Олег Авраменко. Галактики, как песчинки
страница №6
...енных городов, в том числе Николайбурга, пошли еще дальше: свысочайшего соизволения они ввели для всех инопланетников обязательную
регистрацию и получение вида на жительство — нечто наподобие старых добрых
виз. — Кузнецов неодобрительно хмыкнул. — Разумеется, это сделано из самых
лучших побуждений, чтобы избежать массового наплыва мигрантов. В заброшенных
городах переселенцам помогают альвы — снабжают их продовольствием,
медикаментами, всеми предметами первой необходимости, оборудованием для
ремонта жилья, восстанавливают пришедшую в упадок инфраструктуру, даже
налаживают работу давно остановленных фабрик и заводов. Ну а здесь вся
забота о них полностью легла бы на нас — от чего наши власти совсем не в
восторге.
— Да, понимаю. И под каким же предлогом мы получили вид на жительство?
— Главным образом потому, что я выразил готовность взять вас на свое
полное обеспечение.
— За красивые глазки?
— Нет, из-за Энни. Она высококлассный инженер сетевых коммуникаций, а
в телекомпании, где я работаю, острая нехватка квалифицированного персонала.
Я предоставляю ей работу, а вашей семье — жилье. Отныне весь второй этаж
целиком в вашем распоряжении. Там есть небольшой холл, две спальни с
ванными, кабинет и библиотека.
— Вы живете в этом доме один? — спросил я, окинув взглядом обстановку
кухни, которая совсем не походила на холостяцкую.
— Нет, у меня есть жена, Ирина. Позавчера я отправил ее на недельку
погостить у дочери и внучек. Сразу предупреждаю, что она не посвящена в мою
подпольную деятельность, хотя догадывается о ней. Когда Ирина вернется,
постарайтесь вести себя как можно естественнее. Я полностью ручаюсь за ее
лояльность. Если она поймет, что вы не те, за кого себя выдаете, то не
бросится доносить на вас в царскую охранку, а сделает вид, будто ничего не
заметила. Но все же осторожность не повредит.
Через несколько минут, когда я уже пил кофе, в кухне появилась
Анн-Мари. В отличие от меня, она быстро сориентировалась и сразу вошла в
роль: вежливо поздоровавшись с хозяином, потрепала волосы Рашели со словами
"Привет, доченька", затем взяла меня за руку и ласково заглянула мне в
глаза:
— Доброе утро, милый.
— Здравствуй, Энни, — немного опешив, ответил я.
А Руслан Кузнецов удовлетворенно кивнул:
— Вижу, у миссис Престон-МакЛейн не будет особых проблем с адаптацией.
— Значит, так меня зовут? — сказала Анн-Мари, устраиваясь за столом.
— Совсем неплохо. А дальше?
Потчуя ее завтраком, Кузнецов поведал ей то же самое, о чем перед этим
рассказывал мне. Потом вручил нам поддельные арранские документы, временные
иммиграционные удостоверения (совершенно подлинные, по всем правилам
выданные новороссийскими властями) и лазерный диск, где были записаны все
подробности нашей легенды.
Рашель внимательно изучила свое удостоверение личности и с сомнением
произнесла:
— А не слишком ли вы занизили мой возраст? Восемнадцать лет еще куда
бы ни шло. Но семнадцать, по-моему, чересчур.
— Как раз нормально, — сказал я. — В твоем возрасте девушки выглядят
по-разному. Одни кажутся старше своих лет, другие — младше. Ты будешь из
молодых да ранних.
— К тому же, — добавил Кузнецов, — такой возраст позволит нам
устроить мисс Рейчел в один класс с интересующим нас молодым человеком.
— А-а, — протянула Рашель. — Тогда другое дело. Семнадцать так
семнадцать. Постараюсь притвориться малолеткой.
— А вот мне прибавили почти три года, — отозвалась Анн-Мари. — В
итоге получается, что я родила тебя в двадцать. Как раз нормально.
— И комплименты вам гарантированы, — галантно заметил Кузнецов. — По
поводу того, что вы так молодо выглядите.
В ответ она лишь молча улыбнулась.
4
После завтрака мы с Анн-Мари по очереди приняли душ, переоделись во все
чистое (шкафы в спальне были предусмотрительно укомплектованы всевозможной
одеждой наших размеров), а затем вместе с Рашелью засели за изучение своей
легенды и провели за этим занятием весь день, прерываясь лишь на обед и
ужин. Наша история, как и полагалось агентам, была проста и незамысловата,
но тщательно проработана. Даже слишком тщательно, учитывая сжатые сроки, в
которые ее разработали. За обедом Анн-Мари выразила по этому поводу свое
удивление, однако наш хозяин расставил все на свои места.
— Мы просто воспользовались одной из заготовок, предназначенных для
внедрения очередных разведчиков, — объяснил он. — Только и того, что
слегка подправили ваши имена и добавили в вашу семью дочь.
Незадолго до полуночи (сутки на Новороссии длятся двадцать пять с
хвостиком часов) Рашель, вопреки ее же собственному утверждению, что
выспалась на несколько дней вперед, начала отчаянно зевать. Мы отправили ее
спать, а спустя полчаса и сами решили, что утро вечера мудренее. Впереди у
нас было еще несколько дней для адаптации, так что мы могли спокойно
отложить заучивание всех мелких фактов нашей биографии на завтра.
Как любой нормальной супружеской паре, спать нам полагалось в одной
комнате и мало того — в одной постели. За прошедшую неделю мы уже свыклись
с этой мыслью и, тем не менее, оказавшись вдвоем в спальне, почувствовали
себя неловко.
— Хорошо хоть кровать большая, — сказала Анн-Мари.
— Да, это хорошо, — неуверенно согласился я.
Мы немного помолчали.
— Ладно, — отозвалась Анн-Мари. — Сделаем так: ты переоденешься в
ванной, а я — здесь. Когда буду готова, позову тебя. Договорились?
Я согласно кивнул, достал из встроенного в стену шкафа черную шелковую
пижаму и удалился в ванную. Переодевшись, я почистил зубы и стал ждать.
Вскоре, гораздо раньше, чем я рассчитывал, из спальни донесся голос
Анн-Мари:
— Можешь выходить, Стив.
В комнате царил полумрак — верхний свет был выключен, горел лишь
тусклый ночной светильник. Анн-Мари лежала с правой стороны кровати, натянув
одеяло почти под самый подбородок. Я лег слева и уставился взглядом в
потолок.
— Ты спишь на спине? — поинтересовалась она.
— Обычно да.
— Не храпишь?
— Пока никто не жаловался.
Пауза.
— Интересно, — вновь отозвалась Анн-Мари, — мы всегда будем
чувствовать себя так скованно наедине?
— Не думаю. Надеюсь, мы скоро привыкнем друг к другу.
— И как скоро?
— Все зависит от... — Я запнулся.
— От чего?
— Ну... от наших отношений.
— Ага, — протянула она. — Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь.
Я смутился.
— Извини, Анн... Энни, я не хотел тебя обидеть.
— Я не обижаюсь. А ты действительно хочешь меня?
— Если честно, то не отказался бы.
— Почему?
— Ты очень привлекательная женщина.
— И этого для тебя достаточно?
— Обычно для мужчины этого более чем достаточно. Особенно, если он
свободен.
— А ты свободен?
— Уже два года.
— Я имею в виду не формальные обязательства, налагаемые браком.
— Тогда... тогда не знаю.
— Ты все еще любишь мать Рашели?
— Может, люблю. А может, и нет. Не уверен. Любовь вообще странная
штука. Я ведь любил и свою первую жену, однако развелся с ней. С Ритой
тоже... — Я с опозданием прикусил язык. — Прости, что напомнил об этом.
Анн-Мари перевернулась набок, спиной ко мне.
— Ничего, — глухо ответила она. — Все уже в прошлом. В далеком
прошлом. Хотя... Впрочем, не важно.
— Ты до сих пор любишь Арчибальда?
Несколько секунд она молчала.
— Отвечу твоими же словами: может, да, а может, и нет, не уверена. Ты
прав — любовь действительно странная штука. Когда я думаю о нем, то
чувствую, что ненавижу его. И все же... Понимаешь, после него у меня не было
ни одного мужчины. Ни единого. Целых семь лет. Это ужасно, невыносимо — но
я ничего не могу с собой поделать.
Мы замолчали. Я не знал, что ответить на этот отчаянный крик души.
Любые слова тут были бессильны.
Через несколько долгих минут Анн-Мари произнесла:
— Ну ладно, пора спать. Спокойной ночи, Стив.
— Спокойной ночи, Энни, — ответил я.
Еще добрых полчаса я пялился в потолок, пока не заснул.
5
Клонившееся к закату солнце скрылось за тучей, и на землю опустилась
тень. Подул прохладный ветер, шурша листвой в кронах деревьев. С минарета
ближайшей мечети гнусаво заорал через громкоговоритель муэдзин, призывая
правоверных к очередному намазу. Словно вторя ему, издали донесся
колокольный перезвон, извещавший православных о начале вечерней службы. За
оградой парка, по широкому проспекту неслись потоки автомобилей, по
тротуарам шагали прохожие, спеша по своим делам, в небе сновали флайеры.
Жизнь в Николайбурге шла своим чередом, размеренно и обыденно, как
будто ничего особенного не происходило. Как будто не было недавней атаки
габбаров и над планетой не нависала угроза ядерной бомбардировки. Как будто
не существовало полутора миллиарда переселенцев, обживающих сейчас
заброшенные города и веси. Горожане обезопасили себя от наплыва
мигрантов-нахлебников государевым указом и на том успокоились. Остальное не
наша проблема, решили они, пусть этим занимаются другие. Хотя бы и альвы...
Точно так же вели себя новороссийцы четыре года назад, когда в их
систему вторгся человеческий флот. В подавляющем большинстве своем они
просто ждали освобождения, почти ничего не предпринимая, чтобы приблизить
этот миг. Не последнюю роль тут сыграл царь Новороссии, Александр IX,
который призвал своих подданных сохранять спокойствие и, цитирую, "не
поддаваться на провокации", а народ, привыкший всегда и во всем слушаться
своего государя, послушался его и на сей раз. Были, правда, отдельные очаги
сопротивления, то тут то там поднимались стихийные восстания, но их быстро и
без особых усилий подавляли. Альвы же, не опасаясь за свои тылы, бросили
против нас все присутствовавшие в системе силы и не позволили нам вовремя
заблокировать дром-зону. Когда же на помощь к своим союзникам явились
дварки, нам пришлось уйти несолоно хлебавши.
"Вот наглядный пример ущербности деспотии, — размышлял я, сидя на
одной из скамеек, тянувшихся вдоль широкой парковой аллеи. — Любой
деспотии, даже самой просвещенной и благожелательной к своим гражданам.
Все-таки прав был Падма, безусловно прав, не желая совмещать функции монарха
и главы правительства. Отсюда один шаг к авторитаризму, который подавляет
личность, лишает людей права жить своим умом и самостоятельно принимать
решения, превращает народ в безликую толпу, послушно следующую за своим
поводырем..."
На Новороссии мы находились уже седьмой день. Позавчера, в понедельник,
Анн-Мари была зачислена в штат телекомпании, где работал Руслан Кузнецов, а
Рашель впервые отправилась на занятия в местную школу. Дочка была не в
восторге от перспективы возвращения в детство, однако понимала, что это
необходимо — как из соображений конспирации, так и для выполнения
поставленной перед ней и ее отрядом задачи.
Что же касается меня, то в ближайшие пару месяцев работа по
специальности мне не грозила. Согласно моей легенде, у себя на родине я был
летчиком (что, в принципе, соответствовало истине), но в Государственной
канцелярии гражданской авиации, куда я сунулся со своей арранской лицензией,
мне дали от ворот поворот. Чиновник, с которым я беседовал, заверил меня,
что в связи с резким приростом населения планеты они, конечно, нуждаются в
пополнении летного состава, так как чуть ли не ежедневно открываются все
новые и новые рейсы. Однако прежде мне следует досконально овладеть русским
языком, а затем пройти курс переквалификации, чтобы освоиться с принятыми на
Новороссии стандартами. Я явно был не первым инопланетным летчиком, который
обращался с предложением своих услуг, потому что на прощание мне вручили
диск с английским и испанским переводами Устава гражданской авиации
Новороссии, соответствующими терминологическими словарями, а также пропуском
на свободное посещение лекций в Николайбургском летном училище.
Таким образом, я обзавелся официальным статусом временно безработного,
что было отнюдь не лишним, и теперь мог приступить к выполнению своего
задания. Самого главного задания, ради которого меня, собственно, и послали
сюда. А присматривать за группой агентов-школьников — это так, в
нагрузку...
Из-за верхушек деревьев появился легкий двухместный флайер, шедший на
бреющем полете. Над аллеей он начал снижаться, быстро замедляя ход, и
приземлился на пустующей площадке метрах в двадцати от меня.
Сразу вслед за этим в моем кармане зазвонил телефон. Я достал его и
произнес:
— Да?
— Это я, — последовал лаконичный ответ. — Во флайере.
— Хорошо, иду.
Я встал со скамьи и направился к площадке. Разглядеть, кто находился в
кабине, было невозможно из-за того, что все окна были затемнены. Однако
страха я не испытывал — а только волнение. Если бы меня хотели схватить, то
схватили бы раньше, задействовав в этой операции куда большие силы, чем двое
бойцов, могущих разместиться в этом флайере.
На самый крайний случай я располагал одним средством защиты — правда,
понятия не имел, как оно работает. В браслет моих наручных часов было
вмонтировано некое загадочное устройство, подобного которому не было больше
ни у кого — ни у Анн-Мари, ни у Рашели, ни у ребят из ее команды. Меня
предупредили, что к его помощи следует прибегать лишь в самых безвыходных
ситуациях. Также мне сообщили несколько скупых фактов о его действии: а) оно
сработает от определенного набора ключевых слов, произнесенных моим голосом,
или от нервного спазма — характерного признака воздействия парализующего
луча; б) оно защитит меня; в) оно защитит другого человека, которого я буду
крепко держать за руку или любой другой обнаженный участок тела — защита
распространится на него благодаря биотокам; г) в радиусе нескольких десятков
метров произойдут значительные разрушения, которые, однако, не затронут меня
и того (или тех), кто вместе со мной будет находится под защитой данного
устройства.
Словом, вещица серьезная. Дома я прятал часы от греха подальше в сейф,
но, направляясь куда-либо, всегда надевал их — такова была инструкция
командования. Если при этом со мной были Рашель или Анн-Мари, я старался
постоянно держать их за руку — а вдруг кто-нибудь, то ли случайно, то ли
намеренно, выстрелит в меня из парализатора. Находясь с этими чудо-часиками
на людях, я чувствовал себя ходячей бомбой. Ощущение было не из приятных,
однако с этим приходилось мириться. Как я уже говорил, помимо руководства
группой ребят у меня было еще одно задание, куда более важное и очень
секретное. Другие здешние агенты, посвященные в суть дела, были
психокодированы и не могли ничего выдать на допросе. Ну а мне никак нельзя
было попадать в плен...
Я подошел к флайеру с правой стороны, отворил дверцу и, убедившись, что
пассажирское кресло свободно, проскользнул внутрь. Сидевший на водительском
месте рыжий альв повернул ко мне свою мохнатую морду и произнес:
— Ну, здравствуй, Стефан.
— Здравствуй, Григорий, — ответил я.-- За тобой никто не следил? Во
флайере нет "жучков"?
— Не беспокойся, слежки нет. Я принял все меры предосторожности.
Несколько секунд мы разглядывали друг друга. Вообще-то для меня, как и
для большинства современных людей, все альвы были на одно лицо и различались
только размерами и окрасом шерсти, однако данный конкретный альв являлся
исключением — я узнал бы его при любых обстоятельствах. Семь лет назад
судьба свела меня с Григорием Шелестовым, это был первый альв, которого я
видел живьем, альв особенный, неповторимый — альв, который любил людей. Он
родился в конце XXVI века, когда наши расы жили в мире и дружбе между собой,
но в результате аварии корабля он, вместе с Лайфом Сигурдсоном и Мелиссой
Гарибальди, провел почти тысячу лет в гиперпространстве и попал в наше
неспокойное время, которое профессор Агаттияр назвал эпохой жестоких и
озлобленных подростков.
Шелестов никак не мог смириться с тем фактом, что люди и альвы сейчас
находятся по разные стороны баррикад, он был чужд как нам, так и своим
соплеменникам. Семь лет назад, когда он улетел на старенькой яхте
Сигурдсона, я не рассчитывал больше встретиться с ним. Я был уверен, что
Шелестов недолго проживет, вернувшись к своему народу, но оказалось, что я
ошибался. Он не только выжил, но и занялся активной общественной
деятельностью, а его партия "Новый путь" с каждым годом приобретала все
большее влияние на политической арене Альвии. В последние месяцы он почти
все свое время проводил на Новороссии, поскольку именно ему, как лучшему
специалисту по человеческой расе, правительство Альвийской Федерации
поручило координировать материально-техническое обеспечение и социальное
обустройство прибывающих на планету переселенцев с Эсперансы, Земли
Вершинина и Аррана. Наши агенты, следуя указаниям руководства, неоднократно
пытались вступить с ним в контакт, однако Шелестов, хоть и не сдавал их
своим соплеменникам, наотрез отказывался от любого сотрудничества.
— А знаешь, — наконец произнес он, — я ожидал, что рано или поздно
ко мне пришлют либо тебя, либо Лайфа. Хотя думал, что скорее это будет Лайф.
— Командование сочло меня более подходящей кандидатурой. С Лайфом тебя
связывает дружба, а со мной... ну, вроде как деловые отношения.
Альв понимающе кивнул:
— Да, это верно. Он чувствовал бы себя неловко, угрожая мне
разоблачением.
— О чем ты говоришь? — удивился я.
— О моем поведении в лагере военнопленных. А также о том, как я
помешал безумцу Ахмаду похитить секрет сжимающего излучателя. Я прекрасно
понимаю, что у вас есть компрометирующие меня материалы, однако не собираюсь
поддаваться на шантаж и становиться предателем. Можете передать всю
информацию моему правительству, можете погубить меня, но никакой пользы вам
это не принесет.
Я покачал головой:
— Когда мне поручали встретиться с тобой, ни о каком шантаже речи не
шло. Это правда, Григорий.
Шелестов пристально посмотрел мне в глаза.
— Похоже, ты не лжешь, — резюмировал он. — У тебя искренний взгляд,
в нем я не чувствую лукавства. Я рад нашей встрече, друг-Стефан. Впрочем, не
буду скрывать: гораздо охотнее я встретился бы с Лайфом. Кстати, как он
поживает?
— Неплохо. Совсем неплохо. Служит во флоте, недавно получил чин
лейтенанта-командора, это соответствует вашему званию флот-майора, и теперь
командует кораблем.
— Они с Мелиссой поженились?
— Увы, нет. Мелисса отказалась от его предложения. Для нее он просто
друг.
— Жаль, очень жаль... Передавай ему от меня привет.
— Постараюсь передать, но ничего не обещаю. Если командование решит,
что Лайф не должен знать о нашей встрече, то я буду молчать. Насколько мне
известно, он регулярно запрашивает нашу разведку, нет ли о тебе сведений, но
ему всякий раз отвечают отрицательно. Он считает, что ты живешь отшельником
на какой-нибудь необитаемой планете или просто странствуешь по космосу на
"Валькирии". Я тоже так думал до последнего времени и был очень удивлен,
когда узнал о твоем нынешнем положении.
— Порой, оглядываясь в прошлое, я и сам удивляюсь, — признался альв.
— Первые несколько месяцев я действительно жил отшельником, но в конце
концов меня так одолела тоска, что я решил вернуться к своим, а там будь что
будет. Я был готов к тому, что подвергнусь обструкции, я понимал, что меня
будут считать предателем — но оказалось, что обо мне никто ничего не знает.
Все мои соплеменники, с которыми я находился в лагере Тихо, погибли. Ты ведь
слышал об этом?
— Да, слышал. Транспорт, доставлявший их на родину, прибыл в систему
Бетельгейзе в самый неудачный момент, как раз во время атаки габбаров, и был
уничтожен. Погибли и альвы — военнопленные, и люди — члены команды
корабля.
— Если бы не великодушие Лайфа, в их числе был бы и я, — добавил
Шелестов, — А так я остался в живых, притом с незапятнанной репутацией. Я
не стал повторять своих прежних ошибок и уже не пытался втолковать нынешним
альвам, что своим статусом космической цивилизации мы целиком и полностью
обязаны людям. Я избрал другую тактику и отстаивал чисто прагматическую
точку зрения, что война с человечеством изначально была большой глупостью.
Она не принесла нашему народу ни малейшей выгоды, а ее плодами
воспользовались главным образом габбары и отчасти пятидесятники. Это правда,
чистая правда, но современные альвы боялись посмотреть ей в глаза, не хотели
признать, что их прадеды совершили непростительную ошибку, ввязавшись в эту
проклятую войну. То, что произошло семь лет назад, и то, что продолжается
сейчас, заставило многих прозреть и согласиться со мной. Таких альвов
становится все больше и больше, они по-прежнему не любят людей, однако не
исключают возможности диалога между нашими расами. Еще лет пять или десять
— и мы сможем начать переговоры о мире.
— Нет, Григорий, не сможем, — мрачно ответил я. — Сейчас
человечество не готово к этому и еще не скоро будет готово. Галлийцы
поголовно заражены ксенофобией, они не считают Иных за равных себе существ
— так их воспитывали, это было необходимо для их выживания. Люди с других
планет ожесточены против вас, ими руководит страх и ненависть, они никогда
не простят вам своего рабского прошлого. Нужно, чтобы выросли новые
поколения свободных людей; нужно, чтобы нашу нынешнюю слепую озлобленность и
исступленную ненависть к вам сменила здоровая ярость — только тогда можно
будет вести речь о каких-либо переговорах. А пока... — Я бессильно развел
руками. — Наш политический истеблишмент, военная верхушка и
интеллектуальная элита, пожалуй, готовы к переговорам, но подавляющее
большинство рядовых граждан — нет. Для них приемлема только война, война до
победного конца, до полного истребления всех других рас.
Шелестов кивнул:
— Да, я понимаю вас. Вы, люди, пережили кошмарное столетие. Вам будет
трудно, невыносимо трудно простить нас за все то зло, что мы вам причинили.
Но вы сумеете, вы всегда умели прощать. И переговоры начнутся раньше, чем ты
думаешь. Но, конечно, не сейчас и не через год. Именно поэтому я отказывался
встречаться с вашими здешними агентами. Это не были бы переговоры, это была
бы банальная вербовка. А уже сказал, что не собираюсь становиться
предателем. Да, я за людей — но вместе с альвами.
— Однако ты согласился на встречу со мной.
— С тобой случай особый. Как и с Лайфом. К тому же я догадываюсь,
зачем тебя прислали. Все дело в кварковой бомбе, которую мы применили против
габбаров. Вы обеспокоены этим, да?
— Совершенно верно, Григорий. Мы обеспокоены, но не совсем так, как ты
думаешь. Мы не опасаемся, что вы используете это оружие против нас, потому
что знаем, как оно действует. Мы называем его странглетным запалом.
Альв недоверчиво уставился на меня:
— Вы знаете? Вы его тоже изобрели?
— Да, и давно. А чтобы ты не считал мои слова блефом, я расскажу тебе
о принципе его действия и объясню, почему ваше правительство применило его
против Джейханны, находящейся в Большом Магеллановом Облаке, за пределами
Галактической Спирали.
И я поведал ему все, что знал о странглетном запале, в том числе и о
порождаемой им цепной реакции взрывов Сверхновых. Выслушав меня, Шелестов
целую минуту потрясенно молчал, затем вытер мохнатой рукой испарину с носа и
хрипло произнес:
— Это... это просто ужас! Такого оружия не должно существовать в
природе... Христа ради, друг-Стефан, скажи, что ты преувеличиваешь!
— Нет, я не преувеличиваю. Все это чистая правда. Вы обладаете оружием
огромной разрушительной мощи, такой огромной, что его невозможно
использовать в войне. Это все равно, что подпиливать сук, на котором сам
сидишь. Вы подорвали солнце Джейханны, обрекли на уничтожение Большое
Магелланово Облако со всеми находящимися в нем габбарскими мирами. И все,
точка — это максимум, что вы могли сделать. Сейчас ваши враги и союзники
трепещут перед вами, но правда рано или поздно всплывет наружу. Вас
по-прежнему будут бояться, но уже не как грозного противника, а как
террориста, который сидит на термоядерной бомбе с активированным взрывателем
и угрожает уничтожением всему городу. Только вот из города можно убежать, а
из Галактики — некуда.
— Значит, ты хочешь, чтобы я предупредил наше правительство об
опасности?
— Это уже сделано без меня. А ваше руководство ответило в духе "не учи
ученного" и любезно сообщило, что предварительное испытание странглетного
запала было произведено в шаровом скоплении IC 4499, так что опасности
распространения цепной реакции на всю Галактику нет.
— Так в чем же тогда дело? — спросил альв. — Зачем тебя прислали ко
мне?
— Затем, чтобы ты спас свою расу от уничтожения.
— В каком смысле?
— В самом прямом. У тебя есть два месяца на то, чтобы выяснить, кто из
людей выдал вам секрет странглетного запала — или кварковой бомбы, как вы
ее называете. В противном случае наши войска атакуют все ваши системы, и на
каждую планету будет сброшена глюонная бомба. Мы уничтожим вас, Григорий, а
заодно уничтожим и все остальные расы. Нас не остановит даже то, что вы
держите в заложниках наших братьев; мы пожертвуем ими ради спасения всего
остального человечества. Люди напуганы, пойми это. Нас слишком мало, чтобы
воевать с вами по правилам, придерживаясь принципов гуманизма, когда в ваших
руках находится такое страшное оружие. Как раз перед моим отлетом стало
известно о созыве внеочередного заседания обеих палат Национального Собрания
Терры-Галлии, а на повестку дня вынесен один единственный вопрос — принятие
резолюции, обязывающей правительство принять адекватные меры. Объяснять
тебе, что означает выражение "адекватные меры", думаю, нет необходимости.
Можно не сомневаться, что парламенты остальных планет примут аналогичные
решения.
Снова воцарилось молчание. Шелестов переваривал мой ультиматум. Вернее,
ультиматум нашего руководства.
— Ты хочешь сказать, что секрет кварковой бомбы мы получили от одного
из ваших? — наконец произнес он. — Ты даже мысли не допускаешь, что ее
изобрели наши ученые? Откуда у тебя такая уверенность?
— В этом уверен не я, а те, кто послал меня, кто знает больше, чем я.
Эти люди изложили мне свои аргументы, и я счел их весьма весомыми. Они
уполномочили меня рассказать все тебе, чтобы и ты мог убедиться.
— Я слушаю тебя, друг-Стефан.
— Итак, — начал я, стараясь слово в слово вспомнить то, что говорил
мне адмирал Дюбарри, — более столетия назад, еще в начале войны, галлийские
ученые сделали одно фундаментальное открытие. Это открытие было случайным,
на много веков, а может, и тысячелетий, опережающим развитие современной
науки. Из этого открытия следовали частности — технология управления
каналами, способ производства кваркового вещества для странглетных запалов,
принцип генерации квазиглюонов, что впоследствии позволило создать глюонную
бомбу, и многое, многое другое. Если бы альвийские ученые сделали такое же
открытие, то ваше правительство ни за что не пошло бы на применение
странглетного запала.
— Почему? Не понимаю.
— Потому что ваши лидеры совсем не дураки, они бы не стали показывать
людям, что альвы обладают такими знаниями. Знаниями, которые в скором
времени позволили бы вам овладеть средством сжатия каналов и защитить все
свои системы от вторжения извне. Знания, которые дали бы вам множество
совершеннейших технологий, что и не снились другим расам. Учитывая
численность вашего народа, это сделало бы вас бесспорными властелинами
Галактики, а мы, люди, снова оказались бы на положении парий. — Я покачал
головой. — Нет-нет, будь это так, вы не применяли бы странглетный запал, а
ограничились бы ядерной бомбардировкой нескольких менее значительных
габбарских миров. Вы бы втайне занимались созданием сжимающих излучателей,
чтобы в один прекрасный день остальные расы с ужасом обнаружили, что все
ваши дром-зоны надежно заблокированы. Вот тогда бы вы задали жару и
габбарам, и людям. Первых вы задавили бы своим техническим превосходством, а
нас — своей численностью.
— Ну а если предположить, что мы все-таки сделали это открытие, --
сказал Шелестов. — Предположим, что наше правительство просто погорячилось
с атакой на Джейханну.
— Нет, и еще раз нет. Подумай немного — и ты сам все поймешь. Зная
то, что я тебе сообщил, разве трудно наперед просчитать реакцию людей? Она
очевидна, она напрашивается сама собой — немедленно уничтожить всех альвов,
пока они еще уязвимы, пока они не научились закрывать свои дром-зоны и не
изобрели глюонной бомбы. И то, что твое правительство (в котором, повторяю,
сидят вовсе не дураки) не предвидело такой резкой реакции, свидетельствует
об одном: вы не сделали этого открытия, вам вообще неизвестно, что
странглетный запал напрямую связан со всеми прочими нашими разработками.
Альв задумался.
— Что ж, в твоих словах есть резон. Но ты не учел одного.
— Чего же?
— Ты сам говорил о террористе, сидящем на термоядерной бомбе.
Допустим, вы начнете уничтожать нас. А мы в ответ заявим: остановитесь,
иначе мы взорвем к дьяволу всю Галактику.
— Ну и взрывайте, черт с вами. Вы все погибнете, а мы спасемся. Мы
убежим так далеко, что вам нас никак не достать. Мы начнем новую жизнь в
других галактиках.
— В других галактиках?! — ошеломленно переспросил Шелестов.
— Да, друг мой альв, именно так. Если бы вы сделали это открытие, то
знали бы, что в перспективе оно позволяет достичь соседних галактик. Не
сразу, не в ближайшие годы, но со временем. И ваше руководство прекрасно
понимало бы, что шантаж не сработает, что мы, если сложится критическая
ситуация, сами пойдем на уничтожение всей нашей Галактики, лишь бы
избавиться от вас, лишь бы вы больше не угрожали нам. Так что моли Бога,
Григорий, моли того Бога, в которого ты веруешь, чтобы ваша кварковая бомба
оказалась не более чем нашим странглетным запалом, секрет которого вы
получили от человека-предателя. И ты должен помочь нам найти этого предателя
— чтобы мы успокоились и не прибегали к крайним мерам против вашего народа.
Иначе начнется такая бойня, которую уже никто не сможет остановить.
...Три дня спустя из донесений агентов я узнал, что Шелестов подал в
отставку со своего нынешнего поста под тем предлогом, что основная работа по
обустройству переселенцев уже закончена, а с оставшимися делами справится и
его заместитель. Сам же он на быстроходном курьерском корабле улетел на
Альвию, чтобы вернуться к своим обязанностям депутата Генеральной Ассамблеи
Альвийской Федерации, где он, пока что в единственном числе, представлял
партию "Новый путь". Было ясно, что Григорий серьезно отнесся к моим словам
о готовности людей истребить всех альвов и преисполнился решимости спасти
свой народ от уничтожения.
глава четвертая
РАШЕЛЬ: ПОДПОЛЬЩИКИ
1
Последний урок в субботу официально назывался уроком воспитания, но
между собой все школьники именовали его не иначе, как "разбор полетов". На
нем подводился итог всей учебной недели, выставлялись оценки за поведение,
отстающие по тем или иным предметам получали нагоняй, а отличники --
поощрение. Урок воспитания вела наша классная руководительница, госпожа
Никанорова, вернее, Надежда Петровна — здесь было принято называть старших
по имени-отчеству.
— А теперь МакЛейн, — сказала учительница, скользнув взглядом по
экрану терминала. Затем посмотрела на меня и доброжелательно спросила: --
Ну, как ты, Рейчел? Освоилась уже в новом коллективе?
Я неопределенно пожала плечами:
— Понемногу осваиваюсь, миссис... то есть, Надежда Петровна. Хотя
трудно.
— Конечно, трудно. Легко и быть не могло. Другие условия жизни,
языковый барьер... Кстати, ты гораздо лучше говоришь по-русски, чем неделю
назад. Надеюсь, ты не злоупотребляешь гипно-лингвистическими курсами?
Эффективный метод, не спорю, но он далеко не безвредный. Особенно в твоем
возрасте.
— За эту неделю я ни разу не пользовалась гипнозом, — ответила я
честно. — Просто у меня склонность к языкам.
— Это хорошо. На занятиях уже все понимаешь?
— Да... почти.
— А вообще, как ты себя чувствуешь в нашей школе? Есть какие-нибудь
претензии?
— Нет, никаких. Все хорошо. Я всем довольна.
Тут я, конечно, покривила душой. На самом же деле всего за неделю учебы
школа окончательно достала меня. Дело даже не в том, что я была вынуждена
заново проходить уже изученное, это я еще могла стерпеть; в конце концов,
недаром говорят, что повторение мать учения. На меня давила сама школьная
атмосфера — унылая и гнетущая. Короче, тюремная атмосфера, что вовсе
неудивительно: ведь вся Новороссия как таковая было одной огромной тюрьмой.
Даже вдвойне тюрьмой — извне порабощенная чужаками, а изнутри подавленная
своим же собственным правительством.
А я не привыкла жить в несвободной стране, для меня это было дикостью.
Помнится, попав на материковую часть Махаварши, где существовала мягкая
форма социализма, я чуть было не погорела уже в аэропорту, когда попыталась
расплатиться за обед "живыми" деньгами. Впрочем, на Новороссии никаким
социализмом и не пахло, здесь был типичный государственно-монополистический
капитализм (что, на мой взгляд еще хуже), к тому же приправленный диктатурой
в форме абсолютной монархии с полным отсутствием каких-либо выборных
институтов власти. Последнее было для меня не просто дикостью, а настоящим
мракобесием, каким-то средневековьем а-ля Иван Грозный или Чезаре Борджа.
Однако приходилось привыкать. К счастью, не на всю жизнь, а всего лишь
на несколько месяцев, необходимых для выполнения задания. И еще хорошо, что,
в отличие от большинства ребят из нашего отряда, мне не нужно было
притворяться местной, делать вид, что все вокруг для меня в порядке вещей, и
постоянно следить за собой, чтобы не допустить ни малейшей оплошности. Я
была просто девчонкой с другой планеты, которой здесь все в новинку и
которая плохо разбирается в существующих реалиях...
— Так, — продолжала Надежда Петровна, — оценок у тебя еще нет. Это
нормально — ведь наши учителя только знакомятся с тобой. Однако
преподаватели точных и естественных наук уже отметили, что твои знания по их
предметам соответствуют требованиям нашей школы. А вот с гуманитарными
дисциплинам сложнее. Тут тебе придется заниматься дополнительно, по
специальной программе. Особенно это касается новороссийской литературы,
истории, а также — и в первую очередь — основ государства и права.
Сидевший через парту от меня темноволосый парень, Олег Рахманов, тихо
фыркнул:
— Тоже мне, главный предмет!
Учительница перевела на него строгий взор:
— Что ты сказал, Олег?
Рахманов на секунду замялся, потом дерзко взглянул на Надежду Петровну
и ответил:
— Я говорю, что основы нашего государства и права можно изложить в
нескольких словах. Прежде всего, никакого права у нас нет совсем, а есть
только государство, вся власть в котором — и законодательная, и судебная, и
исполнительная — принадлежит царю. Это все основы, а остальное уже
следствия.
— Ты слишком упрощаешь нашу политическую систему.
Однако Олег не сдавался:
— Нельзя упростить то, что и так уже просто до примитива. Вся наша
система зиждется на одном-единственном основополагающем принципе: государь
мудр, он лучше всех знает, что нужно его подданным. Русский народ веками
мечтал о добром царе-батюшке, который бы заботился о нем и принимал за него
все решения. И вот, в космическую эру, мы воплотили эту наивную крестьянскую
мечту в реальность, да воплотили так рьяно, что переплюнули все известные в
истории монархии. Даже у Людовика Четырнадцатого было меньше власти, даже
император Нерон был вынужден считаться с мнением Римского Сената; зато наш
государь может делать, что ему заблагорассудится. Что бы он ни сделал, все
будет законно, потому что сам он и есть закон.
— А на занятиях и на экзамене ты говорил совсем другое.
Он вызывающе ухмыльнулся:
— Да, точь-в-точь по школьной программе. Я же не хотел получить плохую
отметку в аттестат.
— Ты заработал "отлично".
— Ага. И теперь могу говорить, что думаю. Государь ведь милостиво
гарантирует нам свободу слова.
Классная руководительница удрученно покачала головой:
— Ну что ж... Тогда останься после урока, обсудим этот вопрос.
2
Когда "разбор полетов" закончился, я ушла из школы в числе первых, но
не поехала прямиком домой, а направилась в расположенную по соседству
кафешку "Трое поросят", где подавали соки, молочные коктейли, мороженое,
пирожные и прочие сладости. Это заведение пользовалось популярностью среди
учащихся младшей и средней школы, а старшие школьники, уже относившие себя к
категории взрослых, как правило обходили его стороной.
Поскольку сегодня была суббота — выходной у "малышни", кафе пустовало.
Я купила стакан коктейля, устроилась за столиком на открытой площадке и
стала наблюдать за выходом из школьного здания. Мне пришлось прождать более
получаса и заказать еще один коктейль, пока наконец не появился Рахманов. Он
зашагал к стоянке, где был припаркован его личный флайер, а я взяла со
столика приготовленный загодя телефон и нажала кнопку набора номера.
Спустя пару секунд Олег остановился, сунул руку в карман, а потом, уже
с телефоном, поднес ее к лицу:
— Алло?
— Привет, это я. Узнаешь?
— Еще бы! С твоим-то акцентом... Где ты?
— В "Поросятах". Хочешь присоединиться?
Он повернулся в мою сторону, и я помахала ему рукой.
— О'кей, с удовольствием. — В его голосе проскользнула нотка
смущения. — Между прочим, здесь очень вкусное мороженое.
Олег украдкой оглянулся вокруг и, убедившись, что в поле его зрения
никого из школьников нет, направился ко мне. Я не удержалась от улыбки.
Какой же он все-таки еще мальчишка, даром что на полгода старше Валька.
Стесняется, видите ли, зайти в кафе только из-за того, что здесь обычно
тусуется "малышня".
Купив две порции шоколадного мороженого, Олег устроился за столиком
напротив меня и пододвинул ко мне один из стаканчиков.
— Угощайся.
— Нет, спасибо, — покачала я головой. — Я такого не ем.
— Почему?
— Слишком много калорий. Боюсь располнеть.
Смерив меня взглядом, Олег улыбнулся. У него была очаровательная
улыбка, да и сам он был необычайно обаятельным парнем, хотя его нельзя было
назвать красавцем. Впрочем, мужская красота — понятие весьма относительное.
Скорее, для мужчин больше годится другое слово — привлекательность. А Олег
был очень привлекательный, вдобавок умный, общительный, за словом в карман
не лез. Он напропалую заигрывал со всеми девчонками в классе, но явного
предпочтения никому не отдавал. В отношении меня пока соблюдал дистанцию --
то ли просто примерялся к новенькой, то ли немного робел. Я выглядела старше
своих семнадцати (вернее, не своих, а тех, что были записаны в моих
документах), вела себя слишком солидно и была (чего уж тут скромничать!)
гораздо красивее остальных девочек.
— Не думаю, что тебе грозит полнота, — сказал Олег. — С такой-то
фигурой!
— Вот я ее и берегу. Так что придется тебе съесть обе порции.
— Нет проблем. — Он зачерпнул ложечкой кусок мороженого и отправил
себе в рот. — Кстати, ты здесь просто так или ждала меня?
— А если ждала, то что?
— Тогда я польщен.
Я хмыкнула:
— Не спеши делать выводы. Я лишь хотела сказать тебе, что ты
глупенький мальчишка.
— Почему это?
— Да потому, что твоя бравада на уроке была предназначена для меня.
Чтобы я обратила на тебя внимание.
Олег густо покраснел.
— Ну и ну! Какие же вы проницательные!
Я вопросительно посмотрела на него и произнесла с сарказмом:
— Мы что, уже перешли на "вы", Олег Ибрагимович? Только предупреждаю,
что мне совсем не нравится быть Рейчел Стивеновной. Звучит уж как-то нелепо.
— О нет, ты неправильно поняла меня. Под "вами" я имел в виду тебя и
Надежду Петровну.
— Так она тоже догадалась?
— Ага. И устроила мне взбучку.
— Тебе здорово влетело?
— Нет, слегка. Пришлось выслушать две короткие лекции --
"нужно-быть-лояльным-к-государю" и
"не-выделывайся-перед-девчонками-на-уроках". А по поведению я получил
"хорошо".
— Вот и отлично. А я боялась, что тебя могут отчислить из школы.
Рахманов небрежно отмахнулся:
— Ай, брось! Нашей планете, конечно, далеко до демократии, но порядки
здесь не такие уж суровые, как ты себе воображаешь. Не путай авторитаризм с
тоталитаризмом, это разные вещи, хоть и обе неприятные. На Новороссии
инакомыслие не приветствуется, но и не преследуется. Если бы у нас отчисляли
всех школьников и студентов, недовольных монархией и лично дражайшим
государем Александром свет-Михалычем, то вскоре пришлось бы закрыть добрую
половину школ и университетов.
— И все же тебе следует быть осторожным, — внушительно заметила я,
для пущей верности переходя с русского на английский. Так мне легче было
выражать свои мысли, а Олег, как я уже успела убедиться, неплохо владел этим
языком. — Надежда Петровна вполне может сообщить о твоих высказываниях в
царскую охранку... то есть, в Государеву Тайную Службу. А вдруг там найдется
ретивый служака, которому как раз нечего делать и который от скуки решит
заняться тобой? В итоге ты поставишь под удар не только самого себя, но и
своих товарищей.
Олег мигом напрягся:
— О чем ты толкуешь, Рейчел?
— Ты прекрасно понимаешь, о чем. О твоей... гм... секретной
деятельности.
Он долго молчал, глядя на меня широко распахнутыми глазами, в которых
застыл испуг. Наконец сдавленным голосом произнес:
— Как... как ты узнала?
— Я этого не знала, — спокойно ответила я. — Просто заподозрила и
решила взять тебя на понт. А только что ты сам себя выдал.
Олег одним махом поглотил содержимое своего стаканчика. При виде того,
как он энергично жует холодное мороженое у меня заныли зубы. А он тотчас
взялся за вторую порцию.
— Послушай... э-э... а почему ты меня заподозрила? Я в чем-то допустил
ошибку? Вел себя не так?
— Да нет. По-моему, все нормально. Просто ты сразу, еще с первого дня
напомнил мне одного парня, с которым я училась в школе на Арране. Я никогда
не замечала за ним ничего особенного или подозрительного и считала его самым
обычным мальчишкой, таким же, как все остальные, разве что более умным и
серьезным, чем другие ребята. Но однажды Шон — так его звали — не явился
на занятия, а нам сообщили, что он разбился на своем флайере. Позже стало
известно, что вся эта история об аварии сплошная ложь, состряпанная нашими
властями. На самом деле Шон был убит при попытке проникнуть на альвийскую
военную базу и захватить корабль.
— Он был сам?
— Нет, конечно. Их было больше десятка — ребят-школьников, которые
хотели бежать с планеты и присоединиться к человеческим войскам, чтобы
бороться против чужаков. Все они погибли. — Я сделала выразительную паузу.
— Если ты замышляешь что-то подобное, откажись от этой идеи. Альвы не
дураки, они надежно охраняют свои базы. Ты и сам пропадешь, и своих
товарищей погубишь.
Доев мороженое, Олег поднялся из-за столика.
— Хочешь, я подвезу тебя домой?
— Не возражаю, — ответила я. — Только я живу далековато. В
пригороде, в Отраднинске.
— Ну и что, — пожал он плечами. — Это же не Солнцевск, в конце
концов. А потратить лишних полчаса мне не жалко.
— Час, — поправила его я. — Полчаса туда и столько же на обратный
путь.
Олег немного натянуто, но тем не менее обворожительно улыбнулся:
— "Туда" не считается. Время в твоем обществе я не рискну назвать
потраченным впустую.
Мы прошли на стоянку и сели в флайер. Он запустил двигатель и поднял
машину в воздух. Вернее, это сделал автопилот, поскольку Олег, будучи еще
несовершеннолетним, обладал ограниченными водительскими правами и не мог
собственноручно управлять флайером над густонаселенными районами или при
высокой интенсивности движения.
Минут пять мы летели молча, обмениваясь быстрыми взглядами. На лице у
Олега блуждало растерянное выражение, он то и дело покусывал губы и хмурился
в задумчивости. Затем резко повернулся ко мне и спросил:
— А чем именно я напомнил тебе того парня, Шона?
Я ожидала этого вопроса, однако не стала отвечать сразу, а изобразила
некоторое смятение.
— Ну... трудно сказать. На первый взгляд вы с ним совершенно разные --
и внешне, и характером, и повадками. Но в первый же день, наблюдая за тобой,
я не могла отделаться от странного чувства "дежа-вю". И чем дальше, тем оно
становилось сильнее. Я смотрела на тебя — а видела Шона. Как будто он
воскрес и... Нет, Олег, я не могу тебе объяснить. Это чистой воды интуиция.
Просто у вас с ним есть что-то общее — заметное, но не поддающееся
описанию. Какой-то слабый, почти незримый отпечаток. Отпечаток двойной
жизни... Да, наверное, так.
— Шон был твоим приятелем?
— Только не в том смысле, в каком ты думаешь. Мы были просто хорошими
друзьями.
— Ясно, — сказал Олег.
После этого он завел разговор о космической войне с чужаками. Я в
основном слушала его рассуждения, а если и вставляла какие-нибудь реплики,
то внимательно следила за собой, чтобы не сболтнуть чего-то такого, о чем
мне, девчонке с контролируемой Иными планеты, знать было не положено. Когда
же Олег поинтересовался моим мнением, сколько еще Новороссии ожидать
освобождения, я неопределенно выразилась в том смысле, что в системе Хорса
сконцентрировано слишком много альвийских войск, разбить которые будет очень
и очень сложно. Мол, ведь четыре года назад уже пытались, однако не смогли.
— А тогда были более благоприятные обстоятельства, чем сейчас, --
мрачно заметил Олег. — Если бы наш царь, будь он неладен, призвал народ к
восстанию... или сам народ, черт бы его побрал, плюнул на хлюпика-государя и
восстал, то все сложилось бы иначе. Но наши взрослые, чума на их головы,
ничего не делали. Они просто ждали, они привыкли ждать, пока власть не решит
за них, пока им не скажут, что нужно делать. Вот если бы цесаревич Павел в
то время был немного старше... — Он осекся. — Но тогда все мы, все наше
поколение, были слишком молодыми. Мне лишь недавно исполнилось тринадцать, я
рвался воевать с этими проклятыми мохнатыми уродами — а отец запер меня в
моей комнате. И все приговаривал: "Государь не велел, государь не велел..."
Тьфу на него с его государем! А когда ночью я попытался взломать силовой
экран на окне своей спальни, мой дорогой папочка вызвал полицейских и
попросил арестовать меня. Целых тринадцать дней я провел в тюрьме для
несовершеннолетних, битком набитой такими же ребятами, как я, которых тоже
сдали властям их собственные родители... Ты представляешь, Рейчел?!
Я сочувственно кивнула:
— Да, это ужасно.
— А твои предки? Как бы они поступили в такой ситуации?
Я задумалась.
— Не знаю, Олег. Наверное, они все же попытались бы остановить меня --
но не по приказанию правительства, а из опасения за мою жизнь. Однако в
тюрьму они меня не отправили бы, я в этом уверена.
Когда флайер приземлился на площадке перед домом Руслана Кузнецова,
Олег смерил меня пристальным взглядом и произнес:
— Вот что, Рейчел, я не верю тебе.
В груди у меня похолодело. Неужели я сыграла так неубедительно? На чем
же он поймал меня, что я сказала не так? Выходит, все было напрасно...
А Олег после короткой паузы продолжал:
— Ты притворяешься тихоней и скромницей, ни во что не замешанной и
взирающей на все со стороны. Но это не так, могу дать руку на отсечение. У
меня тоже есть интуиция, и она подсказывает мне, что мы с тобой одного поля
ягоды. Я чувствую в тебе родственную душу, ты сильная, смелая, непокорная,
ты настоящий боец. Я уверен, что вы с Шоном были не только хорошими
друзьями, но и соратниками. Ты входила в его группу и, возможно, участвовала
в нападении на альвийскую базу. Ведь так?
Я с трудом подавила облегченный вздох. Все в порядке, все в полном
порядке! Даже лучше, чем я рассчитывала. Олег с первого же раза заглотнул
наживку, теперь он в моих руках...
— Думай, как тебе угодно, — невозмутимо произнесла я и потянулась
было к дверце. — Спасибо, что подвез меня. Встретимся послезавтра в школе.
Однако Олег мягко придержал меня за плечо.
— Погоди, Рейчел, мы еще не закончили. Ты не ответила на мой вопрос. Я
ведь открылся тебе, теперь твоя очередь.
— Ты мне не открывался, — возразила я. — Я сама тебя раскусила. И
если хочешь, можешь считать, что ты меня тоже раскусил. Вот так.
Неожиданно он привлек меня к себе и жадно впился губами в мои губы. Я
была так потрясена случившимся, что на добрый десяток секунд меня словно
парализовало. Лишь когда Олег принялся покрывать поцелуями мое лицо, а его
рука проворно нырнула под мою юбку, я наконец опомнилась и резко оттолкнула
от себя наглеца. Затем размахнулась и влепила ему звонкую пощечину.
— Ты что, офигел?!
Олег виновато потупился:
— Извини, Рейчел, я... я не смог сдержаться. Ты такая замечательная
девушка...
— Ну и что? Разве это повод набрасываться на меня? — Я одернула юбку
и поправила растрепанные волосы. — Вы, мальчишки, какие-то двинутые,
ей-богу. У вас один только секс на уме.
— Можно подумать, что вы, девчонки, этим совсем не интересуетесь, --
огрызнулся Олег. — Ведь ты поначалу не сопротивлялась. Ты даже ответила на
мой поцелуй.
— Это... это была чисто рефлекторная реакция.
— Ой ли? — скептически произнес он, ...
