
полминуты он уже лежал рядом с ней. Она обняла его за шею и положила голову
ему на плечо, а он склонился над ней и поцеловал в губы...
18. Утром
...а тем временем, из приземлившейся летающей тарелки вывалился
тринадцатиногий осьминог (тринадцатиног?) отвратительного зеленого цвета,
трясущийся, как желе. Франц вжался в землю позади тощего куста красной
смородины — проклятое растение нисколько не скрывало его! Некоторое время
чудище таращило бесстыжие розовые глаза, расположенные со всех девяти сторон
его головы, а потом решительно поползло в направлении Франца. Оно заметило
его! Надо спасаться бегством! В панике Франц вскочил во весь рост и бросился
бежать, но с каким же трудом и как медленно его тело рассекало вязкий,
липучий воздух... Он обернулся — чудовище нагоняло! Из последних сил Франц
рванулся вперед, но было поздно: длинное зеленое щупальце с острым когтем на
конце обвилось вокруг его щиколотки. Он упал ничком, а инопланетный монстр
навалился сверху трясущейся полужидкой массой. Распластавшись под
неимоверной тяжестью, Франц зажмурился и приготовился умереть, однако чудище
лишь ласково трясло его за плечи и приговаривало человеческим голосом:
"Просыпайся, малыш..." Боже, это и было страшней всего! "А-а-а!!!" --
беззвучно заорал Франц и раскрыл глаза.
Он лежал на животе, укрытый оделом, а на краю кровати сидела смутно
знакомая женщина и теребила его за плечи. "Просыпайся, малыш, — повторила
она, видя, что Франц открыл глаза. — Пошли на речку купаться". Он
перевернулся на спину и сел — утреннее солнце непривычно светило в окно...
какая речка? Все еще не понимая, где он находится, Франц недоуменно
посмотрел на женщину: та нисколько не походила на склизкого зеленого
монстра. Совсем напротив — вид ее был в высшей степени приятен: бедра
обернуты полотенцем, на голой груди с маленькими розовыми сосками блестят
невытертые капли воды. Он почувствовал укол желания... и немедленно вспомнил
все. "Иди сюда, — он потянул ее за руку к себе. — Или нет, подожди, я
сейчас... — он попытался встать, завернувшись в одеяло, но одеяло падало.
— Не смотри на меня, пожалуйста, а?" — "Ну, ты даешь..." — с удивлением
сказала Таня, отворачиваясь. Он вышел из спальни. "Можешь использовать мою
зубную щетку..." — крикнула она вдогонку.
Когда он пришел из ванной, придерживая завязанное на поясе полотенце,
шторы на окнах были опущены. Абсолютно нагая Таня лежала поверх одеяла на
кровати и смотрела на него распутными зелеными глазами. "Иди ко мне", --
шепнула она, протягивая руку. Плохо завязанное полотенце упало на пол, но
Францу уже было все равно.
19. Днем
Когда он проснулся в следующий раз, Таня успела уже полностью одеться и
жевала бутерброд с салями. "Вставай, малыш, я сварила кофе", — сказала она,
увидав, что он открыл глаза. "Сколько сейчас времени?" — хрипло спросил
Франц; "Час дня, — ответила Таня. — Пошли, очень хочется в речке
искупаться..."
Нагруженные позаимствованным на Вилле пляжным снаряжением, они прошли с
полкилометра по лесной тропинке к довольно широкой (метров пятьдесят) реке.
Вода была кристально чиста, имелся также песчаный пляж, и они сразу же пошли
купаться. Потом, полежав с полчаса на горячем песке, переплыли на другую
сторону и двинулись вдоль берега по течению вверх.
Летали стрекозы. Жарко светило солнце. Франц и Таня медленно шли по
покрытому травой берегу, перебрасываясь ничего не значащими словами. Франц
держался чуть позади и сбоку, с удовольствием раглядывая Танину фигуру:
длинные стройные ноги, узкие бедра... Сначала река текла по кромке
бескрайнего поля, засеянного неизвестным злаком, потом по опушке негустого
леса, столь же ухоженного, сколь и поле. (Францу казалось, что им вот-вот
встретится компания гномов, суетливо корчующих пенек или подстригающих
травку.) Примерно через час они сделали привал, искупались еще раз и с
полчаса посидели в тени, поедая прихваченные с собой яблоки. Обратно шли уже
по противоположному берегу, а когда пришли — расстелили на траве скатерть и
разложили принесенные с Виллы консервы. Ели долго, развалясь на надувных
матрасах и болтая о пустяках. Франц поведал о своих приключениях у
Следователя и Раввина, а Таня, отсмеявшись, рассказала о своем визите к Попу
(оказавшемуся еще похлеще ребе Александра). После еды они покидали грязную
посуду в пластиковый мешок и стали играть в летающую тарелку и бадминтон.
Царило полное безветрие. Время текло. Около четырех спортивные игры надоели,
и Таня стала рисовать приглянувшийся ей пейзаж, а Франц пошел на разведку в
маячившие на горизонте холмы.
Вернулся он около восьми — они собрали рюкзаки и отправились в
обратный путь. На Вилле Таня принялась готовить ужин, а Франц, послонявшись
без дела, полез в брошенный ею на веранде этюдник. Там была небольшая
акварель, изображавшая желтый песчаный берег темно-синей реки, позади --
ярко-зеленое поле и коричневые холмы на горизонте. Францу не понравилось:
нарисовано как-то... клочковато — мазками разной густоты и цвета, а то и
просто с просветами непрокрашенного ватмана...
— Издали нужно смотреть, — сказала неслышно подошедшая Таня, и Франц
вздрогнул от неожиданности. — Вообще-то эта акварелька неплохо получилась,
а?
Она отнесла картинку на вытянутой руке — и отдельные неуклюжие мазки
слились в нежные пятна, плавно переходящие друг в друга. Картинка ожила.
— Ужин готов, — объявила Таня, убирая акварель в этюдник. — Пошли,
малыш.
20. Возвращение
Было уже светло. Движение "Мерседеса", неуклонно рассекавшего воздух,
действовало усыпляюще — Таня спала, безмятежно привалившись к окну. Шоссе
монотонно убегало вперед и в полном согласии с законами перспективы
стягивалось в точку. Горы остались позади, машина подъезжала к Городу.
Вчера Таня и Франц легли в постель сразу после ужина и снова любили
друг друга, а потом уснули в обнимку на широкой мягкой кровати. Было
прохладно, в раскрытое окно заглядывали ветки росшего у Виллы клена. Полная
луна и ровное тепло Таниного тела навевали на Франца сладкие сны. Выспаться,
однако, не удалось: Тане надо было возвращаться в Город, чтобы доделать
взятую на дом работу. Пока Франц одевался, она позвонила куда-то и сообщила,
что Вилла освобождается; они спустились вниз и сели в машину. Выруливая на
шоссе, Франц оглянулся — что ж, он прожил здесь не худшие полтора дня своей
жизни.
К Общежитию они подъехали чуть позже шести часов — ночь уже
закончилась, утро еще не началось; ни одного человека кругом видно не было.
Как только Франц выключил мотор, чуткая Таня проснулась; они вылезли из
машины, оставив ключи на переднем сидении. "Насчет машины я позвоню из
своего номера", — сказала Таня, и они медленно поднялись на второй этаж.
Около комнаты Франца она прильнула к нему всем телом, а он обнял ее за плечи
и уткнул нос в пахнувшие чем-то душистым волосы. Они замерли так на секунду,
а потом разделились, и одновременно, чтоб никому не было обидно, вошли в
двери своих комнат.
Отплывая от реальности в сладостном преддверии засыпания, Франц
вспоминал, как, лежа на животе и положив подбородок ему на плечо, Таня
смотрела сияющими глазами и повторяла: "Господи, наконец-то я не одна...
Господи, наконец я принадлежу кому-то!"
21. Две последующие недели...
...были самым благополучным временем в жизни Франца с момента его
смерти. Все местные безумцы, казалось, позабыли о его существовании: ни
Адвокат, ни Следователь, ни Раввин более его не вызывали. Единственный раз
он имел дело с сумасшедшим, когда для очистки совести зашел в местный
университет: ни Эйнштейна, ни Ньютона он там не встретил, зато поговорил с
ученым-биомехаником, изобретавшим оптимизированную ловушку на барсука.
То, что безумцы оставили Франца в покое, определенно вернуло ему
душевное равновесие — Таня же сделала его счастливым. Они проводили вместе
по девятнадцать часов в сутки (за исключением времени, которое она
отрабатывала в Магистратуре) и за два-три дня стали друг для друга просто
необходимы. Они гуляли по Городу, выезжали на пикники, ходили в кино и театр
(репертуар которого составляли исключительно пьесы Бекетта, Ионеску и
Пинтера). Франц даже переселился в ее комнату, и они спали в обнимку,
теснясь вдвоем на Таниной кровати. Они идеально сочетались во всех
отношениях и стали друг для друга островками здравомыслия в океане безумия.
За две недели Франц стал намного лучше ориентироваться в организации
здешней жизни: все дела делались тут по телефону. По телефону можно было
заказать продукты, вызвать доктора, взять напрокат машину, выписать
газету... Во всех случаях общаться приходилось с автоответчиком: оставляешь
номер кредитной карточки, а сорок минут спустя заказанные товары оказываются
на крыльце Общежития. Доставщика Франц видел лишь однажды — в самый первый
раз, когда еще не имел кредитной карточки. Тогда его покупки привез угрюмый
небритый верзила — принял деньги, выдал сдачу и уехал, так и не проронив ни
слова. Четкость и отлаженность повседневной жизни Города резко
контрастировали с массовым безумием его обитателей и тем самым подтверждали
Танину теорию о том, что безумие это — кажущееся.
Несмотря на то что идеальная организованность жизни Города явно
подразумевала единый план, понять конечную цель этого плана Францу не
удавалось. Никто так и не объяснил ему ничего, а угадать что-либо по внешним
проявлениям было невозможно. Некоторые люди оседали на Первом Ярусе, других
поток уносил дальше, и никакой системы в этом, казалось бы, не наблюдалось.
Иногда следствие приостанавливалось на год или два; потом, без видимой
причины, возобновлялось снова — такая история произошла с неким Таниным
знакомым около года назад. Таня говорила об этом человеке неохотно (а Франц,
видя это, особенно и не расспрашивал), но, похоже, тот был ее предыдущим
"партнером".
Шаг за шагом познавая это чудное место, Франц несколько раз возвращался
к возможности "второй смерти" (смерти в загробном мире), упомянутой Таней во
время их первого ужина в столовой Общежития. По всему казалось, что Таня
права: существование смерти действительно вытекало из существования боли и
болезней, а последние действительно существовали здесь. Представить себе,
однако, что может произойти с сознанием человека после второй смерти, ни
Таня, ни Франц не могли, а проэкспериментировать (совершив самоубийство)
желания у них, естественно, не возникало. И, кстати, бессознательный страх
перед умиранием тоже указывал на принципиальную возможность смерти: иначе
зачем бы тот, кто все это придумал, удерживал в человеке инстинкт
самосохранения?
Неразъясненной загадкой по-прежнему оставались "дневные". За целый год,
проведенный в Общежитии, Таня их ни разу не видела — ни на кухне, ни в
столовой ни в коридорах. А вот Франц — за свои две недели — видел, и при
довольно необычных обстоятельствах. Входя однажды в Танину, как ему
казалось, комнату, он обнаружил на кровати жирную потную старуху самой
отталкивающей наружности. Старуха спала. Франц в ужасе отшатнулся и
посмотрел кругом: мебель выглядела как-то непривычно, да и стояла
неправильно... это была не Танина комната! Не понимая, как он мог спутать
номера и расположение комнат, он погасил свет и на цыпочках вышел. В
коридоре Франц несколько секунд безмысленно созерцал висевшую на двери
бляшку с номером 16, а потом прошел до 27-ой комнаты и еще раз попытался
войти... И опять обнаружил жирную спящую старуху. В замешательстве,
доходящем до помешательства, он решил искать убежища в своей собственной
комнате и... нашел там сидевшую по-турецки на полу Таню. "Ты что, малыш?" --
рассеянно спросила та, не отрывая глаз от лежавшего перед ней рисунка. Франц
вылетел пулей обратно и увидал на двери (танин!) номер 27. После этого все
комнаты вернулись на свои места, и никакого продолжения этот
сюрреалистический эпизод не имел.
Желая убедиться, что потная старуха не была галлюцинацией (версия,
высказанная Таней), Франц попытался снова проникнуть в 16-ую комнату, однако
наткнулся на запертую дверь и с чувством глубокого неудовлетворения
отступил. Может, выходя оттуда, он случайно спустил щеколду? Впрочем, вряд
ли: проверка показала, что все комнаты на втором этаже Общежития, кроме его
собственной и Таниной, были заперты — 16-ая не являлась в этом смысле
исключением. С сожалением отвергнув идею открыть одну из комнат при помощи
отвертки (Таня решительно возражала), Франц отступил.
Некоторое время он занимался сборкой радиоприемника — на что его
подвигло: а) повсеместное отсутствие этих нехитрых бытовых приборов и б)
неожиданное наличие, на соседней улице, магазина радиодеталей. Решив, что в
эфире происходит нечто таинственно-значительное (а иначе зачем скрывать?),
Франц вооружился пособием по радиотехнике из университетской библиотеки и в
полтора дня собрал элементарный приемник. Эфир, однако, оказался пуст:
ничего, кроме атмосферных шумов, там не было.
Следующей попыткой проникнуть в тайны Страны Чудес явилось Великое
Путешествие За Горы. Франц и Таня арендовали на два дня автомобиль,
нагрузили его канистрами с бензином и поехали, не сворачивая, на запад.
Преодолевая непрерывный бунт на борту под лозунгом "Хочу пикник!" (в
познавательную ценность экспедиции женская часть экипажа не верила), Франц
довел машину до половины имевшихся запасов горючего, после чего
волей-неволей остановился. Дорога уходила за горизонт, и они вернулись в
Город, удовлетворившись долгожданным пикником, ночевкой на свежем воздухе и
составлением карты не особенно интересной придорожной местности.
В общем и целом, эти четырнадцать дней Франц и Таня были счастливы,
однако двухнедельная передышка оказалась не началом перемирия, а затишьем
перед боем. 30-го мая Таня получила уведомление о возобновлении следствия по
ее делу, а 31-го они оба нашли в почтовом ящике по уведомлению о передаче их
дел в Прокуратуру Второго Яруса.
Срок передачи — завтра, 1-го июня.
22. Лифт
По настоянию Тани они выехали загодя — за час до назначенного времени;
выехали налегке, ибо брать с собой ничего не разрешалось. Еще вчера Таня
отнесла все свои картины оптом в галерею, а личные вещи и одежду — свою и
Франца — со слезами на глазах бросила перед самым уходом в мусорный бак.
Оставив двери своих комнат открытыми настежь, они в последний раз проделали
путь до Дворца Справедливости и поднялись на 17-ый этаж. До назначенного
времени оставалось несколько минут — они сели в кресла, расположенные
напротив комнаты 1723. "Может, останемся? — в тридцать пятый раз спросил
Франц. — Ну, что они нам за это сделают?" — "Неважно, что они сделают, --
в тридцать пятый раз отвечала ему Таня. — Нам здесь делать нечего...
поверь, я здесь дольше твоего пробыла! Этот мир — бессмысленный и пустой...
как кукольный домик". По коридору ходили туда-сюда посетители, секретарши
таскали папки с бумагами — шестеренки Первого Яруса крутились, как ни в чем
не бывало. "Я бы хотел убедиться в этом сам, — настаивал Франц. — Может, я
найду какие-то новые возможности... в конце концов, мне просто интересно!"
— "Нет здесь никаких возможностей! — Таня покачала головой. — Пошли,
малыш, время уже". Она встала и постучала в дверь комнаты 1723.
"Войдите!" — отозвался незнакомый мужской голос.
Комната, где Франца принимал Адвокат и Следователь, опять изменилась до
неузнаваемости. Во-первых, она стала гораздо меньше: примерно 5 метров на 5;
а во-вторых, была абсолютно пуста: ни мебели, ни книг на полу... ни даже
человека, который мог бы сказать: "Войдите!" Таня робко взяла Франца за
руку. Вдруг раздалось характерное гудение: отсекая их от входной двери, с
обеих сторон дверного проема выдвигались металлические створки.
Они были в кабине Лифта!
И прежде, чем они успели среагировать на происходившее, пол закачался и
с ускорением устремился вверх — быстрее, быстрее... Франц обнял Таню за
талию, та обхватила его за шею — перегрузка росла, становясь невыносимой.
Еще быстрее, еще... шатаясь на подгибавшихся ногах, Франц изо всех сил
поддерживал ставшее невероятно тяжелым Танино тело. Затем перегрузка резко
поменяла знак — взлетев на мгновение в воздух, а потом рухнув вниз, они с
трудом сохранили равновесие. Лифт постепенно затормозил и остановился, двери
медленно растворились. Им в лица ударила волна горячего воздуха.
А в дверном проеме, широко расставив ноги и держа руку на кобуре
пистолета, стоял здоровенный белобрысый детина в странном черном мундире. Он
широко улыбался, ощерив длинные желтые зубы.
— Здравствуйте, — неуверенно произнесла Таня.
Улыбка на лице детины расширилась до предела, неуловимо превратившись в
оскал.
— Руки за голову! — коротко скомандовал он.
____________________________________________________________________________
ВТОРОЙ ЯРУС
1. Камера 21/17/2
Иногда Францу казалось, что самое ужасное здесь — это жара. К обеду
столбик термометра, висевший на стене в столовой, забирался, как правило,
выше тридцатиградусной отметки, да и к ужину ниже двадцати восьми не
опускался никогда. К ночи температура спадала еще градуса на два-три, однако
хуже всего бывало именно ночью: вонючие испарения от параши и немытых тел
делали воздух настолько спертым, что некоторые попросту задыхались. Кашель и
хрип будил всю камеру, староста звал охранника — тот, лениво сквернословя,
некоторое время наблюдал за задыхавшимся. Согласно существующим правилам
доктора звали, когда у задыхавшегося белел кончик носа; и если охранник
решал, что нос розовый, то никто в камере не спал еще два-три часа — пока
приступ не кончался сам по себе. Единственным средством против "душиловки"
был укол морфия, который и производился заспанным дежурным врачом после
окончательного — профессионального — освидетельствования кончика носа.
Франц пока не задыхался, здоровья еще хватало... однако надолго ли? При
той пище, которой их кормили, и при тех условиях работы — ответ был
очевиден. Рано или поздно душиловкой заболевали все работающие; иными
словами, все, кроме урок. Да и питались урки намного лучше остальных.
— Заключенный 21/21/17/2!
— Я!
— Заключенный 22/21/17/2!
— Я!
— Заключенный 23/21/17/2!
— Я!
— Все на месте, господин Наставник. Разрешите распустить камеру для
приготовления ко сну?
А еще здесь было грязно. Грязь проникала всюду — не мусор и не пыль, а
какая-то липкая, бесцветная гадость, покрывавшая пол, стены, дверные ручки;
столы, стулья, тарелки и ложки в столовой; тумбочки, табуретки и кровати в
камерах и, конечно, самих заключенных. Грязная кожа зудела нестерпимо,
особенно по ночам, однако в душ их водили раз в неделю, и поделать тут было
ничего нельзя. Откуда бралась эта грязь?... заключенные понеграмотней
считали, что она источается из "естества" этого места и потому должна
приниматься естественно.
— Р-разреш... ик!...ш-шаю, Староста... ик!... Р-распускайте...
— Камера 21/17/2, ра-зай-дис-с-сь!
Пища, которую им давали, также не способствовала улучшению здоровью.
Во-первых, ее не хватало — не хватало настолько, что избавиться от сосущего
чувства голода Францу не удавалось ни на минуту. Даже после обеда — самой
обильной трапезы — он вставал из-за стола голодным. По разнарядке в обед
полагалось триста граммов супа, сто граммов белков (несвежего мяса или рыбы)
с тремястами граммами гарнира, плюс утром выдавалось триста граммов хлеба на
день. Однако Францу редко удавалось сберечь хлеб даже до полудня: после
скудного завтрака есть хотелось нестерпимо, и рука сама лезла в набедренный
карман комбинезона. На завтрак им давали триста граммов каши, иногда
овсяной, иногда гречневой, иногда какой-то еще, названия которой Франц не
знал; однако, во всех случаях вкус был отвратительный, а запах — и того
хуже. В течение первых полутора недель Франц отдавал свою порцию
доходяге-заключенному по кличке "Оборвыш"; однако, упав как-то раз в
голодный обморок, перестал привередничать и к великому разочарованию
Оборвыша стал есть кашу сам. Где-то через неделю он привык к ее вкусу, а еще
через две — к запаху, и начал есть с аппетитом. В общем и целом, наиболее
приемлемой трапезой был ужин: неизменные триста граммов картофельного пюре с
прогорклым жиром. Жир Франц сливал на тарелку счастливому в таких случаях
Оборвышу, а само пюре обладало вполне нейтральным вкусом.
Как говорили на теоретических занятиях, "рацион питания был научно
рассчитан, чтобы поддерживать в активной работе тело человека 8 часов, а его
мысль — 16 часов в сутки", однако на практике до заключенных паек доходил
лишь процентов на шестьдесят. Остальное оседало на кухне среди кухонной
челяди, а потом расходилось среди урок и их прихлебателей. Протестовать было
бесполезно, жаловаться — себе дороже.
— И куда, братцы, енто все идеть, что мы здеся нарабатываем? Вкалываем
с утра до вечера, света белого месяцами не видим. Кормять, опять же,
впроголодь...
— Говорено тебе, дураку, сто раз на теоретических: 33% продукции здесь
остается, 33% на Первый Ярус идет, а 34% — наверх, на Третий. Ты, когда на
Первом Ярусе кайфовал, — ананасы с бананами, да телятину с индейкой жрал?
Вот теперь и работай...
— Дык не жрал я ничаво на Первом Ярусе, Огузок, меня там всяво полдня
и продержали...
— Ах ты, гнида... опять подрывные разговоры ведешь!? А вот я тебя
Наставнику отрапортую — в карцере сгниешь!
Условия их жизни и пища были ужасны, однако работа, которую приходилось
выполнять, донимала еще сильней. Во-первых, рабочий день длился 11 часов, а
вовсе не 8, как им бесстыдно лгали на теоретических занятиях. То есть,
формально-то он был, конечно, 8, но во все рабочие дни, кроме субботы, им
добавляли по 3 часа сверхурочных. И даже в субботу заключенным приходилось в
течение трех дополнительных часов заниматься ПИБТ — Починкой Инвентаря и
Благоустройством Территории, однако нормы им на это не давали, а значит, то
была не настоящая работа. На ПИБТ можно было "увернуться": взять, к примеру,
ведро и тряпку и тереть в каком-нибудь отдаленном коридоре один и тот же
квадратик пола в течение всех трех часов — Франц научился таким хитростям
на удивление быстро.
На настоящей (нормированной) работе увернуться было невозможно: куда бы
их ни погнали — на полевые работы или на "химию", в швейный или
механический цеха — за ними неукоснительно следила охрана. Да если б даже и
не следила — ее величество Норма заставляла работать лучше всяких
охранников. Плюс голод. Плюс страх перед урками.
Система была проста:
1) Заключенные в каждой камере образовывали "бригаду", и выработку
спрашивали со всей бригады, а не с отдельных ее членов.
2) Если бригада не выполняла нормы, все переводились на половинный паек.
Во главе бригады стоял "бригадир" (на практике всегда главный урка камеры),
и горе тому, кто не выполнил свою часть нормы, ибо на него обрушивался гнев
остальных урок, да и рядовых "мужиков" тоже. Никого не волновало, сколько
часов за последнюю ночь ты не спал из-за приступа душиловки: без
освобождения от врача тебя гнали на работу, и если ты вышел на работу, то
должен выполнить норму. А освобождение давалось лишь при температуре выше
тридцати восьми или при каком-нибудь очевидном заболевании — типа кровавого
поноса, перелома руки или кровохаркания — симптомы которого можно
предъявить.
Поначалу работа не показалась Францу обременительной. В его первый
рабочий день их отправили на "поле" — приятным было уже то, что их вывели
на поверхность ...
