Евгений Бенилов. Человек, который хотел понять все
страница №2
...тся, материал следователь собирает: как жили, так сказать, и чего молтеперь с вами делать... то есть, чего делать — это уж Суд, конечно, решает,
а не следователь... Потом будет решать, значит...
Под напором вопросов простодушный Адвокат явно растерялся — нужно было
ковать железо, пока горячо.
— Когда будет Суд?
— Вот уж... как говорится... не могу даже сказать... Да на одном
только нашем Ярусе следствие, значит, и неделю, и месяц может... того...
продолжаться, или целых шесть... А то и вообще Прокуратура решит следствие
приостановить...
— Что бывает с теми, против которых следствие приостановлено?
— А ничего... Здесь, на Первом, как говорится, Ярусе и остаются... Я
вот так в свое время остался...
— Где происходит Суд?
— Не знаю, так сказать... э... не знаю... Может, на Втором Ярусе, а
может, и на Третьем... Может, еще выше... Они по телефону не очень-то на
вопросы отвечают...
— О чем будет спрашивать следователь?
— Э-э... о всяком...
— Можете привести пример?
— Нет, — впервые ответ Адвоката прозвучал твердо.
— Откуда к следователю поступают сведения? Только от меня, или еще
откуда-нибудь?
— Что вы имеете... э... в виду? — Адвокат неожиданно оскорбился. — Я
Прокуратуре о своих клиентах информацию... как говорится... никогда не
давал... Да как же вы... э...
— Я имел в виду не вас, — с досадой оборвал его Франц. — Ну, скажем,
свидетельские показания или вещественные доказательства какие-нибудь...
— А-а, — мгновенно остыл Адвокат, — от свидетелей, говорите... От
свидетелей, может, и берут... как ее... информацию, — и неожиданно
лаконично заключил: — Не знаю.
"Что б его такое попроще спросить..." — подумал Франц.
— Что содержалось в "Обращении", которое мне так и не зачитали в
Регистратуре?
— Не могу сказать... — по толстому лицу Адвоката разлилось выражение
беспомощного идиотизма.
— Почему?
— Так его и мне самому... э-э... не зачитали... — он с удивлением
выпучил близорукие поросячьи глазки и с расстановкой повторил: — Не
за-чи-та-ли... ну, надо же!
"Хватит", — подумал Франц и встал.
— Спасибо за консультацию.
Адвокат выскочил из-за стола и заметался по комнате, наступая на
развязанные шнурки. — Пожалуйста... пожалуйста! А после первого, как
говорится... э... допроса... опять ко мне... — он прижал толстые
короткопалые ручки к сердцу. — Ежели, как говорится, что не так... ежели он
вас... обижать станет, так мы тогда сразу... э... жалобу и напишем, --
Адвокат вился вокруг пятившегося к двери Франца. — Жалобу или протест... На
то мы, адвокаты, так сказать, и поставлены...
Не слушая его, Франц вышел в коридор. Ситуация была ясна: единственная
надежда — это Таня. "А если она куда-нибудь запропастилась, пока я ходил?"
— с ужасом подумал он и бегом бросился к лифту.
5. Таня: Вопросы и ответы
Таня никуда не запропастилась, Франц нашел ее на том же самом месте --
за конторкой на первом этаже Общежития.
— А-а, вернулись... — она улыбнулась. — Ну, как вам Адвокат?
— Так же, как и все остальные.
— Понятно. Есть хотите?
— Да! — с чувством сказал Франц. Он вдруг осознал, что не ел около
суток.
— Тогда пошли на кухню.
Таня встала со стула и вышла из-за конторки.
— Кстати: в том конце коридора, — она показала рукой, — кухня и
столовая; там — прачечная, кладовка и почтовая комната. Как поедим, идите в
кладовку, наберите одежды, какая нужна... ну, там, сорочки, носовые платки,
белье... Если нужен еще один свитер или, скажем, костюм — завтра пойдете и
купите в магазине.
— На что?
— Здешние деньги называются "монеты" — глупое название, правда?
Безработные получают пособие, вы — как подследственный в активной фазе
следствия — больше тысячи монет в две недели. Деньги можете взять уже
сегодня, банк здесь только один, идите в любое ночное отделение. А вообще
пособие будут переводить на ваш счет через неделю на вторую, начиная со
вчерашнего дня.
Она объясняла это, ведя Франца по коридору. Кухня оказалась второй по
счету дверью слева (окна в стене справа смотрели в парк).
— Так, — деловито сказала Таня, — все маленькое, — она указала на
плиту, микроволновую печь, посудомойку и холодильник, — принадлежит
"ночным", то есть, нам с вами; все большое — "дневным". Посуда — общая,
лежит вон в том шкафу. Что еще?... да, продукты здесь, вообще-то, по
телефону заказывают, но на сегодня я для вас гуся зажарила — знала, что
времени не будет... да и вообще...
— Спасибо большое! — растрогался Франц.
Гусь ждал их в разогретом виде в духовке. Захватив его, посуду, а также
бутылку вина из холодильника, они прошли в столовую — большую комнату,
заставленную столиками на двоих под бордовыми скатертями. На каждом столике
стояла вазочка с искусственными цветами и маленькая настольная лампа в
вишневом матерчатом абажуре. На стенах висели рисунки, изображавшие старые
дома или странных людей. Франц, впрочем, не очень-то мог их разглядеть --
свет лампы на столе отодвигал темноту не более чем на три метра в радиусе.
Таня аккуратно разрезала гуся на большие куски и разложила по тарелкам,
Франц откупорил вино и налил по полному бокалу. Они одновременно подняли
глаза и посмотрели друг на друга.
— За встречу?
— За встречу.
Некоторое время они молча ели, стуча вилками и ножами, потом Франц с
сожалением оторвался от тарелки и посмотрел на Таню — он же хотел
распросить ее как следует...
— Знаете, что мне кажется самым непонятным? То, что я все еще ощущаю
себя хозяином своей жизни, — он отложил вилку в сторону. — Что будет, к
примеру, если я заберусь на крышу небоскреба и брошусь вниз?
— Разобъетесь насмерть.
— То есть как это, насмерть? Ведь я уже на том свете!
— Не могу объяснить. Знаю только, что и боль, и болезни здесь
существуют, — а значит, и смерть тоже должна, — Таня на мгновение
задумалась. — Вот только, что делается с душой умершего, не знаю. Может,
после этого мира еще какой-нибудь будет?... Или, например, полное
забвение?... — она замолчала.
На стене громко тикали массивные бронзовые часы.
— Сколько дневных живет в Общежитии?
— Не знаю, я их не видела ни разу. Судя по количеству жилых комнат --
человек двадцать-тридцать.
— Как так не видели? — удивился Франц. — Должны же вы хоть иногда с
ними встречаться?
— Должна, — Таня ела, аккуратно отрезая маленькие кусочки гусятины,
— но не встречаюсь.
— Так откуда ж вы знаете, что они вообще существуют?
— Я их чувствую... — она запнулась, не зная, как объяснить. — И
посуду на кухне они с места на место переставляют.
"Интуитивное мышление женщины..." — подумал Франц.
— А что люди здесь вообще делают?
— Работают большей частью. А подследственные в активной фазе следствия
— те к следователю и адвокату ходят. Попеременно.
— А в выходные, праздники?
— Праздников здесь не бывает. В выходные можно пойти в кино, в
театр... или за город поехать. Здесь природа очень красивая и, главное,
разнообразная: на восток от Города — море, на запад — горы, за горами --
лес... Я вас когда-нибудь в горы свожу, — Таня улыбнулась, — очень люблю
туда ездить...
— Подождите, — остановил ее Франц, — мы с вами находимся на Земле?
— Да, — Таня кивнула головой. — Но на какой-то другой... не на той,
что раньше.
— Что находится за лесом и морем?
— Не знаю.
— Как так не знаете?
— Так: добраться туда невозможно, а спросить не у кого — никто не
знает.
— А что на севере и юге?
— На север и юг Город бесконечен.
Франц с недоумением покачал головой...
— И давно вы здесь?
— Почти год. Следствие против меня приостановили очень быстро, на
вторую неделю. С тех пор работаю.
— Где?
— В архитектурном отделе Магистратуры на полставки. А на вторые пол --
рисую, — она махнула в сторону картин, висевших на стене. — В последнее
время стали хорошо покупать.
— В архитектурном отделе... — повторил Франц. — И что же вы в
архитектурном отделе делаете, если не секрет?
— Черчу, — Таня отпила из своего бокала. — Они мне оставляют
словесные описания и черновики с размерами, а я им начисто вычерчиваю,
отмываю и расцвечиваю... Зайца один раз пририсовала... — неожиданно
добавила она.
— Какого зайца? — заинтересовался Франц.
— Дали мне загородный дом чертить, нудный, как спичечная коробка, так
я на генеральном плане в углу зайца нарисовала: как он на задних лапках
сидит, а передними умывается.
— И что?
— Ничего, сошло... Видно, не заметили.
— Кто "не заметили"? — Францу показалось, что он сформулировал,
наконец, правильный вопрос. — Начальник, например, у вас кто?
— Не знаю, я во всем отделе единственная ночная служащая... — и,
видя, что он не понимает, Таня объяснила: — Каждый понедельник я нахожу у
себя на рабочем месте конверт с инструкциями на неделю, а сделанную работу
по пятницам отношу в кабинет 825 и кладу на стол, — она помолчала, а потом
с выражением безнадежности в голосе добавила: — Уж не знаю, что они потом с
моими чертежами делают.
— Н-да... — растерянно протянул Франц. — А как вы эту работу нашли?
— По объявлению в газете.
— Здесь и газеты есть? — удивился он.
— Газета, — поправила Таня. — Называется "Ежевечерний Листок Первого
Яруса", я вам потом покажу... Гуся добавки хотите?
— Спасибо, — рассеянно ответил Франц, подставляя тарелку. — Ну,
ладно, с работой более или менее понятно... то есть, понятно, что ничего не
понятно... А как вы продаете свои картины?
— Частно. Через маленькую галерею в центре Города.
— Кто хозяин?
— Старый француз, очень смешной... производит впечатление полного
безумца.
— А покупатели кто, тоже безумцы?
— Скорее всего... — и, видя, что он хочет задать очередной вопрос,
Таня добавила: — Знаете, Франц, вы тут напрасно... как бы это сказать...
человеческий смысл ищете — его здесь нет. А тот, который есть, — человеку
не понять. Его только принять можно... И чем раньше вы примете, что
окружающие для вас все равно что сумасшедшие, тем лучше будет... на этом,
как ни странно, тоже отношения строить можно.
— А вы тоже сумасшедшая?
Таня рассмеялась.
— Я — другое дело... — она помялась, почему-то не решаясь говорить.
— Я, видимо, ваш "партнер", — выговорила она наконец и, по-детски
покраснев, стала сбивчиво объяснять: — У меня есть теория, что здешние люди
кажутся друг дружке безумцами не потому, что действительно безумны, а
потому, что живут как бы в перпендикулярных плоскостях и оттого не понимают
друг друга. Да что там говорить... ведь и живые люди часто друг друга не
понимают, а уж здесь-то все это до последней крайности доведено. А чтобы
человек на самом деле от одиночества не рехнулся, они посылают... или
сводят... уж не знаю, как сказать... — она смутилась окончательно, --
близких по типу людей вместе. То есть, это я так думаю...
— Ладно, — согласился Франц. — Допустим, что все официальные лица
живут, как вы выражаетесь, в "перпендикулярных плоскостях". Но остальные-то
люди, люди на улице, они что — тоже перпендикулярные?... Скажем, если я с
кем-нибудь в метро заговорю?
— Я попробовала, — усмехнулась Таня.
— И что?
— Вспоминать не хочется, — по ее лицу пробежал отблеск старой обиды.
— Значит, по-вашему, вы и я всем остальным тоже кажемся безумцами?
— Думаю, да.
В течение нескольких секунд Франц обдумывал полученную информацию.
Потом задал следующий вопрос:
— Вот вы уже почти год здесь и все время без "партнера" — как это в
вашу теорию укладывается?
— Не весь год без партнера, — она подняла глаза и посмотрела ему в
лицо. — Можно я потом вам об этом расскажу?
И Франц понял, что вопросы в этом направлении следует прекратить.
— Конечно-конечно, извините... — торопливо согласился он и сменил
тему: — А адвокат у вас, значит, хороший был, раз следствие так быстро
приостановили?
— Адвокат у меня был тот же, что и у вас, — ответила Таня. — Он всех
ночных подследственных в нашем Общежитии обслуживает. Никакой помощи я от
него не получила.
— А следователь тоже на всех ночных один?
— Один.
Таня отпила из своего бокала.
— Что он за человек, на что похож?
Она неожиданно рассмеялась.
— Сами увидите. Не хочу лишать приятного сюрприза.
— А какие вопросы задает?
— Всякие... большей частью, бредовые, конечно. К примеру, — Таня
нахмурила брови, закатила глаза и произнесла гнусавым басом: — "Перескажите
самое странное происшествие в вашей досмертной жизни".
Они оба рассмеялись.
— И что вы ему ответили?
— В отношениях с ними, — Таня неопределенно махнула рукой через
плечо, — у меня правило: делай, что попросят, в пределах разумного. Вот я
ему и пересказала самое странное происшествие в моей досмертной жизни.
— А что это было? — спросил Франц. — Или это что-то личное?
— Нет... Могу рассказать, если хотите.
6. Рассказ Тани
— Я всю жизнь прожила в России, тогда еще СССР, и работала
архитектором. Не таким архитектором, который проектирует новые дома, а
таким, который изучает старые. Наш отдел занимался загородными усадьбами,
так что сотрудникам часто приходилось ездить за материалом — как правило,
не очень далеко от Москвы. Я любила эти поездки, они давали возможность
вырваться из текучки на одну-две недели, а главное, можно было порисовать на
натуре — не только для работы, но и для себя. С сыном обычно оставалась моя
мать, ну а если она не могла, то я просила кого-нибудь из подруг.
В тот раз с первого шага все пошло как-то не так: начать с того, что ни
один из сотрудников-мужчин поехать с нами не смог. Я оказалась старшей в
группе, состоявшей, помимо меня, еще из двух несмышленых девчонок, которые и
работали-то у нас без году неделя. Делать, однако, было нечего, спасибо и на
том, что шофер институтской машины помог нам загрузить в поезд тяжеленные
ящики с документацией и чертежами. С билетами тоже не повезло: ехать
пришлось в общем вагоне, набитом соответствующей публикой — они непрерывно
ссорились, жрали тошнотворную снедь, пили теплую водку и пахли (было
довольно жарко, но вентиляция не работала). На этом злоключения не
кончились: поезд задержался и прибыл на нашу остановку с двухчасовым
опозданием. Еле успев выгрузить барахло за три минуты стоянки, мы,
взмыленные, злые и голодные, оказались в шесть часов вечера в абсолютно
незнакомом месте — никто из нас не бывал в этом городишке раньше. Наш
объект находился в сорока километрах отсюда, причем по грунтовой дороге, а
не по шоссе. Автобусы туда не ходили, проката машин в России не
существовало, что же касается такси... да само понятие "такси" было столь же
чуждо этому месту, сколь и понятие космического перелета. Имевшееся у меня
письмо из Института к местному начальству с просьбой выделить машину
оказалось бесполезным, ибо найти никого не удалось (рабочий день уже
закончился). Девчонки обежали все три городские гостиницы — мест не было.
Это был типичный среднерусский городок, застроенный уродливыми
пятиэтажками и полуразвалившимися деревянными домишками. Пьяные мужики
угрюмо шатались по неосвещенным улицам. Сидя на своем барахле перед
вокзалом, мы не знали, что делать; было уже около девяти, почти совсем
темно. И вот тут-то около нас и притормозил проезжавший мимо грузовик. Из
кабины высунулась глупая, но вполне добродушная харя и весело спросила:
"Куда ехать-то, девоньки?" — "В Жадуны", — заискивающе заглядывая в глаза,
пропели Ляська и Бегемот. "А ну бросай барахло в кузов, сами садись в
кабину!" — гаркнула харя, и мы в три голоса аж застонали от облегчения.
Шофер, здоровенный детина лет сорока, помог нам загрузить ящики в кузов и
усадил всех троих в кабину на два пассажирских места. Из окошка грузовика
городишко уже не выглядел враждебным, и даже шарахавшиеся по улицам пьяные
мужики выглядели скорее бессмысленными, чем опасными. Поднимая клубы пыли на
сухих местах и жирно чавкая шинами по грязи, грузовик выехал из города на
проселочную дорогу.
Усадьба, которую мы собирались "мерять", находилась в трех километрах
от деревни — нас должен был встретить предупрежденный телеграммой
смотритель. Больше в усадьбе никто не жил, ибо она как памятник архитектуры
охранялась государством. Наш спаситель, не взяв предложенной десятки,
выгрузил вещи прямо на крыльцо, сбегал за смотрителем и быстро укатил.
Напоследок он посоветовал "...не очень-то седни по лесу бродите — мужики в
Жадунах с утра гулямши, а об сю пору непременно пойдут вертуновским морду
бить".
Смотритель — ветхий старичок лет девяноста — отпер барский дом и
отвел нас в небольшую комнату, где, по его словам, всего удобнее было
остановиться. Мебели там не имелось, зато имелся камин... и даже дрова — на
дворе, в сарае. Ляська притащила с пяток сухих березовых поленьев, мы с
Бегемотом разобрали рюкзаки, расстелили спальники и достали еду. Мы были
ужасно голодны и за ужином слегка переели... то есть слегка переели мы с
Ляськой; Бегемот же переел так, что отвалился назад, бессмысленно таращил
глаза и тихо хрюкал. Посуду мы решили помыть утром; шустрая Ляська еще раз
сгоняла в сарай и подкинула в камин дров, после чего дверь в нашу комнату мы
заперли (жадуновские мужики не дремлють!), а ключ повесили рядом на гвоздь.
Мы легли спать... я, однако, проспала не долго. В два часа ночи что-то
разбудило меня.
Некоторое время я лежала в темноте и слушала — казалось, не было
слышно ничего, кроме ляськиного сопения и какого-то потрескивания. Потом я
поняла, что, кроме сопения и потрескивания, ничего и нет. Где-то в доме
трещали половицы (здесь лежал старинный дубовый паркет), мне даже почудился
в потрескивании какой-то вальсирующий ритм. Кто-то танцевал вальс --
раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три... какая чушь! Никого здесь кроме
старика смотрителя и жадуновских мужиков быть не могло; ни тот, ни другие
вальса танцевать не станут. Как можно тише я вылезла из спальника,
прокралась к двери и приложила ухо к замочной скважине — потрескивание
стало явственным. Будить Ляську и Бегемота я не стала: мне почему-то
казалось, что, если девчонки проснутся, то этот странный звук сразу же
затихнет... что я им тогда скажу? Я сняла ключ с гвоздя и неслышно повернула
его в замке — за дверью находилась еще одна пустая комната, из которой было
два выхода: прямо, в центральный зал и налево, в маленькую боковую
комнатушку. Стараясь наступать на скрипучий паркет как можно легче, я пошла
прямо. И увидела вот что...
Зал был очень большим; в слабом лунном свете, втекавшем через окна, он
казался безграничным. На деревянных деталях поблескивали следы позолоты, на
стене висел, покосившись, нивесть как сохранившийся бронзовый канделябр. А в
дальнем конце зала кружила белая женская фигура, в пышном платье до пят. Я
не могла различить ее лицо, закрытое белым низким капюшоном. Страх приковал
мою руку к холодной притолоке. Танцовщица дрейфовала, кружась, как сгусток
тумана, все ближе и ближе к тому месту, где стояла я. Наконец она пронеслась
мимо — оборчатый край платья скользнул по моей ноге, ледяной ветер обдал
лицо. И вдруг из-под полупрозрачной кисеи капюшона на долю секунды вспыхнули
два красных нечеловеческих глаза... я никогда не забуду этот взгляд. А потом
женщина укружилась обратно в темноту зала, из отчетливой фигуры превратилась
в сгусток тумана... дальше, дальше... пока не растворилась совсем. И только
тогда я смогла отлепить руку от притолоки и вернуться в нашу комнату.
Таня перевела дыхание и замолчала.
— Так... что же это была за женщина? — осторожно нарушил молчание
Франц.
— Не знаю...
Они сидели в полусфере света от лампы на столе, завернутые в один слой
тишины и два слоя темноты — темноты в комнате и темноты за окнами. И вдруг,
на какое-то мгновение Францу показалось, что с ним ничего не произошло, что
никакой аварии не было, а просто он познакомился с этой необычной женщиной в
бархатном платье и неяркой улыбке. И что сейчас они выйдут на улицу и пойдут
в кино или в бар, или просто гулять по городу, а впереди у них — целых
сорок лет, два месяца и семнадцать дней, а не всего лишь одна вечность...
— Мне пора на работу, — сказала Таня, вставая из-за стола. — Если
вам что-нибудь понадобится — я живу рядом с вами, в номере 27. И мой вам
совет: не задавайте никому вопросов, начинающихся со слова "зачем"; а в
первую очередь, самому себе не задавайте. Думайте лишь о том, что с вами
произойдет в ближайший момент. Сейчас, к примеру, идите в кладовку и
наберите себе одежды. Потом разберитесь по телефонной книге, где можно
заказать продукты. Сходите в банк. Загляните в почтовую комнату — вам
должна прийти повестка на допрос. И никогда не делайте двух дел зараз, а
главное, не думайте о вечном, — это единственный здесь рецепт от безумия.
— Можно последний вопрос? — спросил Франц.
— Можно.
Они стояли друг напротив друга, как дуэлянты: Таня — на полпути к
двери, Франц — у стола.
— При каких обстоятельствах вы погибли?
— Меня застрелил троюродный брат моего первого мужа.
Вопрос и ответ прозвучали настолько дико, что они оба прыснули.
— За что?
— Ни за что. Это был несчастный случай, — Таня улыбнулась и вышла из
комнаты.
7. В банке
Кладовка представляла собой небольшую комнату со стеллажами до потолка,
на стеллажах стяоли картонные ящики с вещами в целлулоидных пакетах. Выбор
был небольшим: каждое наименование имелось лишь в одном фасоне, причем
абсолютно все изготовила компания с красноречивым названием "Без затей".
Франц отнес белье в свою комнату и разложил по полкам в шкафу. Что
теперь?... а, продукты... Он вытащил из тумбочки телефонную книгу и выписал
номер отдела доставки одного из ночных супермаркетов. Оставалось сходить в
банк за деньгами.
Ночное отделение банка, найденное все в той же телефонной книге,
находилось неподалеку. Сунув в карман Танину карту, Франц спустился по
лестнице на первый этаж и по пути заглянул в почтовую комнату (маленькое
помещение со шкафом, разделенным на двадцать шесть ячеек — по числу букв
латинского алфавита). В ячейке под буквой "S" он нашел карточку-уведомление:
Настоящим вызывается Франц Шредер для свидания со следователем.
Время свидания: 1:30, 13 мая 1993 г.
Место свидания: комната 1723, подъезд 21.
Остальные ячейки были пусты.
Он сунул карточку в карман и вышел на улицу; начинало светать.
Поеживаясь от утреннего холода, Франц прошел по Авеню 8.5 и свернул на
обсаженную липами улицу со странным названием "Верблюжья Аллея". Через
какое-то время та расширилась и стала Проспектом Банков И Фонтанов. Дома
здесь стояли современной постройки, из стекла и бетона, и довольно высокие;
в широких промежутках располагались обещанные фонтаны. Банков также имелось
предостаточно — нижние этажи всех домов по обеим сторонам улицы занимали
различные отделения "Единственного Банка Первого Яруса". Искомое ночное
отделение размещалось в доме 37 — пятнадцатиэтажном здании-пирамиде с
черными отсвечивающими стенами. Взбежав по ступенькам, Франц вошел внутрь и
оказался в большом зале с пятью кассирами за стеклянной стеной. Посетителей
не было ни души.
В крайнем окошке сидела крошечная сморщенная старушка, наряженная в
нелепую для ее возраста униформу: ярко-голубое платье и красный, в белый
горошек, шейный платок. На груди у нее было приколото два значка: "Smile!" и
"Меня зовут Марией".
— Здравствуйте, — сказал Франц.
— Ась?
— Здравствуйте, говорю.
— Говори громче, милок, я плохо слышу.
— ЗДРАВ-СТВУЙ-ТЕ! — заорал Франц. — На мой счет должны были прийти
деньги.
— А сколько денег, милок?
— Точно не знаю. Это вы мне скажите.
— Что-что?
— Я говорю — не знаю я точной суммы. Около тысячи монет.
— Ну-у, милок, эдак я тебе помочь не смогу... ежели ты сам не знаешь,
сколько у тебя денег, — старуха неприязненно поджала губы.
— Так что же мне делать? — растерялся Франц.
— Узнай, сколько на твоем счету денег, — старуха захлопнула окошко,
откинулась назад, сложила руки на животе и закрыла глаза.
— Эй! — закричал Франц, но ответа не получил.
Он постучал ногтем по стеклу.
— Откройте, пожалуйста!
Старуха спала — он явственно слышал похрапывание.
В растерянности Франц шагнул к выходу, но... остановился. Старуха или
ошибалась, или лгала: да ни в одном банке мира не нужно знать точную сумму
счета, чтобы снять часть денег наличными! Франц обернулся и... отшатнулся:
подавшись всем корпусом вперед, притворщица-бабушка смотрела на него
колкими, как елочные игрушки, глазами.
Не сводя завороженного взгляда с сумасшедшей старухи, Франц боком
отошел к соседнему окошку.
И увидал здоровенного негра самой бандитской наружности: сломанный нос,
глаза-щелочки, небритая щетина на щеках. Передние зубы на обеих челюстях
отсутствовали. Голубая форменная рубашка, расстегнутая до пояса, обнажала не
слишком чистую грудь. Шейный платок съехал набок, значок "Smile!",
приколотый к рубашке, казался издевательством.
— Слушаю, — прохрипел негр.
— На мой счет должны были поступить деньги.
— Имя и фамилия?
— Франц Шредер.
— Доказательства?
— Доказательства чего?
— Что ты... как его... Фрэнк Шрайвер.
— Пожалуйста, — Франц достал из бумажника водительское удостоверение
и просунул его в окошко.
Негр посмотрел на удостоверение с презрением.
— Не пойдет, — и снисходително пояснил: — Выдано не здесь.
— Так что ж мне делать, если у меня нет здешних документов?
— Вот выдадут, тогда и приходи, — негр захлопнул окошко.
— Стойте! — Франц забарабанил по стеклу. — Да, что же вы все, в
самом деле?...
Не слушая, негр встал и вперевалочку удалился в глубь служебной части
банка.
Находясь посередине между умопомешательством и отчаянием, Франц
посмотрел на оставшихся трех кассиров. В окошки No 2 и 3 даже не стоило
соваться: там сидели толстяк с бессмысленным лицом дефективного и панкиня с
оранжевым гребнем на подбритой голове (униформа смотрелась на ней еще
нелепее, чем на старухе). Затравленно озираясь, Франц устремился к окошку
No 1.
Там сидела девица лет двадцати: русые волосы, карие глаза,
косметический румянец на щеках. Особенной красотой она не отличалась, но и
уродкой назвать ее было нельзя.
— Слушаю вас.
— На мой счет должны были поступить деньги.
— Ваши имя и фамилия?
— Франц Шредер, — с вызовом ответил Франц, и девица с недоумением
посмотрела на него.
— У адвоката уже были?
— Да, — удивился Франц, — а что?
— Приглашение сохранилось?
Он вытащил из кармана измятую карточку-приглашение; кассирша деловито
разгладила ее и спечатала имя и фамилию Франца в компьютер.
— Кредитная карточка нужна? — спросила девица.
— Да.
Она еще раз пробежалась пальцами по клавиатуре.
— Получите по почте в понедельник или вторник. Наличные будете сейчас
брать?
— Да.
— А сколько у вас на счету, знаете?
У Франца опустилось сердце.
— Нет.
Кассирша скользнула глазами по экрану компьютера:
— Одна тысяча сто три монеты, пятьдесят семь монеток.
— ?!
— Я говорю: у вас на счету одна тысяча сто три монеты, пятьдесят семь
монеток — запомнили?
— Так вы мне... сами сказали?
— Сказала, — и уже с легким раздражением: — Вы будете брать деньги
или нет?
— Буду, буду... — забормотал Франц. — Сто... нет, триста монет...
пожалуйста!
Девица нажала еще несколько клавиш и, пока принтер печатал квитанцию,
отсчитала деньги. Франц рассыпался в благодарностях. Уже собираясь уходить,
он спросил:
— А что бы случилось, если б у меня не сохранилось приглашения к
адвокату?
— Показали бы приглашение к следователю.
— А если б у меня не было и его?
— Предъявили бы другие документы, — она говорила уже с легким
раздражением. — Господин Шредер, вы задерживаете очередь.
— Какую очередь? — Франц оглянулся... и чуть не оступился от
неожиданности.
За ним, затылок в затылок стояла в абсолютном молчании монолитная
очередь человек из тридцати, и — о ужас! — ни у кого из них не было лиц!
Франц отшатнулся в сторону... и в него с размаху вонзились глаза-иглы
остальных четырех кассиров. У их окошек не было не души.
Помертвев от ужаса, Франц на ватных ногах вышел на улицу и бросился
бежать. Внезапно усилившийся ветер бил ему в лицо, деревья мистически
шумели, утреннее солнце скрылось за свинцовыми тучами. Через десять минут он
уже вбежал в Общежитие.
Запершись в своей комнате и немного отдышавшись, Франц пришел к выводу,
что произошедшего не произошло. Ему лишь показалось, что у тех людей не было
лиц; показалось потому, что все они, как один, носили широкополые серые
шляпы из жесткого ворсистого фетра и просторные бежевые плащи с блестящими
перламутровыми пуговицами.
Спал он в тот день исключительно неспокойно и несколько раз просыпался
с неприятным чувством незащищенной спины.
8. Следователь
В 1:25 на следующую ночь невыспавшийся и раздраженный Франц уже сидел
на семнадцатом этаже Дворца Справедливости перед дверью кабинета 1723. Как и
перед посещением Адвоката, за одну минуту до назначенного времени дверь
отворилась, и из кабинета Следователя спиной вперед вышел давешний
рыжебородый мужичонка. На этот раз, однако, Предыдущий Посетитель не
кланялся и не кричал "Всего хорошего!", а безмолвно затворил дверь
замороженным движением руки, повернулся и скользнул по Францу безумными
неузнающими глазами.
— Здравствуйте, — сказал Франц.
Мужичонка вздрогнул всем телом и сфокусировал взгляд; воцарилось
тяжелое молчание. Потом Посетителя прорвало — указуя трепещущим перстом на
дверь следователева кабинета и воздев другую руку ввысь, он возопил:
— Это Сатана в образе агнца божьего!... Это — аггел диаволов, коему
гореть в геене огненной!... Убийца сирот и вдов, растлитель младых
отроков!... Проклинаю его! — он потряс сжатыми кулаками над головой Франца.
— Пр-роклинаю!! — Предыдущий Посетитель зарыдал, закрыл лицо руками и
побрел прочь.
Покачав головой, Франц толкнул дверь кабинета.
— Здравствуйте. Я — Франц Шредер.
Следователь — лысый дородный мужчина в дорогом темно-сером костюме --
сидел за столом и писал что-то на листке бумаги ровным бисерным почерком.
Дописав до точки, он поднял глаза.
— Добрый вечер.
Франц застыл на пороге кабинета... лицо Следователя до боли напоминало
ему кого-то. Да что же это, в самом деле, — сначала Таня, теперь
Следователь...
— Садитесь.
Франц сел и огляделся — в интерьере кабинета произошли существенные
изменения: пол был идеально чист, стол прибран и протерт до блеска,
валявшиеся повсюду книги и коробки исчезли без следа.
Следователь вальяжно откинулся на спинку своего кресла и положил ногу
на ногу.
— Насколько я информирован, господин Шредер, со своим адвокатом вы уже
встречались, не так ли? — он говорил гнусавым басом, так похоже
спародированным Таней.
— Так.
— И, таким образом, ваши права и обязанности были вам разъяснены.
— Нет.
Следователь неожиданно изменил позу: отъехал с креслом назад,
наклонился вперед и уперся обеими ладонями в колени.
— Впрочем, это неважно. Перейдем к делу. Сначала — Заполнение Анкет.
— Но я уже заполнял анкеты! — удивился Франц.
— То были другие анкеты и в другом месте, — веско сказал Следователь.
— Материалов из Регистратуры мы не получаем.
— Так зачем же меня заставили тратить на это время?
Следователь вдруг привстал, оперся руками на стол и тяжело посмотрел на
Франца.
— Этого я вам сказать не могу, — зловеще произнес он.
Резко нырнув вниз, Следователь извлек из ящика стола пачку бланков,
вложил ее в конверт и положил перед Францем. Затем встал, с неожиданной для
своих габаритов грацией потянулся и упругой кошачьей походкой прошелся по
кабинету.
— Заполненные Анкеты отправите почтой не позднее сегодня, — он
вернулся к столу и сел в кресло в позе первого ученика: выпрямившись и
сложив руки на столе. — Начинаем допрос. Внимание, включаю диктофон.
Он нажал малозаметную кнопку, утопленную в столешнице, и гнусаво
произнес:
— Сия запись производится в кабинете 1723 в 1:40 ночи, 13 мая 1993
года. Допрашивается Подследственный Франц Шредер. Вопрос первый: расскажите
о самом странном происшествии в вашей земной жизни, — Следователь откинулся
до предела назад, обмяк и свесил руки по обеим сторонам кресла. Голова его
упала на грудь, а шея собралась тремя дополнительными подбородками.
Тут-то Франц его и узнал — это был Адвокат! Да-да, несмотря на
перемены в одежде, манере говорить, манере двигаться, перед ним сидел тот
самый недотепа и неряха, которого он видел здесь вчера. Франц не мог
определить, когда именно проходимец притворялся, а когда был самим собой, --
в обоих случаях его поведение выглядело вполне естественным. Однако Франц не
сомневался: Адвокат и Следователь — это одно лицо.
"Ну, я тебе покажу, как дурака валять..." — усмехнулся он и нараспев
начал:
— Я всю жизнь прожила в России, тогда еще СССР, и работала
архитектором — не таким архитектором, который проектирует новые дома, а
таким, который изучает старые. Наш отдел...
Следователь сонно кивал в такт его словам.
— ...С сыном обычно оставалась моя мать, ну а если она не могла, то я
просила кого-нибудь из подруг... — монотонно бубнил Франц.
Следователь тихо додремал до конца рассказа о танцовщице в старинной
усадьбе, а потом задал два вопроса: "Чем пахло в поезде, на котором вы ехали
из Москвы?" и "Какого цвета у Ляси волосы?". Выслушав бессмысленные ответы
застигнутого врасплох Франца, он выключил диктофон и махнул рукой в сторону
двери. Франц принял это за разрешение идти и удалился со смешанными
чувствами: он не понимал, кто кого разыграл.
9. Заполнение анкет
Следователь сказал правду — эти Анкеты и в самом деле сильно
отличались от Анкет в Регистратуре: содержали другие вопросы, организованные
в другие группы. Франц вздохнул (он сидел за столом в своем номере) и
придвинул Анкету No 1 "Родители": даты и места рождения, вероисповедание,
происхождение, образование, профессии и т. д. Было довольно много вопросов,
касавшихся их культурных привычек.
Вторая Анкета "Братья и сестры": брат, на 6 лет старше, профессор
математики, Франция...
Потом шла бывшая жена (Третья Анкета так и называлась: "Бывшие
супруги"). Как бы ни хотелось Францу проскочить эту Анкету как можно
быстрее, он заставил себя подробно ответить на все вопросы до единого.
Четвертую Анкету ("Нынешний/яя супруг/а") Франц пропустил, а вот с
Пятой ("Дети") — провозился долго. Ответы на некоторые вопросы даже не
уместились у него в отпущенные промежутки, так что пришлось использовать
запасные листы (подшитые в конце каждой Анкеты).
Шестая Анкета включала в себя данные о самом Франце и, соответственно,
много времени не отняла: родился тогда-то, там-то и тому подобное. Вопросов
личного порядка там не было, все они содержались в Анкетах с седьмой по
десятую.
Седьмая Анкета "Культурные привычки": любимые писатели (Чехов, Во и
Гамсун), любимые композиторы (Рахманинов), любимые художники (Питер
Брейгель, Ренуар, Дали). Пробовал писать фантастические рассказы... играл на
скрипке и гитаре на полупрофессиональном уровне... рисовать и танцевать не
умею...
Восьмая Анкета "Психологический портрет" состояла из тестов типа
"нужное подчеркнуть". Примерно треть вопросов относилась к сексуальной
сфере.
Последняя, девятая Анкета "Интеллектуальный уровень" состояла из тестов
типа IQ, а также (что особенно понравилось Францу) логических задач. На
каждую задачу отводилось очень короткое время (засекать доверялось самому
Анкетируемому), и Франц, в результате, сделал-таки одну ошибку.
Заполнив Анкеты, он запечатал их в полученный от Следователя конверт
(адрес был там уже написан, и марка наклеена). Франц спустился в почтовую
комнату и положил конверт в ящик с этикеткой "Для отправки". Он также
заглянул в свою ячейку и обнаружил очередную карточку-приглашение:
Настоящим вызывается Франц Шредер для свидания с раввином.
Время свидания: 1:30, 14 мая 1993 г.
Место свидания: Синагога, Улица 174 Церквей, дом 59.
Даже не пытаясь угадать, что раввину могло быть нужно, Франц пошел ужинать.
10. Синагога
Франц мог проехать две остановки на метро, однако пошел пешком --
времени у него имелось предостаточно. Минут через сорок он оказался у
Синагоги, массивного здания странного розовато-желтого цвета. Из окон
выбивался тусклый красный свет — Франца, видимо, ждали. Он поднялся по
ступенькам и с усилием отворил массивную дверь с позеленевшей от времени
медной рукояткой — раздался отвратительный скрип, с каким в фильмах ужасов
раскрывается гроб главного злодея. Франц вошел внутрь. Дверь захлопнулась за
ним с тяжелым тупым ударом.
Он оказался в обширном зале, большую часть которого занимали ряды
деревянных кресел; спереди, на небольшом возвышении располагалась кафедра.
Две толстые колонны темно-красного мрамора поддерживали потолок; на стенах
были начертаны надписи на иврите. Единственным источником света являлась
настольная лампа в багровом абажуре, стоявшая на кафедре. В общем и целом,
это было подходящее место, чтобы пить кровь христианских младенцев.
Посмотрев на часы (до назначенной встречи оставалось две минуты), Франц
сел в ближайшее кресло в заднем ряду. И тут же позади кафедры распахнулась
дверь — в помещение вошел необыкновенно высокий, худой человек в черном
хасидском лапсердаке и плоской шляпе.
— Франц Шредер? — спросил он звучным басом.
— Да.
— Я ребе Александр, ваш Раввин.
— Александр? — невольно переспросил Франц.
— Воистину так. Матушка и батюшка нарекли меня в честь Александра
Македонского, великого воителя Античности, — ребе Александр сделал широкий
жест рукой. — Прошу в мой кабинет.
11. Ребе Александр. Часть 1
Франц сидел в глубоком кожаном кресле перед столом, с которого на него
ощерилось чучело орла с хищно разинутым клювом и стеклянными глазами. Помимо
орла, на столе ребе Александра имелись два серебряных кубка, отполированный
человеческий череп, свиток Торы, увеличительное стекло, средневековый
фолиант в кожаном переплете и толстая ядовито-зеленая папка. Франц посмотрел
на сидевшего напротив хозяина кабинета: пейсы, высокий лоб, печальные черные
глаза, горбатый нос — вроде бы, все как полагается, однако...
— Коньяку хотите? — неожиданно предложил ребе Александр.
— Коньяку? — удивился Франц. — Спасибо, я с утра... то есть, с
вечера не пью.
— А я, пожалуй, выпью.
Ребе Александр достал из ящика стола пыльную пузатую бутылку, крошечную
рюмку и блюдечко с тонко нарезанным лимоном. Налив коньяк точно под обрез
рюмки и пошевелив с воодушевлением ноздрями, он выпил. Франц тем временем
разглядывал книжные полки, шедшие по периметру комнаты. Как и полагалось
книгам раввина, большинство было на иврите, однако внимательный взгляд
обнаруживал под самым потолком две полки с детективной англоязычной
литературой.
Франц выжидательно посмотрел на хозяина кабинета.
— Ну-с, как дела? — ребе Александр с преувеличенной бодростью потер
одну ладонь о другую.
— Спасибо, ничего.
— Осваиваетесь?
— Понемножку.
— К Нему еще не обратились?
— Извините?
— Я спрашиваю, к Богу еще не обратились?... В смысле, в синагогу
ходить не будете теперь, раз такое дело?... Или, скажем, обрезание... вы
ведь не обрезаны?
— Я обрезаться не хочу, — раздельно произнес Франц.
— Ладно-ладно, как вам угодно... — торопливо согласился ребе
Александр.
Он помялся, явно не зная, о чем спросить еще.
— Так, значит, все у вас хорошо?
— Да.
— И помощи вам никакой не требуется?
— Никакой.
— Или все-таки требуется?
— Нет.
Ребе Александр посмотрел на часы, поерзал на стуле и вдруг,
наклонившись через стол, доверительно прошептал:
— Может, поговорим о чем-нибудь другом?
— О чем? — оторопел Франц.
— Представьте себе...
12. Ребе Александр. Часть 2
— ...прибор, который может определить взаимное местоположение объектов
с абсолютной точностью — и воспроизвести его для другого набора таких же
объектов. Возьмем, например, сложную белковую молекулу: Прибор мог бы
проанализировать ее состав и изготовить точную копию, при условии, конечно,
что у нас имеется запас необходимых атомов.
Заметим, однако, что местоположение частей системы не полностью
определяет ее состояние — температура вещества, например, зависит от
скоростей составляющих его молекул. Что ж, давайте расширим возможности
Прибора: пусть он может измерять и воспроизводить не только координаты, но и
скорости предметов.
Рассмотрим теперь человека: тело его состоит из молекул, молекулы
состоят из атомов — Прибор мог бы воссоздать их координаты и скорости так
же легко, как и любых других объектов. Предположим, что мы сделали это, и
перед нами стоят два идентичных человека, с идентичными телами, идентичной
памятью (ибо механизм памяти основан на химии), даже с идентичными
настроениями — и в тот самый миг, когда копия завершена, мы уничтожаем
оригинал! Мы как бы заменяем одно тело другим — что же при этом происходит
с сознанием? Казалось, оно не могло перенестись из одного тела в другое и,
следовательно, мертво... однако не будем торопиться с выводами.
Действительно, ведь атомы и молекулы тела человека постоянно замещаются
в течение его жизни: мы — это то, что мы едим. Медики утверждают, что люди
полностью "заменяются" каждые 6 лет — значит ли это, что наше сознание
заменяется (умирает!) каждые шесть лет? Какой абсурд, конечно же, нет... но
как это согласуется с нашим мысленным экспериментом? В одном случае замена
атомов происходит за один миг, в другом — за шесть лет, но, ей-Богу, это же
не принципиально!
Для того чтобы разрешить очевидное противоречие, давайте обсудим,
какими средствами человек располагает для распознания произошедшего
замещения сознания. Да, по сути дела, никакими: ведь он наследует все
воспоминания, чувства и ощущения вместе с телом! Он помнит, как выглядела
его мать, что является его любимым напитком и даже какое у него было
настроение полторы минуты назад. Таким образом, наш вывод о сохранении
сознания при постепенной замене атомов ни на чем не основан — а
следовательно, неверен! Полная аналогия со случаем мгновенной замены
доказывает это.
Что ж, мы установили, что сознание человека умирает (или заменяется --
трактуйте это, как угодно), как минимум, каждые шесть лет. Хотя нет, почему
мы должны ждать полной замены атомов? Половинной замены должно быть
достаточно — а это дает всего лишь три года. Или мы должны следить за
заменой атомов одного только мозга, а остальные органы не важны? Тогда мы
получим цифру, большую трех лет, ибо в мозгу замена атомов происходит
медленнее, чем во всем остальном теле. Чем дольше мы размышляем над загадкой
смерти человеческого сознания, тем непонятнее становится ответ: ведь один
момент времени в течение этих шести лет ничем не отличается от другого — в
какой же именно из них сознание гибнет? Время непрерывно и неразрывно, и
лишь осознав это обстоятельство, мы придем к единственно возможному выводу:
сознание человека живет и умирает по своим собственным законам, не связанным
с заменой атомов тела. Нам недоступна глубинная суть этих законов... Но мы
можем следить за их внешними проявлениями, рассуждать и задавать вопросы.
Например: почему человек не замечает смерти собственного сознания? Или, быть
может, замечает — но не зная, что это смерть, трактует ее неверно? Для того
чтобы понять, как именно истолковывает человеческое сознание собственную
смерть, давайте подумаем, с чем оно может ее перепутать. Да только с
одной-единственной вещью: сном.
Во сне с человеком может произойти все что угодно, ибо сознание его
отключено — за исключением, пожалуй, коротких промежутков, когда человек
видит сновидения. Однако общая продолжительность "быстрого", как его
называют медики, сна измеряется лишь десятками секунд за ночь — а в
остальное время сознание мертво... Впрочем, быстрый сон тоже вписывается в
нашу теорию: в эти моменты новорожденное сознание пробует и овладевает новым
телом, памятью, мозгом — что поневоле вызывает короткие всплески
активности. А утром человек встает с постели, "проспав" собственную смерть!
Итак, мы выяснили, что человеческое сознание умирает и возрождается
каждые сутки, — что несет в себе фундаментальные практические последствия.
Из этого умозаключения, в частности, вытекает, что все, что мы с вами сейчас
ни сделаем, — абсолютно не важно, ибо завтра нас все равно существовать не
будет!
13. Ребе Александр. Часть 3
И ребе Александр победно посмотрел на Франца.
— Что скажете? — щеки Раввина покраснели от возбуждения, — Я это
придумал сам.
— Довольно остроумно, — сдержанно похвалил Франц. — Однако
базируется на неверной предпосылке.
— Как неверной?... — ахнул ребе Александр. Лицо его по-детски
искривилось.
— Ваш Прибор должен одновременно измерять координаты и скорости
квантовых объектов, а это запрещено принципом неопределенности Гейзенберга.
— Почему принципом?... Какой неопределимости?... — Раввин схватился
за поля своей шляпы и нахлобучил ее на голову. Длинное худое тело его
раскачивалось, как на молитве, черные глаза равнялись двум колодцам
отчаяния.
— Принцип неопределенности запрещает одновременное измерение
координаты и скорости квантовой частицы... не говоря уж об их
воспроизводении, — безжалостно продолжал Франц. — Но вы не беспокойтесь.
Хоть ваша теория и не верна, конечный вывод все равно правилен: все, что мы
с вами сейчас ни сделаем, действительно не важно.
Ребе Александр посмотрел на него с безумной надеждой.
— И я могу это доказать, — весомо сказал Франц. — Представьте
себе...
14. Ребе Александр. Часть 4
— ...рыбоводческую ферму, где люди разводят осетров. Осетры живут по
нескольку десятков штук в небольших прудах. Люди кормят их, сбрасывая пищу
на дно, ибо рот у этих рыб находится на нижней половине туловища --
заметьте, что такой способ кормления не подразумевает прямого контакта между
рыбами и людьми.
Когда осетры достигают половой зрелости, самцы и самки переводятся в
специальные водоемы для производства икры (до этого они содержатся порознь).
Для того чтобы облегчить работу обслуживающему персоналу, водоемы эти
соединяются с остальными прудами фермы посредством каналов и шлюзов. Есть
еще одна причина, из-за которой люди используют каналы, а не перевозят
осетров, вытаскивая их из воды: от травмы, сопряженной с такой процедурой,
63% рыб перестают есть и гибнут от голода. Так что, при переводе осетров из
одних водоемов в другие прямого контакта с людьми опять же нет.
Первый и единственный раз рука человека касается осетров, когда
выросших до нужного размера рыбин вылавливают сетями из прудов и забивают.
Большинство самок тоже забивается (за несколько дней до нереста), и икра
изымается из них — что гораздо удобнее, чем собирать ее со дна водоема. В
живых остается лишь небольшое количество рыб обоего пола для производства
потомства, но когда самки вымечут икру, а самцы оплодотворят ее, — их
отлавливают и тоже забивают. Конечно, все это происходит не в один день:
люди отлавливают только тех рыбин, которые достаточно велики, а поскольку
разные осетры достигают стандарта в разное время, то отлов и забой являются,
так сказать, процессами непрерывными.
Ну, а как воспринимают это сами осетры? Они видят, как с неба
спускаются сети и утаскивают их собратьев наверх, где те погибают (все рыбы,
конечно же, знают, что жизнь кончается там, где кончается вода). Заметим,
однако, что из-за разницы в коэффициентах преломления воды и воздуха, осетры
не могут увидеть что-либо за поверхностью воды и наверняка думают, что там
ничего и нет... а может, сочиняют по этому поводу нелепые легенды о живущих
на небе богах. Однако легенды эти не имеют никакого отношения к реальному
человеку — ибо рыбы никогда не видели его и, уж конечно, не понимают его
целей. Единственная закономерность, которую осетры могут заметить, — это
связь между смертоносной сетью и размером поражаемой ею рыбы: ведь люди
отлавливают только достаточно больших рыбин. Я даже допускаю, что у осетров
есть специальное слово, обозначающее этот стандартный размер, — и по своему
фактическому смыслу, слово это эквивалентно человеческому слов...
