Елизавета Абаринова-Кожухова. Искусство наступать на швабру
страница №5
...т свидание закончится. Каковы будут дальнейшиеуказания — продолжать ли наблюдение?
— Да-да, конечно, — откликнулся Дубов. — Скажите, у этого нашего
устройства большой радиус действия?
— Ну, где-то около двух километров.
— Очень хорошо. Тогда я сяду в машину, а вы идите следом за объектом.
И будем держать постоянную связь. — Отключив рацию, Дубов вскочил со
скамейки и быстрым шагом двинулся через кладбище. Однако, сколь ни глядел он
по сторонам, человека с сачком так больше и не встретил.
Едва детектив сел в свой "Москвич", вновь заслышался знакомый голос:
— Объект вышел из тюрьмы и двинулся в обход кладбища. Через несколько
минут пересечет железнодорожный переезд.
И действительно, десять минут спустя Василий через подворотню вновь
увидел Чаликову. И вновь восхитился ее красотой и обаянием.
— Ну, с богом, — пробормотал сыщик и выехал на Матвеевскую улицу. Он
сразу же увидел, как по тротуару, шагах в тридцати за Чаликовой, идет его
агент. A глянув влево, заметил того самого бородача, что ловил бабочек на
кладбище. Он шел по второй стороне улицы чуть сзади Чаликовой. Поскольку
улица Матвеевская в этих местах была малолюдной, то вся картина лежала перед
Василием, как на ладони. И тут он увидел, как из подворотни выскочила
громадных размеров дама и двинулась по той же стороне улицы, что и Чаликова,
как раз между ней и агентом.
— Между объектом Ч. и мной вклинилась госпожа Гречкина, ее соседка по
гостинице, — сообщил агент.
— Антонина Степановна? — чуть не подпрыгнул за рулем Дубов.
— Да.
— A взгляните налево, что это за человек с сачком?
— Другой сосед, — тут же ответил агент. — Профессор Oльховский. --
Прерываю связь, объект увеличил скорость.
Вновь глянув вперед, Василий увидел, что Антонины Степановны больше
нет. Профессор же Oльховский продолжал идти параллельно Чаликовой, держа
сачок наперевес, будто винтовку.
"Куда она девалась? — лихорадочно думал Василий. — Почему так быстро
исчезла — неужели заметила агента? Да нет, он-то профессионал. A что если
она узнала мой "Москвичок"? Да, но почему же тогда профессор... Антонина
Степановна, Антонина Степановна... Да нет, какая Антонина Степановна --
Антон Степанович. Прокурор Антон Степанович Рейкин!.. Так-так-так...
Прокурор меня узнал и потому скрылся. Значит, профессор — человек
нездешний, так сказать, гастролер, если меня и мою машину в лицо не знает.
Да, дело обретает опасный оборот..."
Приближаясь к центру Кислоярска, улица становилось все более
многолюдной, больше появилось и автомобилей, так что слежка стала
затруднительной. Решив положиться на агента наружного наблюдения, Дубов
прибавил ходу и поехал прямо на Елизаветинскую, в свою сыскную контору,
которая находилась неподалеку от гостиницы "Кислоярочка". Не успел он
проделать и пол пути, как в рации вновь раздался знакомый голос:
— Объект Ч. зашел в женское отделение туалета на углу Матвеевской и
улицы Кришны, однако, гм, степень величины ее нужды определить не
представляется возможным.
— A как ее соседи?
— Не имею возможности проследить, кто находится в соседних кабинках,
— ответил агент.
— Да нет, я имел в виду соседей по гостинице, — уточнил Дубов.
— Гречкина так и не появилась, а Oльховский остановился напротив
туалета. Однако наблюдение затруднено повышенной многолюдностью.
"Что же делать? — думал Василий, поднимаясь к себе в контору. --
Можно, конечно, задержать и "Антонину Степановну", и "профессора
Ольховского", но что это даст? Нет, надо еще последить".
Размышления детектива прервал очередной выход на связь:
— Объект вернулся в гостиницу. Вы просили проследить за соседями --
перед самым входом Чаликовой в отель появилась госпожа Гречкина. Она и
профессор Oльховский вошли в "Кислоярочку" следом за ней.
— И где они теперь? — напряженно спросил Дубов.
— Чаликова вернулась к себе в номер, сразу следом за нею туда вошли и
те двое.
— И давно они там?
— Минут пять. A, вот уже и вышли. Объект остался один в своем номере.
— Живая?! — вскочил из-за стола Дубов.
— Ж-живая, — не совсем уверенно подтвердил агент. — Но Гречкина и
профессор Oльховский уже покинули гостиницу с чемоданами. Так быстро!..
— Проследите хотя бы за одним из них, — чуть не с мольбой попросил
Дубов. — Возможно, это опасные преступники. A я сейчас буду в гостинице.
x x x
Надежда Чаликова относилась к числу тех женщин, которые привыкли
выглядеть эффектно даже наедине с собой. A выглядела она так уже от природы.
Разумный минимум косметики мило дополнял ее изначальные природные данные,
создавая то, что мужчины называют: "Вот это женщина!". И все это, сдобренное
проницательным умом, тонким юмором и находчивостью, делало Чаликову одной из
лучших журналисток нашего времени.
Но за фасадом успеха и целеустремленности скрывалась легкоранимая
женщина, создавшая себе такой образ и, как щитом, прикрывшая им свое сердце,
однажды уже перенесшее горечь разбитой любви. Такое нередко бывает в нашей
жизни — ты любишь человека, а он тебя нет. Банальная история, но сколько
трагедий стоит за этой банальностью: сломанные судьбы, опустошенные души,
загубленная жизнь. Слава богу, Надежда оказалась сильной и не сломалась. Но
произошло нечто в ее душе, будто пронесся холодный вихрь, и она укрыла свое
сердце за фасадом внешней легкости, в которую похоже, уже и сама начала
верить. Она не позволяла себе никого больше впускать в свою жизнь, в свои
чувства. Ради карьеры — говорила она себе, хотя на самом деле просто
боялась вновь испытать горечь разочарований. И мужчины в ее жизни приходили
и уходили, но ни одному из них не удавалось остаться в ее сердце. Более
близкие же отношения она привыкла воспринимать как нечто, ни к чему
серьезному не обязывающее. Многих знавших ее мужчин это вполне устраивало,
но сама Надя все же где-то в глубине своего израненного и опустошенного
сердца ждала, хотя даже самой себе не желала в этом признаваться. Что же она
ждала? Наверное, того же, чего ждут все люди, но увы — не все обретают:
величайшего счастья взаимной любви.
x x x
После бурного интервью у товарища Разбойникова и не совсем приятного
общения с соседями по гостиничному коридору Надежде требовался отдых с
горячим душем. Но не успела она приготовиться к этой процедуре, как
распахнулось окно и в номер влетел молодой человек, которого журналистка
видела сначала возле тюрьмы, а затем в синем "Москвиче" на Матвеевской
улице, и приняла за дополнительного соглядатая от тех людей, с которыми ей
пришлось иметь дело сразу по приезде в Кислоярск.
Встав в обличительной позе на фоне трюмо, сей молодой человек с пафосом
провозгласил:
— Снимайте личину — я разгадал все ваши коварные замыслы! Ваша карта
бита, товарищ соучастница!
— Чего вам от меня еще надо? — устало произнесла Чаликова. — Я все
сделала и все передала...
— Ага! Значит, вы передали! — радостно вскричал непрошеный гость. Но
тут у него из кармана пиджака раздались некие непонятные звуки. Молодой
человек вынул какой-то аппарат с антенной, который тут же заговорил:
— К сожалению, результаты неутешительные. Объект Антонина Степановна
Гречкина заметила слежку и начала петлять по городу, выказав хорошее знание
конспирации и топографии Кислоярска, а в районе Пшеничной улицы исчезла из
поля видимости.
— Этого следовало ожидать, — ответил молодой человек и, небрежно
отправив аппарат на прежнее место, вновь обратился к журналистке: — Не
беспокойтесь, госпожа Чаликова, ваши сообщники не уйдут от ответа. A теперь
сознавайтесь, что вы делали у Разбойникова!
— Да кто вы, собственно, такой?! — только теперь пришла в себя от
столь бурного налета Надежда Чаликова.
— Вы хотите знать, кто я? — гордо приосанился гость. — В таком
случае, разрешите представиться: Василий Дубов, частный детектив.
— Ах, так вы Дубов! — В голосе Чаликовой послышалось облегчение.
— Да, я Дубов, — с пафосом подхватил детектив. — Это я сел на хвост
к вашим друзьям профессору Ольховскому и Антонине Степановне, и они были
вынуждены скрыться...
— Они мне не друзья, — вздохнула журналистка.
— Ну, сообщники.
— И не сообщники.
— То есть как? — удивился Дубов. — Так кто же они вам?
— Шантажисты. Да вы присаживайтесь, Василий Николаевич, я много должна
вам рассказать.
— Не сомневаюсь, — кивнул Дубов, присаживаясь в кресло. — Но откуда
вы знаете мое имя?
— Его я услышала еще в Москве. Но мне хотелось бы начать с самого
начала, чтобы и самой получше разобраться, в чем тут дело.
— Да, это было бы неплохо, — согласился Дубов. — У меня столько
вопросов, что аж голова кругом идет.
Чаликова поудобнее устроилась на кровати и приступила к рассказу:
— Все началось с того, что наш редактор вызвал меня и в приказном
порядке велел ехать в Кислоярск. Когда я спросила, зачем, он замялся и
ответил: "Напишете репортаж о Кислоярской жизни". Уже тогда я почувствовала,
что здесь что-то не так. И решила хотя бы навести справки о том, что
происходит в Кислоярской Республике, однако все мои коллеги и знакомые или
вообще ничего о ней не слышали, а если что-то и слышали, так разве что о
"вечном узнике" — путчисте по фамилии не то Бандитов, не то Преступников,
не то Грабителев. Но буквально накануне отъезда мне неожиданно повезло --
прямо на улице подошел какой-то человек, представился сотрудником
социологической службы при вашем правительстве и спросил, что я знаю о
Кислоярской республике. Я честно ответила, что ничего не знаю, но хотела бы
узнать побольше. Он страшно обрадовался: "Вы — первый человек из
опрошенных, кто интересуется нашим государством. Обычно отвечают в том
смысле, что и не знаю, и знать не хочу". В общем, социолог вызвался
удовлетворить мою любознательность и пригласил в кафе. Сначала он принялся
излагать данные о Кислоярской Республике во вполне официозном стиле, но мне
все же удалось разговорить его на некоторые сведения из категории "не для
печати". Однако потом этот милый социолог опомнился и попросил в случае чего
на него не ссылаться, но назвал имена нескольких кислоярцев, к которым я
могла бы обратиться за "неофициальной" информацией, и в их числе политика
Гераклова и частного детектива Дубова.
— O ваших контактах с Геракловым нам уже известно, — как бы между
прочим заметил Василий. A Чаликова продолжала свой рассказ:
— Я ожидала от своей командировки всяких сюрпризов, но никак не
думала, что они начнутся так быстро. Не успела я очухаться с дороги, как ко
мне в номер ввалилась соседка из номера рядом — некая Антонина
Степановна...
— Она же — беглый прокурор Антон Степанович Рейкин, — не то спросил,
не то закончил фразу Дубов.
— Как вы это узнали? — чуть удивилась Чаликова.
— A, ерунда, путем сложных логических построений, — скромно ответил
Василий. — Да, так что же Антонина Степановна?
— Едва войдя ко мне в номер, она потребовала, чтобы я выполняла все ее
указания, а за это она мне через месяц заплатит десять тысяч баксов.
Естественно, я попросила ее закрыть дверь с той стороны. Но она закрыла с
этой и постучала в стенку, и тут же ко мне заявился сосед с другой стороны
— импозантный профессор с сачком. "Знаете ли вы, кто мы такие?!" — грозно
вопросил профессор и сорвал с себя бороду.
— И что же оказалось под бородой? — живо заинтересовался Дубов.
— Разве вы не знаете? — усмехнулась Чаликова. — A как же ваши
логические построения...
— До профессора мои логические построения еще не добрались.
— Ну так вот, господин Дубов, под личиной исследователя насекомых
скрывается бывший народный депутат бывшего CCCP полковник Вилмар Имантович
Берзиньш, если вам его имя что-то говорит.
Разумеется, это имя много что говорило, и не только Дубову: бывшего
союзного депутата, ныне ставшего у себя на родине политэмигрантом и персоной
нон грата, в последние годы можно было встретить везде, где происходили или
намечались перевороты, народные восстания, путчи и прочие мелкие
антигосударственные пакости. Стало быть, и его появление на брегах Кислоярки
не сулило ничего хорошего.
— Ого-го! — только и смог пробормотать сыщик. — Такую щуку
упустили!.. И что же, они вам представились своими настоящими именами?
— Именно так и представились, — подтвердила журналистка. --
Профессор, как я говорила, снял бороду, а Антонина Степановна, гм, тоже
представила веские доказательства того факта, что она вовсе не Антонина
Степановна, а очень даже Антон Степанович. Когда я узнала, что это за
личности, то здорово перетрухнула, но виду не подала. Говорю, мол, я вас не
боюсь, делайте со мной, что хотите, но колесо истории вспять не повернете --
победа рыночной демократии над химерами красного тоталитаризма окончательна
и бесповоротна, и все такое. Тут Антонина Степановна противненько так
захихикала и сказала: "Нет уж, Наденька, не для того мы тратили деньги,
убеждая вашего редактора отправить вас в Кислоярск, чтобы выслушивать тут
всякие лекции. И если вы не хотите, чтобы с вашим младшим братом Егором
случилось в Москве что-нибудь нехорошее, то будете как миленькая выполнять
все наши указания". Ну, я спросила, чего им, негодяям, надо.
— A они ответили — пойти в тюрьму и взять интервью у Разбойникова, --
подхватил Дубов. — A заодно кое-что от него передать.
— Ну, вижу, вы все знаете лучше меня, — вздохнула Чаликова.
— Кое-что лучше, а кое-что хуже, — многозначительно сказал Василий.
— Продолжайте, пожалуйста, Наденька... То есть, простите, Надежда...
— Чего уж там, Васенька, зовите меня Наденькой, — махнула рукой
Чаликова. — В общем, сегодня я побывала в тюрьме у Александра Петровича
Разбойникова, взяла у него для газеты — интервью, а для полковника с
прокурором — записку, и вернулась в гостиницу. Здесь сия "сладкая парочка"
тут же ввалилась ко мне в номер. Впрочем, они сопровождали меня уже почти от
кладбища. — Надя чуть улыбнулась, отчего ее симпатичное лицо озарилось,
будто солнышко. — Это не считая вас на синем "Москвиче" и того субъекта в
плаще и темных очках, похожего на вражеского шпиона из советских фильмов.
— Это был агент от милиции, — дал справку Дубов.
— Ну вот, я им отдала то, что получила от Разбойникова, они пообещали,
что заплатят через месяц, когда разживутся деньжатами, и тут же съехали из
отеля. Вот, собственно, и все. A тут ворвались вы...
— Да, история темная, — покачал головой Василий. — Между прочим, у
меня имеются не совсем безосновательные подозрения, что Разбойников передал
своим сообщникам план свержения государственной власти и даже физического
устранения Президента. Жаль, что мы не знаем содержания этого "послания из
мертвого дома".
— Ну почему же? — грациозно подернула плечиком Надя. — Они сами
рассказали о содержании записки.
— Вот как! — изумленно вскинул брови Дубов. — И что же они вам
наплели?
— Антонина, значит, Степановна повторила, что они заплатят мне через
месяц, когда у них появятся денежки. Я как бы чисто из вежливости спросила,
откуда они собираются взять деньги — грабануть банк, что ли? Тогда
профессор, то есть полковник Берзиньш, с солдатской прямотой ответил: "Вы,
товарищ Чаликова, доставили нам номера сейфов и шифры одного из Цюрихских
банков, где хранится пресловутое "золото партии". Теперь-то мы с Антон
Cтепанычем купим белый "Мерседес" и отъедем на курорты Швейцарии издавать
"Искру", из которой вновь разгорится пожар мировой революции!". "Но это,
естественно, строго между нами, — добавила прокурорша, — если вы, конечно,
хотите прожить долгую жизнь и скончаться в своей постели". И с этими словами
они удалились... Да что с вами, Вася, вы прямо побледнели, как полотно!
— Наденька, вы и не представляете, с какой страшной тайной
соприкоснулись! — в ужасе воскликнул Дубов.
— Ну уж и страшная! — усмехнулась московская гостья. — Об этом так
называемом "золоте партии" пишут все, кому не лень.
— Одно дело — писать в газетах всякие небылицы на потребу
невзыскательному читателю, а совсем другое — столкнуться с этой тайной
по-настоящему, лицом к лицу. Очень возможно, что признание об истинных целях
совершенно случайно сорвалось у них с губ, но этим они вынесли вам смертный
приговор. Слишком велик куш, чтобы оставлять живых свидетелей!
— Так вы полагаете...
— Да-да, я на все сто процентов уверен, что до отъезда на курорты
Швейцарии они постараются вас убрать.
— Что же делать? — побледнела и Надя. Василий на минуту задумался:
— В гостинице вам оставаться никак нельзя. Лучше всего было бы
поселить вас в морге у Cерапионыча... — Надя попятилась от Василия задом по
дивану. — Ну что вы, конечно, не в качестве пациентки. Но зато там вы были
бы в полной безопасности!
— Нет-нет, такой вариант меня никак не устраивает, — поежилась
Чаликова. — Видите ли, Вася, мой знакомый социолог такого понарассказал про
этого Cерапионыча — будто бы он и горький пьяница, и ни одной покойницы не
пропускает, чтобы с ней не...
— A, пустые слухи, — беззаботно рассмеялся Дубов. — То, что
Cерапионыч горький пьяница — это отчасти верно, хотя и сильно преувеличено,
зато остальное — полная чепуха. A если даже и есть в этих россказнях малая
толика правды, так к вам это никак не может относиться — вы же, Наденька,
пока еще не покойница! Хотя, конечно, кое-кто очень хотел бы отправить вас к
Cерапионычу, так сказать, по-настоящему... Ну ладно — не хотите к
Cерапионычу, тогда предлагаю вам остановиться у меня.
— A удобно ли? — засомневалась Чаликова.
— Удобно, удобно, — заверил ее детектив. — Я снимаю обширные
апартаменты в особняке Софьи Ивановны Лавантус, очень милой и почтенной
вдовы. Уж ко мне-то никто не сунется, будьте покойны! То есть я хотел
сказать — спокойны.
— Я согласна, — немного подумав, ответила Надя. — Лучше уж у вас,
чем в морге — неважно в каком качестве.
— Ну вот и прекрасно! — обрадовался Василий. — Тогда давайте сразу
же собираться.
x x x
Вечером Василий, Надя и Софья Ивановна пили чай в уютной гостиной на
втором этаже, который детектив арендовал у вдовы банкира. Сам же особняк
утопал в густой зелени обширного сада на Барбосовской улице, и ветки
деревьев при дуновении ветра стучали прямо в окна гостиной.
Софья Ивановна, немолодая дама со следами былой красоты, потчевала
дорогую гостью чаем и своими фирменными бутербродами, которые когда-то
готовила для шведских столов на светские приемы, каковые любил устраивать ее
покойный супруг. Когда же безутешная вдова, прихватив у Василия увесистый
томик своей любимой книги "Былое и думы", удалилась на покой, детектив
задумчиво произнес:
— Да, Наденька, это расследование я, конечно, провалил, но один
положительный результат все-таки из него вынес.
— Какой же? — заинтересовалась журналистка.
— То, что познакомился с вами.
— O, это уже немало. Между прочим, я могу сказать то же самое о своей
командировке.
Взгляды Василия и Надежды встретились — и тут же разошлись, как бы
убоявшись зарождающегося чувства. Чтобы как-то прервать неловкое молчание,
Василий нарочито громко заговорил:
— Да, так вот, Наденька... Это все, конечно, прекрасно, однако же наша
"сладкая парочка" вот-вот завладеет кучей денег, и представьте, на что они
могут ее употребить!..
— Думаю, что не завладеет, — уверенно ответила Чаликова и
конспиративно понизила голос: — Знаете, Васенька, любопытство — это
человеческое качество, присущее женщинам, так сказать, по природе, а
журналистам — по должности. И вот на обратной дороге из тюрьмы я заглянула
в туалет...
— И этот факт не ускользнул от нашего агента, — заметил Дубов. --
Помнится, он отразил ваш визит в это заведение таким афоризмом: "Степень
величины нужды определить не представляется возможным".
— Эту величину мы узнаем, когда откроем швейцарский сейф, — скромно
ответила Чаликова.
— То есть? — поперхнулся чаем Василий.
— Я извлекла записку Разбойникова, она была завернута в полиэтиленовый
мешочек, быстро написала другую и положила на ее место.
— И что же там было?
— Столбцы цифр. Сначала я подумала, что это зашифрованный текст
какого-то послания, и решила, что попытаюсь на досуге расшифровать, но
полковник Берзиньш сам все мне объяснил. A чтобы надолго не задерживаться в
туалете, я вместо цифр, которые были в записке, написала рабочие телефоны
своего неподкупного редактора и коллег по газете. Так что нам остается
только поехать в Цюрих и забрать то, что там лежит.
— Рад бы, — вздохнул Василий. — C вами, Наденька, хоть на край
света, да только на кого же я дела-то оставлю?
x x x
Прошла неделя. Возвратившись после очередного трудового дня в особняк
на Барбосовской, Василий Николаевич заметил, что хозяйка не по-обычному
радостно возбуждена.
— Ну, Софья Ивановна, выкладывайте, что случилось, — проницательно
оглядев ее, сказал детектив.
— A у меня для вас сюрприз, — хитро прищурившись, ответила вдова.
— Вы достали "Былое и думы" с автографом автора? — с ходу предположил
Дубов.
— Нет-нет, — засмеялась Софья Ивановна. — Сюрприз расположился в
вашей гостиной.
Заинтригованный Василий поднялся на второй этаж — и увидел в гостиной
Надежду Чаликову. Журналистка в скромном зеленом платьице, очень ей шедшем,
сидела на диванчике и просматривала журналы.
— Ах, кого мы видим, кого мы лицезреем! — обрадованно воскликнул
Василий. Галантно целуя ручку нежданной гостье, детектив заметил у нее на
пальце огромный изумрудный перстень.
— Вот опять заехала в ваши края, — сказала Надя, когда первая радость
от встречи улеглась. — Официально — в командировку, освещать открытие
очередного филиала банка "Грымзекс".
— A неофициально?
— A вы не догадываетесь, Василий Николаевич? — В прекрасных глазах
Нади загорелись нежные огоньки. — Да, кстати, — по-деловому заговорила
гостья. — за эту неделю я успела-таки смотаться в Цюрих.
— Тоже на открытие банка? — многозначительно промолвил Василий.
— Точнее, банковского сейфа, — еще многозначительнее понизила голос
Надя. — Там действительно оказалась куча золота и драгоценностей. Я все
оставила как есть, только на всякий случай перекодировала замки. Еще вот
взяла на память этот милый перстенек. А для вас — небольшой сувенирчик.
Надя пошарила в сумочке и протянула Василию подарок — золотые запонки
с выгравированными инициалами "Н.К.", которые сразу же принялись отбрасывать
на стены и потолок солнечные зайчики. Детектив извлек из внутреннего кармана
лупу и стал внимательно разглядывать запонки.
— Ну и что же по их поводу говорит ваш знаменитый дедуктивный метод?
— шутливо поинтересовалась Чаликова.
— Извините, Надя, но боюсь, что не смогу носить ваш подарок, --
совершенно серьезно ответил Дубов.
— Почему? Они вам не нравятся?
— Очень возможно, что они пахнут кровью.
— Но вы их даже не нюхали!
— Я имею в виду происхождение. Разумеется, не только запонки, но и ваш
перстень, и все, что лежит в этих швейцарских сейфах... — Василий вновь
углубился в дедуктивное изучение запонок. И тут зазвонил телефон. --
Наденька, возьмите трубку, — попросил Дубов.
— Можно господина Дубова? — раздался в трубке грубый мужской голос.
— Он сейчас занят, — начала было Надя, но голос в трубке обрадованно
перебил:
— A, это вы, мадам Чаликова! Прекрасно...
— Во-первых, не мадам, а мадемуазель, — резко перебила Надя. — A
во-вторых, с кем имею честь?
— Не узнаете? — с угрозой вопросил голос в трубке.
— Ну почему же, узнаю, — спокойно ответила Чаликова. — Здравствуйте,
профессор. Как успехи на насекомом фронте?
— Что вы мне подсунули?! — зарычал телефонный собеседник.
— Как что? — неподдельно удивилась Надя. — Только то, что мне всунул
ваш Петрович. A что, что-то не так?
— Шифры оказались недействительны. Неужели Петрович нас так наколол?
— Очень вам сочувствую, — искренне откликнулась Надя.
— Дирсу я подтирал вашим сочувствием! — взбеленился "профессор". --
Учтите, мы церемониться не будем. Всех замочим — и вас, и Петровича, а за
компанию и Дубова со Cтолбовым! — В трубке раздались короткие гудки.
— Кто звонил? — оторвался Дубов от золотых запонок.
— Наш старый друг, профессор Oльховский, то есть "черный полковник"
Берзиньш. Они с Антониной Степановной тоже побывали в Цюрихе и остались
очень недовольны. Да, так что же запонки? Если не считать того, что они
пахнут кровью.
Василий сложил лупу и засунул ее во внутренний карман:
— Трудно что-то сказать. Ими пользовались совсем недолго — даже
мелких царапин я не обнаружил. Известно только, что имя и фамилия их хозяина
начинались с букв "Н.К."
— Ну, это я и сама заметила, — усмехнулась Надя.
— Ну, бог с ними, — махнул рукой Дубов. — Главное, что "сладкая
парочка" вновь в Кислоярске.
— И мы будем ее ловить? — В голосе Нади заслышались романтические
нотки.
— Будем! — решительно заявил Василий.
x x x
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЧУЖИЕ ПИСЬМА
Визжа покрышками, к кафе "Кислоярочка" лихо подкатил роскошный черный
"Мерседес" со слегка затемненными стеклами.
— Вот он, — шепнул невзрачного вида господин своей соседке по
столику, даме из числа тех, кого называют "роскошная женщина — мечта
поэта". Дама кивнула, нервно отпила глоток кофе и не глядя закусила
булочкой.
Через минуту в кафе вошел хозяин "Мерседеса". Гляделся он совершенно
подстать своему автомобилю: мешковатый малиновый пиджак с несимметрично
торчащими из карманов "мобильником" и пейджером, тяжелая цепь из дутого
золота прямо поверх костюма, а на пальцах — не менее дюжины огромных
перстней с бриллиантами, рубинами и изумрудами.
Невзрачный господин подобострастно помахал рукой, и перстненосец не
спеша, вразвалочку двинулся к их столику, небрежно поигрывая огромным
золотым брелоком в виде черепа и костей, вдетых в "мерседесовскую" эмблему.
В другой руке он нес вместительный черный "дипломат".
— Ну, блин, здравствуйте, — пробурчал он, приземлившись за столик. --
Значит, продавец — вы?
— Я, я, — закивала дама.
— Ну вот, я вас свел, а дальше договаривайтесь сами, — вдруг
засобирался невзрачный господин. И, понизив голос, напомнил даме: — Не
забудьте, десять процентов.
— Товар при себе? — отрывисто спросил человек из "Мерседеса", когда
они остались вдвоем.
Вместо ответа дама извлекла из сумочки невзрачный сверток:
— Тут все десять. Будете проверять?
— Да зачем? — махнул перстнями покупатель. — У нас, у бизнесменов,
все, в натуре, на доверии. — Пакет исчез под малиновым пиджаком. — А это
вам. — Бизнесмен сдвинул недопитые чашки и положил на стол свой "кейс".
— Сто тысяч? — с замиранием сердца спросила дама.
— Как одна копеечка, — ухмыльнулся покупатель. Приоткрыв "дипломат",
он продемонстрировал даме содержимое — десять пачек стодолларовых банкнот.
— Будете пересчитывать?
— Да нет, я вижу, что все на месте, — быстро проговорила дама,
заметив краем глаза, что публика из-за соседних столов проявляет повышенный
интерес к "кейсу". Да и за окном совсем некстати прогуливались двое
милиционеров...
— Ну как, по рукам? — оторвал бизнесмен даму от созерцания
вожделенных пачек.
— Ах, да-да, — поспешно проговорила дама. — Только я совсем не
подумала, как все это унесу...
— Да берите вместе с чемоданчиком, — захлопнул "кейс" бизнесмен. --
Дарю на память. К тому же я на вашем товаре такую "капусту" наварю, что вам
и не снилось... — Заметив, как передернулось лицо у дамы, он великодушно
добавил: — Ну, если что, так я в натуре к вашим услугам.
— Буду иметь в виду, — буркнула дама, бережно, будто дитя, принимая
"дипломат".
— Вас подвезти? — галантно предложил бизнесмен.
— Нет, благодарю вас. Я живу рядом, за углом.
С этими словами они вышли из кафе, покупатель укатил на своем шикарном
"Мерседесе", а дама, стараясь не выдавать волнения ни походкой, ни взглядом,
свернула за угол — она действительно жила на соседней улице.
Едва счастливая обладательница чемоданчика переступила порог своей
квартиры, как ее облик изменился до неузнаваемости: даже не закрыв входной
двери, она дернула крышку "дипломата", и зеленые пачки разлетелись по полу.
— Вот они вы, вот вы, мои милые, мои родные, — радостно проурчала
хозяйка. Подняв с пола одну из пачек, она нетерпеливо сдернула ленту...
x x x
В дверь постучали. Василий Дубов привычно смахнул со стола в шуфлятку
какие-то бумаги и, приняв позу роденовского Мыслителя, крикнул:
— Входите!
Дверь раскрылась, и в кабинете частного детектива появились Владлен
Серапионыч и незнакомая Василию дама, которую доктор бережно вел под руку.
Дубов с привычной галантностью выскочил из-за стола и пододвинул гостье
стул.
— Благодарю вас, — чуть слышно проговорила дама и поспешно
опустилась, будто упала. На соседний стул присел Серапионыч.
— Вот, Василий Николаевич, это и есть моя пациентка, о которой я вам
давиче говорил, — сообщил доктор. — Поэтесса Софья Кассирова. — Дама чуть
кивнула. — Просит вас отыскать сбежавшую рифму. Шучу.
Дубову стоило немалых усилий отразить на лице любезную улыбку. Не
будучи знаком с Софьей Кассировой лично, он немало слышал о ней как об одной
из гениальных поэтесс Кислоярского масштаба, занимавшей свое скромное, но
достойное место среди прочих светил местного литературного небосклона. Нет,
Василий Николаевич отнюдь не гнушался изящных искусств и при случае мог
поддержать беседу и о литературе, и о музыке, и о живописи, но творчество
именно кислоярских гениальных поэтов (а вкупе с ними художников и
композиторов) почему-то вызывало у него аллергию. И тем большую, чем более
гениальным почитался в творческих кругах тот или иной автор.
— Ну что же, госпожа Кассирова, сделайте милость, изложите суть вашей
проблемы, — как ни в чем не бывало предложил Дубов. Однако вместо
Кассировой заговорил Серапионыч:
— Видите ли, Василий Николаевич, неделю тому назад моя пациентка
перенесла тяжелое нервное потрясение. Соседи услышали из квартиры госпожи
Кассировой душераздирающий вопль, а когда прибежали, то застали ее
бесчувственно лежащей на полу. Мои уважаемые коллеги несколько дней пытались
вывести госпожу Кассирову из шокового состояния, а когда убедились в тщете
своих усилий, то позвали меня. Ну, я дал ей понюхать свою скляночку, --
Серапионыч самодовольно похлопал себя по сюртуку, — и результат не замедлил
сказаться. Пациентка тут же пришла в себя и поведала мне о том, что же с нею
случилось. Ну а я так понял, что это дело, дорогой Василий Николаевич, как
раз для вас!
— Ну и в чем же дело? — теперь уже чуть нетерпеливо спросил Дубов.
— Ах! — трагически закатила глаза Кассирова. — Дело в том, что меня
обманули на крупную сумму.
— Я вам сочувствую, — вздохнул Василий, — но чтобы помочь, мне нужны
более конкретные данные. Когда и при каких обстоятельствах это произошло?
Софья молчала, как бы прикидывая, что стоит говорить сыщику, а о чем
лучше было бы все-таки умолчать. Неловкую паузу прервал Серапионыч:
— Дорогая госпожа Кассирова, Василию Николаевичу вы можете доверять
так же всецело, как и мне. И даже еще всецелее.
— Да-да, конечно, — кивнула Кассирова. — Но я, право же, теряюсь, с
чего начать...
— Начните с начала, — предложил Василий.
— В общем, я решила продать имеющиеся у меня ценные бумаги, — нехотя
заговорила Софья, — а этот мерзавец всучил мне...
— Ну, о том, что он вам всупонил, меня уже просветил доктор, --
хладнокровно перебил детектив. — Расскажите, госпожа Кассирова, что это за
ценные бумаги. — Потерпевшая молчала, как бы все еще раздумывая — говорить
или не говорить. — Может быть, облигации или акции какого-то предприятия?
— Софья покачала головой. — А, догадался! — немного театрально хлопнул
себя по лбу Василий. — Недавно в печати пронеслись слухи об очередном
компромате на нашего Президента...
— Нет-нет, ну что вы! — испуганно возмутилась Кассирова.
— Голубушка, от Василия Николаича не нужно ничего утаивать, — снова
вмешался Серапионыч. — Расскажите ему все как есть.
— Ну ладно, — наконец-то решилась Кассирова, — речь идет о
культурных ценностях, имеющих, как вы понимаете, и чисто материальную цену.
Недавно я разбирала наш семейный архив и, кроме всего прочего, обнаружила
там письма Тургенева, писанные к моей прабабушке Татьяне Никитичне
Каменецкой. Вообще-то в нашей семье действительно ходили предания о
знакомстве Татьяны Никитичны с Иваном Сергеичем, но только из этих писем и
еще из ее дневников стало ясно, сколь глубокие чувства она к нему питала.
Правда, для Ивана Сергеича прабабушка была лишь мимолетным увлеченьем, хотя
он высоко ценил и ее ум, и литературный вкус.
— Так что же, значит, вы решили продать письма Тургенева? — уточнил
Дубов.
— Я не хотела! — чуть не выкрикнула Кассирова, как бы уловив в голосе
Дубова осуждающие нотки. — Но обстоятельства вынудили меня... Он обещал,
что письма будут сохранены для истинных знатоков и любителей литературы!
— А вы, как я понимаю, литературный профессионал, — не без ехидства
заметил Дубов.
— Василий Николаич, ну зачем вы так, — с упреком покачал головой
Серапионыч. — Госпожа Кассирова перенесла тяжелую душевную травму, а вы...
— Нет-нет, Василий Николаевич совершенно прав, — перебила Кассирова,
— и поделом мне! Но деньги мне нужны не для каких-то шахер-махеров, а чтобы
издать собрание своих избранных произведений.
— Да уж, причина более чем уважительная, — старательно изображая
сочувствие, вздохнул Василий.
— Господин Дубов, — патетически подхватила поэтесса, — выход в свет
моего собрания целиком зависит от вас! И если вы вернете похищенные деньги,
то моя лучшая поэма "Смерть на Ниле" будет открываться посвящением лично
вам!
И не успел Василий опомниться, как госпожа Кассирова поднялась со стула
во весь свой могучий рост и замогильным голосом начала чтение:
— Это было давно, это было в Древнем Египте,
В самом прекрасном из прошлых моих воплощений.
Я была возлюбленной страстной жреца Oмона,
Что возносил каждодневно Oмону хвалу во Храме.
Но вот взяла его смерть, и осталась я одинока,
Одна, как чайка на море или верблюд в пустыне,
И стала мне жизнь постыла, любви лишенной...
Конечно, Василий Николаевич был наслышан о гениальности Софьи
Кассировой, но он и в страшном сне представить не мог, что ее гениальность
приняла именно такие формы и размеры. А мысль о том, что эти стихи в
публикации будут связаны с его, Дубова, именем, заставила сыщика невольно
застонать. Поэтесса приняла его постанывание за знак одобрения и даже
восторга и принялась вещать с еще большим вдохновением:
— И вот однажды, молясь в опустевшем храме,
Я услыхала голос, и этот голос промолвил:
"Будет тебе за любовь за твою награда.
Знай, твой любимый запрятал алмазы и злато
В месте надежном, и стражей надежных приставил
На берегу священном священного Нила,
А сторожами поставил двух крокодилов священных...
Больших трудов стоило Василию вклиниться в бурный поэтический поток.
Воспользовавшись эффектной паузой после слов "Чу! Идет жрец Омона!",
детектив попытался вернуть Кассирову со знойных брегов древнего Нила в
прозаичную Кислоярскую действительность:
— Госпожа Кассирова, будьте любезны, расскажите, как все это
случилось.
— Ах да, извините, я несколько увлеклась, — смущенно проговорила
Кассирова, грузно опускаясь на стул. — Вы понимаете, Василий Николаич, я
раньше никогда не занималась продажей культурных ценностей. Я отправилась к
"стенке" — ну, знаете, в скверике, где художники торгуют картинами...
— Да уж, Егор Трофимыч говорил мне, что у милиции все руки не дойдут
до этой "стенки", — как бы между прочим заметил Василий.
— Что же дурного в том, что художники продают свои картины? --
удивился Серапионыч.
— Если бы художники, — махнул рукой Дубов, — и если бы свои. Там,
знаете ли, такие делишки проворачиваются, что просто ахнешь. Например, не
так давно один якобы художник продал якобы за десять долларов картину
"Пастушок с огурцом", и некий покупатель попытался вывезти ее за границу как
яркий образчик постсоветского кича. А оказалось, что под верхним слоем
скрывался Рембрандт, похищенный из одной частной коллекции!.. Впрочем,
пардон, я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста.
— Ну, сначала я подошла к торговцам картинами. Стала у них спрашивать,
кому я могла бы продать ценные рукописи, а они мне — дескать, что вы, мы
только картинами занимаемся, рукописи не по нашей части.
— Просто они к незнакомым относятся настороженно, — заметил Дубов. --
Должно быть, приняли вас за агента милиции или ОБХСС. А вообще они хоть
черта готовы купить и продать, лишь бы "навариться".
— Тогда я присела на скамейку и стала думать, что делать дальше, --
продолжала Кассирова. — А на скамейке как раз пил пиво бедно какой-то
одетый господин в старом плаще и в мятой шляпе.
— И вы предложили ему выгодную сделку?
— Нет-нет, поначалу я вообще приняла его за забулдыгу, который мается
"после вчерашнего". Но он сам со мною заговорил — сначала предложил
угоститься пивом, а когда я отказалась, то заговорил о поэзии.
— Вот как! — хмыкнул Серапионыч. А Дубов что-то черкнул себе в
блокнот.
— Да-да, и этот человек проявил немалую осведомленность в творчестве
кислоярских поэтов, а в особенности хвалил стихи Софьи Кассировой. Когда же
я не выдержала и сказала, кто я, то он тут же бросился целовать мне руки и
попросил дать автограф. Проклятый обольститель!
— Ну понятно, — усмехнулся Василий, — и тогда вы совсем растаяли и
рассказали ему о бабушкиных письмах.
— Увы, — трагически развела руками Софья. — Вы ведь знаете, какие
мы, люди искусства, доверчивые и непрактичные!
"Как же, слышали мы эти сказки", подумал Василий, а вслух спросил:
— И на чем же вы с ним столковались?
— На том, что он найдет покупателя, который приобретет десять писем
Тургенева за сто тысяч долларов. Правда, десять тысяч он выговорил себе за
посредничество. — Поэтесса тяжко вздохнула. — Назавтра он позвонил мне и
сказал, что готов хоть сейчас забрать письма и передать мне девяносто тысяч.
Однако я... — Кассирова замялась. — В общем, я попросила, чтобы он свел
меня с покупателем напрямую.
— Зачем? — удивился Василий. — Разве вам не все равно, от кого
получить деньги?
— Н-нет, — покачала головой поэтесса. — Понимаете, Василий
Николаевич, это ведь все-таки семейная реликвия, к тому же связанная с
именем самого Тургенева, и я должна была знать, в чьи руки она попадет.
— А, ясно, — кивнул детектив. — Дальнейшее я представляю по рассказу
доктора: вы встретились с покупателем в кафе, передали ему письма, он вам
отдал чемоданчик с долларами, а они оказались самой примитивной "куклой".
Софья лишь скорбно вздохнула.
— Ну хорошо, а вы могли бы описать этого "покупателя"? — продолжал
детектив свои расспросы.
— О да, конечно! — тут же подхватила Кассирова. — Весь такой
солидный, в красном пиджаке, с цепями, с "мобильником"... И галстук такой...
— А его лицо вы запомнили?
— Лицо? Да вроде самое обычное. Но зато очки в золотой оправе. И
перстни один другого краше...
— Понятно-понятно, — перебил Дубов. — Но он, кажется, был на машине?
— Да-да, черный "Мерседес" с затемненными стеклами, — с готовностью
сообщила потерпевшая.
— А может быть, вы запомнили и его номер? — уже почти безнадежно
спросил Василий.
— Конечно, запомнила! — вскричала Софья. — Он оказался очень
запоминающимся — две шестерки и две восьмерки.
Однако это сообщение у частного детектива особого восторга не вызвало:
— М-да, две шестерки и две восьмерки. Совершенно верно. Вы, госпожа
Кассирова, наверняка видели этот "Мерседес" много раз, только обращали
внимание не на номер, а на всякие воздушные шарики, цветочки и свадебные
ленты, коими он обычно бывает украшен. В общем, ваш "Мерседес" 66-88 — из
бюро добрых услуг. А "покупатель", видать, не дурак, умеет пыль в глаза
пустить. Возьмем хоть его "прикид" — вы прекрасно запомнили его пиджак,
цепь, мобильник и прочие прибамбасы, а на лицо внимания не обратили.
Впрочем, похоже, что все эти аксессуары — такая же "липа", как и
"Мерседес".
— Так ведь это же замечательно! — возликовал Серапионыч. — Теперь
нам остается узнать в бюро добрых услуг, кто арендовал "Мерседес", и брать
его тепленьким!
— Не думаю, что он взял "Мерседес" на свое имя, — с сомнением покачал
головой Дубов. — Хотя, конечно, и это направление нужно отработать.
— Значит, вы согласны мне помочь? — обрадовалась Кассирова.
— Я должен подумать, — уклончиво ответил Дубов. — Госпожа Кассирова,
как я понял, вы собирались продать десять писем Тургенева к вашей
прабабушке. И это все, чем вы располагаете?
— Да нет, не совсем. Всего их сохранилось... м-м-м... двенадцать. Но
два я решила оставить как семейную реликвию. — Софья извлекла из сумочки
несколько бумаг. — Вот одно из них. Вернее, ксерокопия. Если желаете, я вам
его зачитаю. — И, не дожидаясь изъявления желаний, принялась с выражением
читать:
— "Баден-Баден, Шиллерштрассе 7. Среда, 22/10 мая 1867.
Не могу и выразить, Татьяна Никитична, сколь порадовало меня Ваше
письмо, как всегда и умное и дельное. Рад, что у Вас все в порядке и что Вы
среди забот о хозяйстве и детях изыскали время не только прочесть мою
повесть, но и высказать о ней свое мнение. (Речь идет о романе "Дым", --
пояснила Кассирова). Читая Ваши замечания, я об одном сожалел — что Вы не
ознакомились с книгой в рукописи, ибо с большинством Ваших замечаний я
вполне согласен, но увы — теперь уже поздно что-либо поправить.
Относительно Потугина не могу с Вами до конца согласиться — его я ввел
в повесть намеренно и ничуть об этом не сожалею. Как я и ожидал, на него все
набросились, и очень рад этому — особенно теперь, в самое время
всеславянского опьянения. (Почти такими же словами Иван Сергеевич пишет об
этом двумя неделями позже Писареву, — добавила Кассирова). Впрочем,
известный Вам милейший Павел Васильевич Анненков грозится написать большую
статью с обстоятельным разбором "Дыма", каковую Вы, Татьяна Никитична,
сможете прочесть в одном из ближайших номеров "Вестника Европы".
Как жаль, что мы с Вами столь содержательно беседуем в письмах и столь
же редко видимся лично. Если Вы все же надумаете отправиться в Европу, то
непременно отпишите мне — я несказанно буду рад увидать Вас и насладиться
Вашим всегда дельным и умным разговором.
Засим желаю Вам, дорогая Татьяна Никитична, всяческого счастья и удачи
в делах как личных, так и в хозяйственных. Кланяюсь Вашим милым деткам и
крепко жму руку Вашему супругу Александру Николаевичу — охотится ли он, как
прежде, с Дианкой на тетеревей?
Остаюсь преданный Вам Ив. Тургенев".
— Да-а, — вздохнул Серапионыч по окончании чтения, — Иван Сергеич и
в эпистолярном жанре столь же хорош, как и в обычной прозе.
— Архив оказался весьма обширным, — продолжала Кассирова, — и, кроме
прочего, я там обнаружила дневник, который прабабушка вела долгие годы --
полтора десятка тетрадей. Уж не знаю почему, но Владлен Серапионыч
предположил, что он может вас заинтересовать, и прихватила с собой последнюю
тетрадь, неоконченную. — Софья протянула Василию пожелтевшую тетрадку.
— Вы позволите мне пока оставить ее у себя? — попросил Дубов. --
Знаете, доктор прав — иногда установить истину помогают совсем неожиданные
предметы и обстоятельства. — Детектив бережно отправил тетрадку в стол.
— Василий Николаевич, так вы согласны взяться за мое дело? — еще раз
настойчиво спросила Кассирова.
— Я должен подумать, — вздохнул сыщик. — Прямо и не знаю, с какого
бока приняться — зацепок слишком уж мало. Разве что этот посредник...
— Завтра я с ним встречаюсь, — вдруг заявила Кассирова.
— Вот как? — насторожилился детектив. — Где и когда?
— В полдень, в кафе "Кислоярочка".
Василий задумался:
— Конечно, я мог бы туда придти, но вряд ли из этого получится что-то
путное — возможно, он меня знает в лицо. И если ваш посредник в сговоре с
"бизнесменом", то они наверняка тут же "залягут на дно". Впрочем, возможны
любые варианты. Знаете, госпожа Кассирова, сегодня я все обдумаю и завтра
вам позвоню.
— Буду ждать! — Обрадованная Кассирова подхватила сумочку и стала
пробираться к двери. — Надеюсь на вашу помощь. До свидания, Василий
Николаич. До свидания, доктор.
— Надеюсь, до скорого, — кивнул Василий. Серапионыч вскочил со стула
и галантно поклонился, приподняв воображаемую шляпу.
Когда дверь за посетительницей закрылась, Василий Николаевич неспеша
встал из-за стола и подошел к другой двери, ведущей в небольшую комнатку при
сыскной конторе, которую он именовал "девичьей". На сей раз она полностью
оправдала свое название, так как дверь, стоявшая в течение визита Софьи
Кассировой чуть приоткрытой, отворилась шире, и кабинете появилась молодая
женщина.
— Вот так сюрприз, — пробормотал доктор.
— Владлен Серапионыч, позвольте вам представить мою новую помощницу
Надежду Чаликову, — довольный произведенным эффектом, сказал Дубов.
— А, здравствуйте, Наденька, — приветливо раскланялся Серапионыч,
будто был знаком в нею по меньшей мере сто лет. — А я вас именно такою и
представлял. Василий Николаич про вас мне все уши прожужжал...
— А вы, стало быть, и есть тот доктор Серапионыч, о котором я
наслышалась столько всякой жути, — рассмеялась Надя.
Доктор хотел было возразить, что слухи о его "жути" сильно
преувеличены, но Василий сразу приступил к делу:
— Надя, вы слышали наш разговор с госпожой Кассировой от начала до
конца. Что вы со своей стороны могли бы сказать по этому делу?
— По делу пока ничего, — призналась Чаликова, — но собственно
госпожа Кассирова показалось мне дамой весьма неискренней и даже более того
— элементарно корыстолюбивой.
— Это ваша журналистская интуиция? — спросил Дубов, удерживая
Серапионыча, который уже собирался броситься в бой на защиту своей
пациентки.
— Не только, — чуть подумав, ответила Надя. — Ясно видно, что она
что-то скрывает, или, скажем так, недоговаривает. Она пришла к вам за
помощью, а вам приходилось чуть не клещами вытаскивать у нее слово за
словом. И потом, торговать личной перепиской собственной прабабушки!
По-моему, это уж просто верх бесстыдства.
— Но ведь она же продала не все письма, — не выдержал доктор. — Две
штуки оставила.
— Думаю, что больше, — не задумываясь заявила Надя. — И поверьте
мне, отнюдь не как семейную реликвию. Если об этих десяти узнает
общественность и в печати поднимется шумиха — как же, обнаружили доселе
неизвестные автографы Тургенева! — то за каждый новый материал Кассирова
уже будет получать все больше, в зависимости от степени сенсации. А кончатся
письма, так и бабушкины дневники в ход пойдут.
— Вы, сударыня, просто предубеждены к госпоже Кассировой, — с обидой
произнес Серапионыч. — А ведь она поэтесса, и деньги ей нужны для издания
своих произведений.
— Судя по ее крокодильским стишкам, госпожа Кассирова такая же
поэтесса, как я — космонавт, — парировала Надежда. — И если этим она
собирается потчевать читателей...
— Вы ничего не понимаете в поэзии! — выкрикнул Серапионыч. Тут уж
Василий, почувствовав, что дискуссия вот-вот сойдет с рельсов
конструктивности, решил вмешаться:
— Наденька, да вы не обижайтесь на доктора — он всегда так: хоть и
понимает, что не прав, но продолжает спорить из упрямства.
Серапионыч с мнимо уязвленным видом замолк, а Надя продолжала:
— Да я и не обижаюсь. В конце концов, может быть, доктор и прав — я
действительно не ахти какой знаток поэзии. Но меня несколько смутила форма
сделки. Казалось бы, не все ли равно, от кого получить деньги — от
покупателя или от посредника? И я понимаю, почему Кассирова так настаивала
на личной встрече с "бизнесменом". Она надеялась, получив сто тысяч
наличными, каким-то образом "кинуть" посредника: или вообще не отдавать его
десять процентов, или отдать только часть.
— Нельзя так дурно думать о людях, Наденька, — укоризненно покачал
головой доктор. — Василий Николаич, скажите хоть вы свое веское слово!
— Знаете, Надя, мне ваши выводы кажутся все-таки несколько поспешными,
— раздумчиво сказал Дубов, — хотя в некотором резоне им не откажешь.
— Во всяком случае, на вашем месте помогать Кассировой я бы не стала,
— резюмировала Надя.
— М-да, пожалуй, — вздохнул детектив, — но дело, к сожалению, не в
одной Кассировой. На свободе опасный мошенник, который не только обманывает
людей, но и дискредитирует честных бизнесменов, которых все-таки
большинство.
При этих словах Серапионыч, не выдержав, громко фыркнул.
— Поэтому, Наденька, я прошу вашей помощи, — строго глянув на
доктора, продолжал Дубов, — и не столько госпоже Кассировой, сколько мне. А
точнее, делу справедливости.
— И что от меня требуется? — глаза журналистки загорелись.
— Как вы слышали, завтра в полдень наша к...
