Ромен Звягельский. Виктория
страница №10
...ены. Ее ладонь дрожала от слабости и вскоре упала наколено. Валя была все так же подавлена и заторможена, но Вика чувствовала,
что Валя не осуждает ее.
- Ничего, Лялечка, мы еще покажем этим фрицам, они нас еще будут
помнить. За Лельку, за всех. Наши отцы их знаешь как гнать будут! Аж, до
самой Африки. Ты только очнись, Валечка, очнись! Не пугай меня! А то я
зареву сейчас, Валя! А мне нельзя! Меня человек ждет! Он хороший, Валя! Он -
светлый!
Жака нельзя было найти в этой толпе. Нет, совершенно невозможно. В
августе темнело поздно, но и при свете дня в такой неразберихе и толкотне
нельзя подойти к проволоке, нельзя найти друг друга.
- Виктория!
Все подняли головы и взглянули в небо!
- Виктория! Это я, Жак! - и он посвистел.
Лишь по свисту она выискала его спокойные глаза. Они пошли вдоль спин
своих солагерников, не отрываясь друг от друга сердцами, пока не обнаружили
пустое пространство у столба.
- Здра-а-атвуй, - сказал он по-русски и смутился, - Виктория!
Она поразилась тому, что это была она, и она разговаривала с человеком,
роднее которого не было на свете, и одновременно более далекого, чужого и
непонятного, невероятного - тоже не было, он не мог вот так вот просто войти
в ее жизнь, он вообще не мог оказаться в соседнем лагере и жить здесь,
поблизости от нее все это время, которое она упустила! Не могло быть, чтобы
так внезапно открылась ей тайна любви, о которой она еще ничего не знала,
которая поглотила ее полностью, давая силы выжить, и цель - для чего выжить.
- Ты - мой человек! - произнесла она, радуясь тому, что может говорить
по-русски все, что хочет, не волнуясь, что он поймет.
Ведь главное для нее сейчас было - отдать всю свою нежность этому
грустному улыбчивому молодому мужчине, который любит смотреть исподлобья и
держать руки в брюках, который курит самые замечательные, самые лучшие в
мире самокрутки и так уверенно курлыкает что-то в ответ по-бельгийски, или
по-голубиному, или на языке любви?.. Она не знала, но больше не боялась
ничего на свете, даже жизни!
Якоб в неволе
"Милый Жак, сыночек, - писала Барбара Смейтс в своем первом письме, -
Пишу тебе, и сердце мое сжимается от постоянной тоски, зачем тебя нет с
нами. Папа вернулся, Жак. Он измучен и очень болен, но врач, муж Полетт,
Денис, говорит, что внутренних повреждений нет, папа быстро пойдет на
поправку. Элиза работает в аптеке, ей неплохо платят, но этого хватает
только на оплату квартиры и угольные брикеты. Отец стал совсем замкнутым,
мне целыми днями приходится молчать и скоро я разучусь говорить совсем.
Когда ты ушел, Элиз ходила на остановку. На ее глазах пришел транспорт
- ты понимаешь - и девушку увезли. После Катарина сказала, что и ее возили.
Там она узнала, что наша милая девушка во всем призналась, и ее отправили
далеко, и теперь она уже, наверное, в мире ином. Крепись, сыночек, она
сделала для тебя все, что могла, теперь ты можешь свободно возвращаться на
родину, тебе нечего бояться. Мы все ждем тебя, особенно твоя мама, которая
любит тебя больше всего на свете. Сердце мое разрывается в разлуке с тобой.
Возвращайся, мой ненаглядный мальчик, дай прижать мне тебя к своей
истерзанной груди, жизнь моя."
Жак находился в лагере под Торгау три года. Целый год рабочим из
Бельгии морочили голову в переселенческих лагерях, в лагерях
распределительных, пока не остались они совсем без документов и без еды, и
теперь от них требовали отработать в счет великой Германии и еду, и дорогу в
оба конца, и одежду, и ночлег, и собственно, отдать все долги за подвиг
нацистской армии "освободившей" мальнькую пугливую страну Бельгию от
большевизма.
За три года, начиная с мая сорокового, фашистская Германия вывезла из
этой маленькой страны около трехсот тысяч молодых крепких парней, весь
генетический фонд Бельгии на каторжные работы в нацистских лагерях трудового
перевоспитания.
Ему было нескучно жить. Бельгийским и французским рабочим, жившим в
лагере, разрешалось свободно перемещаться по территории, покупать на
небольшую зарплату себе сигареты и еду, им привозили фильмы, но они также не
могли ослушаться надзирателя, не могли выйти из строя по дороге на заводы,
не могли выходить за ворота лагеря.
Одним из развлечений в лагере были походы к парикмахеру Якобу.
Случалось ему стричь и обитаемые кудри: в самом начале в лагерь завезли
вшей.
Якоб плыл по течению и все еще не мог понять в какую сторону его несет,
а в какой стороне берег. Он только начинал догадываться о том, что грязный
селевой поток, в который он попал - был злом. Он старался не думать о том,
как варварски его обманули, зазвав на работу в Германию, посулив горы злата
и райскую жизнь. Если таким был немецкий рай, то почему в нем удерживали
насильно за колючей проволокой, неужели это точное подобие небесного рая? и
почему тогда так горько плакал тот ангел, которого Жак увидел в "соседнем
раю"?
- Вот, Валя, посмотри, - Вика протянула маленький листочек, на котором
был нарисован портрет, - Возьми себе на память.
Валя опасливо поглядела по сторонам и свесила ноги с полки.
- Это же Лена моя!
Она бережно взяла портретик.
- Похоже? Я стащила у Розы целый лист ватмана. Подвязала к себе в
туалете. Он теперь под матрацем, разглаживается. Хочешь, я и тебя нарисую?
Валя, не отрываясь от портрета, произнесла:
- Немного позже, потом... И этот портрет забери, сохрани. Ни к чему мне
он теперь. Пропадет.
- Хорошо, только ты вот что, ты можешь ради меня одну вещь сделать?
- Могу.
- Пойдем на площадку. Один только разочек сходим, ну пожалуйста. Там
Луи, он каждый вечер приходит.
- А твой?
- Жак? Жак очень хороший.
Вике казалось, что нельзя рассказывать про Жака. Ей хотелось защитить
его от обсуждений, от болтовни, даже от Вали. Что-то черное, засасывающее
было теперь в ней, как в колдунье, как в каждом убогом человеке.
- Я пойду, - вдруг сказала Валя и стала собираться вместе с Викой.
Это было так внезапно, что Вика была не готова. Она повела
пошатывающуюся девочку по аллее и первым делом нашла местечко у проволоки
для нее.
- Вот стой тут. Он всегда подходит к этому месту.
Сама же Вика побежала вдоль проволоки, торопливо ища глазами Жака.
Сегодня в центре проволочных ограждений было столпотворение. По краям
немного поменьше народу, но тоже не протиснуться. Вернее, протиснуться-то
можно было, но только тогда, когда с той стороны отыщется Жак.
И она услышала свист, мелодию она знала, это был Бетховен. У них в хате
до войны целыми днями работало радио, отец купил на седьмое ноября. Пятую
симфонию крутили часто. И вот знакомый мотив: ту-ту-ту-ту-у. Даже люди
приглушили голоса и смех. Жак наконец увидел ее и закричал, снова
останавливая толпу:
- Виктория!
Теперь они знали, что это - имя девушки! Но люди светлели лицами и
мурашки пробегали у них по спинам. С этим звонким словом "Виктория!" они
начинали вспоминать о том, что где-то есть свобода и победа спешит к ним на
крыльях самолетов и гусеницах танков.
"Виктория!" и загорались взгляды.
"Виктория!" и просыпалась вера!
Жак показал на правый фланг и они встретились там, где стояли и молча
смотрели друг на друга Валя и Луи. Даже слышно было, как птица в ветвях
чирикает, такая тишина стояла над их головами.
Когда Вика протиснулась к подруге, Валя безвольным потусторонним
взглядом вперилась в пространство, которое отделяло ее от Луи.
- Ну, вот и попрощались, - сказала она через минуту, развернулась и,
поняв, что не сможет спокойно выбраться - сзади поджимали девушки - она
вдруг с дикой ненавистью и злобой крикнула:
- Пустите!
- Жак! - прошептала Вика, - Я боюсь ее потерять.
Луи кричал вслед Вале ее имя, звал и просил помощи у Жака, но тот не
знал, чем он может утешить друга.
- Иди к ней, - он подбородком показал на уходящую девушку, - Приходи
завтра.
Завтра было воскресенье. Лагерь по воскресным дням затихал, с неба
спускалось больше свободы, девушки были почти полностью предоставлены сами
себе. Утром вернувшаяся из казарм Фаина сообщила, что Тоггард и начальник
лагеря отчалили на машине в совершенно идиотском виде - с удочками и в
баварских кепи с перьями сбоку.
Вика снова не спала всю ночь, но несмотря на это чувствовала прилив
сил. Она впервые испытывала подобное: все внутри ее горело, растекалось по
животу и груди жаркой лавой, не давало успокоиться. Она всю ночь терлась
щекой о тулуп, свернутый и заменяющий подушку, даже целовала его, повторяя
одно только имя, а потом еще сотни ласковых слов и обещаний.
То она представляла, как Жак ночью приходит к ней, обхитрив спящую
охрану, проходит по рядам, подходит к ее полке и целует ее, а она
просыпается и обвивает его шею руками, гладит ладонями его щеки, виски,
тормошит его короткие волосы, ловит его дыхание, то ей представлялось, как
она приводит его к себе в дом, говорит отцу - это мой муж, и треться щекой о
плечо Якоба. То вдруг ей видилось совсем невозможное: слетали все
ограждения, колючие проволоки плавились и каплями опадали в траву, а она
самая первая бежала по той стороне за бараками вдоль леса навстречу ему и
бросалась в его объятия, и тогда сотни прикосновений его теплых трепетных
губ покрывали ее лицо, волосы и руки.
И все эти ночные фантазии бередили кровь и возмущали дьяволов на небе,
приговоривших эти молодые души к вечному безбрачию и одиночеству.
К утру она успевала так стосковаться по Жаку, что не могла есть, даже
Татьяна заметила, что она похудела за неделю вдвое.
- Одна, как самнамбула, ни живет, ни умирает: между небом и землей.
Другая тает на глазах, как свечка.
- А ты, Таня, добрая. Только, - Вика подбирала слово, - Только грубая
очень.
- Так выжить легче, Москва слезам не верит.
- Я все боюсь спросить, как это тебя из Москвы-то в лагерь забрали,
неужто были все же немцы в Москве?
- Типун тебе на язык, - рослая Татьяна встала меж рядов и положила
локти на полку Вики, - в Малоярославце я была у сестер. У меня там пять
сестер жило. Я самая младшая. Последыш. Меня мать родила уж после климакса.
Так что я, можно сказать, чудо природы. Вот. Там у нас лес. Трава такая есть
борщевик. Можно умереть, какая опасная. А перед войной она вообще озверела,
эта трава. Когда вырастает выше головы, так еще ничего, а когда растет
маленькая, так ожгешься - беги в сторону кладбища.
- Зачем?
- Помирать. Главное, не сразу, подлюка, проявляется. Обождет, потом
гореть все тело начинает. Я к матери пробиралась уже перед самыми немцами.
Там бои были жуткие, церковь разбомбили, дом Циолковского, слава Богу,
остался кое-как. Прямо по улице бомбы скакали. А у нас там дорога старинная,
в конце деревни. Сама Елизавета ее строила. Я там борщевика и насобирала.
Все руки сожгла. Да и сунула по глупости в матрац немчику, который в доме
жил. Дом у нас богатый - бывший постоялый двор: там человек двадцать
расположилось, морды отожратые. Так самое-то что интересное: мать старших
сестер эвакуировала, уехали они. А я тут как тут подставилась. Вот после
того, как офицерик их по двору полдня с голой жопой побегал, мать
расстреляли, а меня отправили по этапу, в это чудесное гнездышко. Вставай
давай. И Валюху свою поднимай. Будем живы не помрем.
Странное ощущение было у Вики с самого утра. Словно притупились в ней
все чувства, все звуки, все бурление крови. Все внутри ее замерло, как
замирает природа перед ливнем, придавленная тучами. Застывают ветки,
безмолвствуют птицы. Так и Викина душа ждала непременно сегодня полного и
безповоротного освобождения!
Да, да. Она шла к Жаку в полной уверенности, что сегодня что-то
произойдет, что она наконец дотронется до него, до его холодных нежных
пальцев. И такой будет свобода!
"Та-та-та-та-аа". Свист позвал ее, и она вдург увидела, как девушки
освобождают для нее место, маленький проход к проволоке.
- Здравствуй, Жак!
- Гутен морген, Виктория!.. Я учу немецкий, у меня есть учитель, -
произнес он с большим трудом, - Нет учителя русского. Ты учи меня.
- Гут. Что ты выучил? - спросила Вика.
- Алес гут?
- Гут. Еще.
- Ви альт бист ду?
- Сколько мне лет? Мне девятнадцать лет, - она стала показывать на
пальцах.
- Дай бест! - произнес он, и у Вики подпрыгнуло сердце. - Я приглашаю
тебя на день рождения!
Вика удивилась, но спросила:
- Когда?
- В следующее воскресенье! Здесь. Будут мои друзья и ты. Ты придешь?
- Я приду, Жак! Это ты хорошо придумал! Солнце мое замечательное!
Ласка и нежность переполняли ее, но глухим затвором стоял в горле ком.
Чуда не происходило. Неопровержимой истиной проявлялась в ее сознании
безысходность, обреченность бития, и она не понимала, почему Жак, в глазах
которого она видела все те же чувства, что переполняли и ее душу, почему он
не сопротивляется, не борется, не защищает ее, Вику, и ее любовь. Он был
смиренен и покоен, оковы не спадали, проволока не плавилась и не исчезала.
"Неужели это и сегодня закончится ничем? - думала она, - И я снова буду
крутиться волчком на нарах и выть от невозможности счастья? Очень изощреная
пытка! Браво, господа гитлеры и геббельсы, и прочие гимморои. Вы просчитали
все верно. Никто еще не додумывался пытать людей их же собственной
молодостью и любовью. Я-то, дура, никак не могла понять, за что такой
подарок узникам - свободно общаться с парнями, мало ли чего. А они, небось,
в кустах сидят и наблюдают, как мы тут из кожи лезем. Ведь мы никогда не
достигнем друг друга, Жак, милый Жак. Неужели ты не понимаешь этого!"
И словно ком с горы, накатилась на Вику ярость и протест, она
затряслась всем телом и прижалась к проволоке. В лицо впились острия
закрученных гвоздей.
- Да кто же придумал эту пытку! - выкрикнула она, - Я не могу так! Ведь
они не дадут нам дотронуться друг до друга, это невозможно!
Она просунула руки между натянутыми проводами, крича Жаку:
- Я хочу к тебе! Забери меня отсюда! Забери меня!
- Виктория, - Жак протягивал к ней навстречу свои руки и шептал что-то
по-фламандски.
- Фридрих, куда ты смотришь! - крикнул часовой с вышки и, увидев, что
Фридрих, прогуливающийся по разделительной полосе между двумя лагерями -
женским и мужским - с овчаркой по имени Магда, не слышит его, пустил
автоматную очередь, расстреляв воздух.
Поздравление от Вали
- А теперь объясни, цыпленочек, что это ты делала там, на площадке? Кто
там у тебя? Ну, хорошо, можешь не говорить, у всех у нас гормоны! Но ты
видишь, что я спас тебе жизнь. Ты не пойдешь в карцер, не получишь кнута, -
говорил Тоггард, положив Вику на траву возле барака. - Если тебе сегодня так
худо, я предлагаю тебе отдохнуть, но уж завтра - завтра у меня мальчишник.
Правда, там будут еще и друзья, вот кстати, подполковник Бродзен, ты его
видела. Кобель еще тот. Так что выбирай. Будешь отдыхать сегодня,
цыпленочек? Ну, отдыхай. А завтра после работы я пришлю за тобой симпатягу
Хофке. Повеселимся. Да смотри, вымойся хорошенько.
С этими словами он ушел. Валя нашла Вику заполночь, когда до нее дошло,
что Вики нет в бараке. Валя не спала уже несколько недель подряд, не моргая
глазела в темноту. У нее выпало несколько зубов, и все больше и больше она
становилась похожа на старушку с опухшим зеленоватого цвета лицом и
обвислыми морщинами под глазами.
Вика тихо спала на холодной траве и никто не замечал ее в темном углу
со стороны аллеи.
- А у меня, Лялечка, сразу два приглашения сразу на два праздника: на
день рождения Жака в воскресенье, и на мальчишник Тоггарда - завтра. Я стала
популярной личностью, просто-таки нарасхват. Только, боюсь, до воскресенья я
уже не доживу, - она помолчала и добавила, - и до завтра тоже.
- Не дури. Это можно решить по-другому, - сказала Валя непривычно
твердым тоном, - Я знаю, что надо делать.
Вика посмотрела на Луну в белесом небе, висящую над лагерем Жака, над
возвышающимся в той стороне темным лесом, и послушно пошла в барак. Она и
сама вспомнила о том, что был еще один шанс уберечь себя для непредвидящейся
в этой жизни, но все-таки единственно возможной близости с тем человеком,
которому она столько раз отдавалась в своих снах, для любви. И этим шансом
была - Роза.
На заводе она выискивала подходящий момент для того, чтобы заговорить с
ней. Валя заметила это.
- Вичка, ты к ней пойдешь? Ну, и дура. Прогонит она тебя. Только хуже
сделаешь.
- Попробовать надо.
И она попыталась. В большом светлом зале лаборатории все копошились за
своими зелеными пластиковыми столами, за прозрачной стеной она увидела Валю,
когда подходила к дамочке. Сегодня Роза была особенно ярка, белые волосы,
красно-белое, с черными вставками платье виднелось из-под белого халата.
- Фроляйн Роза, - проговорила Вика, - фельдфебель Тоггард говорил мне,
что у вас завтра свадьба. Поздравляю вас.
Немка расплылась в удивленной улыбке, она не ожидала, что девушкам из
России присущи хоть какие-то манеры.
- Спасибо, малышка. Твои плакаты уже висят в прихожей. Завтра я иду под
венец, - пока она говорила, по лицу ее пробежал ветерок сомнения, - Но зачем
он тебе говорил об этом. Почему тебе?
- У него сегодня собрание друзей... - загадочно и спокойно говорила
Вика, - Я приглашена ... правда, под угрозой смерти.
Роза медленно облизала губы, раздумывая, что делать дальше. Но где-то в
старой книжке о правилах этикета она читала, что со слугами нельзя обсуждать
подобные проблемы, это помогло найти нужные слова.
- Хорошо, я поговорю с господином Тоггардом, а теперь иди, работай.
Подожди! - окрикнула она уходящую Вику и широко раскрыла ящик стола, -
Возьми. Я принесла тебе свой детский альбом. Дарю.
Вика проиграла. Так она думала, удаляясь от стола Розы, заворачивая за
угол и подходя к туалету. Теперь Тоггард убьет ее.
Валя догнала ее и, запыхавшись, быстро сказала:
- Она беседует с Тоггардом, уф. Ты мне только скажи, что?
- Сказала, сама с ним разберется.
- Только ты отошла, он тут как тут.
Резкий окрик раздался за спиной. Это был голос Тоггарда, он звал Вику.
Через полчаса Вика грелась у большой, но все же не такой большой печи,
в горячем цехе. Белая лава булькала в отверстом проеме, периодически вытекая
в длинную, идущую по всему залу, лунку. Вику заставили счищать лопатой капли
металла с пола, прямо возле печи. Тоггард не орал на нее, всего лишь
отхлестал по щекам.
- Ты забываешься. Ты - гнида. Ты - падаль. И я сотру тебя с лица земли.
После работы - увидимся. Еще раз подойдешь к фроляйн, ноги выдерну.
Он отправил ее в цех горячей обработки металла, где работали только
мужчины. Там стоял такой вал звуков, что у Вики тут же заложило уши, она
раскалилась, как сама эта печь и ей показалось, что больше нет за ее спиной
ни дня, ни солнечного света, ни людей, ни завода. Только этот плывущий
плазменный воздух и рыжий, с белыми подпалинами, огонь в печи.
Через двадцать минут работы по цеху забегали люди, ее отозвали и увели
к остальным, в цех обработки и окраски цилиндров. Вика схватила свой альбом
с подоконника и с нетерпением пошла за конвоиром. Девушки говорили о
каком-то жутком взрыве в химлаборатории, о том, что есть жертвы и может быть
даже завалены выходы. Из проема, ведущего в общий проход валил то ли дым, то
ли наполненный пылью воздух.
Но через пятнадцать минут их вывели на улицу и повели в лагерь без
обеда. Часть девушек зачем-то оставили на заводе. Вика увидела их мельком,
проходя помещение столовой, только высокую Татьяну успела она разглядеть. Их
сбили в плотный кружок и окружили со всех сторон автоматчиками. В страшной
суете и неразберихе, остальную колонну вывели и построили на территории за
решеткой.
Вика думала о бомбежке и, позабыв обо всем на свете, радовалась, что
наконец-то они попали в это адское варево хоть одной бомбочкой, наконец-то.
Под вечер в гудящий, как улей, барак привели Татьяну и других девушек,
которые работали в химлаборатории. Вика встречала их у входа и набросившись
на них, стала высматривать Валю.
Их допрашивали пять часов. Привезли обратно на грузовике. Многие
девушки были окровавлены. Разодранные робы они держали руками. Ссадина
блестела недавно запекшейся кровью на лбу Тани.
- Татьяна! Таня! А Валя-то где?
Татьяна не обернулась, прошла к себе. Вика догнала ее:
- Ты же знаешь, что ее нельзя было с ними оставлять. Где она?
- Нету твоей Вали. И их - тех, с кем нельзя оставлять - Тоггарда твоего
- нету больше. Ха-ха-ха! Так что не беспокойся.
- Да что ты такое говоришь, Таня!
Вика чуть было не топнула ногой, ей хотелось приказать Татьяне встать,
пойти и привести Валю! Да что же это за безалаберность. Вика побежала на
улицу, но перед бараком стоял Хофке и сделал ей знак:
- Назад! Запрещено выходить!
Она застала Таню на том же месте, в проходе. Фая, работавшая днем в
столовой или убирающая казармы, сидела перед ней на своей койке.
- Она подошла ко мне перед взрывом, - сказала Таня вставшей перед ней
Викой, - У нее в руках была коробочка. "Свадебный подарок, - говорит, -
Пойду преподнесу". Она вынула из кармана спички и потрясла ими. Говорю, мол,
брось, нам нельзя! А она смеется. Это для подарка, а то не получится. И
опять смеется.
- Смеется! Я забыла, как она смеется, - произнесла Вика расстеряно.
- И пошла вперед. А там как раз приемщица с Тоггардом ругались о
чем-то. У нее слева от стола дверь открыта в кладовую. Валька подошла к ним,
они на нее ноль внимания. Ругаются. Только так - одними взглядами ругаются.
А Валя им - позвольте от всей души поблагодарить и поздр... Я тут что-то
неладное почуяла, да подальше отошла, на лестницу у туалета. Не успела
отойти, как взрыв и волна такая, что меня лбом о стенку припечатало. А от
Тоггарда наша Валюша оставила рожки да ножки.
- А Роза? Ну, приемщица, Роза? - стремительно спросила Вика.
- Печальной розы аромат, тенистый наполняет сад... - запела Татьяна,
потом сорвалась на резкий, грубый смех, и Вика со всего маха ударила ее по
щеке и бросилась к ней в объятья.
Только тогда Татьяна пришла в себя и зарыдала безудержно, уткнувшись в
плечо Вики.
Так погибла Валя.
День рождения любви
И снова Вика шла по длинной, прямой стреле, заканчивающейся
наконечником площадки, снова издалека высматривала своего Жака, измученная
изоляцией от человеческого сочувствия и тяжестью новой утраты. Она не
замечала, как люди из соседних бараков расступаются перед ней, дают ей
дорогу и провожают ее взглядом.
- Виктория идет! - шикали они друг другу и освобождали ей путь.
Вика подошла к частоколу из худых женских спин, навалившихся друг на
друга и тут же услышала свист. На этот раз свист был таким нетерпеливым,
ускоренным, что Вика поняла, как Жак соскучился и взволнован ее долгим
отсутствием. Их не выпускали из бараков целую неделю, и Вика беспокоилась,
как бы арест не растянулся и на воскресенье, ведь в этот день родился ее
Жак. Она теперь томилась от долгого пребывания в бараке и даже не
представляла себе, как она раньше могла усидеть в нем больше часа. Нары
впереди и позади нее зияли пустотой, и Вике еще сильней хотелось спрыгнуть
вниз и побежать на площадку, но дверь барака после шести охраняли часовые.
Вика рисовала, потом спускалась к Татьяне, спрашивала, видела ли та
Сталина, была ли на Красной площади и чем занималась на кондитерской
фабрике. Слушая Таню, она фантазировала и улетала в своих фантазиях в
Москву, в Ростов, в степь...
Вдруг она увидела, что девушки расступились перед ней и с той стороны
тоже образовался коридор - Жака пропускали его товарищи. До слуха ее снова
долетело ее имя.
- Виктория!
- Жак! С днем рождения тебя! Жак!
Она близко близко подошла к проволоке, встала на кочку и так стала еще
немного ближе к нему.
- Поздравляю! Желаю тебе либерте! И еще счастья и здоровья!
Она отступила на шаг и полезла под кофточку, а Жак с удивлением и
широкой ошалелой улыбкой следил за ней, потирая пальцем подбородок и не
зная, отворачиваться ли ему. С обоих сторон их уже обступали люди, но все
они краешками глаз следили за этой, ставшей уже известной здесь парочкой.
Вика достала белый лист бумаги и долго боялась перевернуть его рисунком
к Жаку.
- Что это? - спросил заинтригованно Жак, - Покажи!
- Это подарок, - проговорила Вика, и пока собиралась еще что-то
объяснить, руки ее сами перевернули рисунок и подняли его над всеми.
Так замолкает публика в театре, когда заканчивается гениальное действо.
Набрав в грудь воздуха, французы - и только теперь Вика заметила своих
знакомых - взорвались криками, показавшимися сперва Вике слишком буйными,
чтобы быть криками одобрения, но французы, выбрасывая вверх свои кулаки и
морщась от восторга кричали "Браво, мадемуазель! Браво! Белле!" Этот
переполох обратил на себя внимание и девушек и они стали заглядывать в
рисунок и искать глазами того, кто был нарисован.
- Это же вон тот парень, впереди стоит! - не смущаясь, громко обсуждали
они, - В рубашке, длинный.
Жак наконец-то преодолел сильный спазм в носу и глазах, провел всей
ладонью по губам и вцепился в колючую проволоку, сотрясая ее, натягивая на
себя:
- Их либе дих! - крикнул он ей, и все кругом замерли, как по мановению
волшебства. Жак повторил по-фламандски, - Я люблю тебя! Не плачь! Почему ты
плачешь, родная девочка? Вытри слезы! Мы будем вместе, сколько бы страданий
не пришлось пройти и пережить! Поэтому не плачь сейчас, я не могу видеть
твои слезы!
Вика плакала и смеялась, она старалась улыбаться и задыхалась
рыданиями, не умея себя сдержать.
- Ты моя награда, ты моя отрада и счастье мое! - шептала она, - Я не
плачу, я не буду плакать, я люблю тебя, жизнь моя!
Они не видели, как по лицам женщин текли слезы восторга и преклонения
перед великим чудом любви, побеждающим все мытарства и все зло, срывающим
оковы и возвышающимся над любыми, воздвигаемыми фашизмом стенами. Французы и
бельгийцы, Лион и Мишель, кучерявый Луи, не осиливший свои слезы, наблюдали
этих двух влюбленных, двигали желваками и сжимали кулаки, понимая весь
трагизм и все величие двух этих юных душ, объяснившихся в любви перед всем
миром на языке врага.
Жак не чувствовал, как гвозди проткнули его ладони, только ночью
прорезалась боль, и кровь из ран залила постель.
Да, она любила его. И это была настоящая любовь, хотя ей никто и не
объяснял какие есть мерила и эталоны. Просто всем своим женским чутьем она
понимала, что этот человек дан ей свыше и только он может быть с нею рядом,
если вообще когда нибудь она получит свободу. И она готовилась к этому. Она
уже утвердилась в мысли, что Жак - ее судьба, ее забота, ее печаль и
радость, что это не просто человек, которого она хочет целовать, обнимать,
просто хотя бы видеть, а это еще другая вселенная, которую ей подарили, это
родной, но другой, отличный от нее человек со своею судьбой, своим
характером, которого она помимо ласки и нежности должна будет одарять каждой
секундой своей жизни. Она спрашивала себя, смогла бы она отдать за него
жизнь, руку, ногу, принести ради него в жертву самою себя, и, прислушавшись
к себе, отвечала - да, смогла бы. Она стала заботиться о нем, а он о ней,
Жак выучил много немецких слов, а Вика добавила к своему немецкому еще
немного французского и даже фламандского, которому так смешно учил ее Жак.
Портрет она хранила у себя под матрацем, а утром, доставала его и
здоровалась с Жаком, гладила его пальчиками по щеке и улыбалась ему. Она с
великой радостью проживала каждый день и не думала больше о заточении и
невозможности счастья. Она была счастлива! Оставалось только терпеливо
выжидать, когда фашизм сожрет сам себя, а советские и союзные войска не
загасят это адское нацистское варево.
Наступил сорок пятый год. Девушкам разрешили иметь мелкие деньги, а
значит и зарабатывать их, выполняя просьбы работников завода, разрешили
совершать мелкие покупки, и Вика, рисуя небольшие рождественские и
пасхальные открытки, получала монеты, на которые могла себе позволить купить
в столовой завода хлеб.
Пасху немцы отмечали тихо. Девушек не погнали на завод, но такого
веселья, как в прошлом году, не наблюдалось и в казармах. Зато веселились
французы и бельгийцы, у которых, оказывается, праздник этот был очень
важным, не менее уважаемым, чем Рождество. Жак пытался рассказать Вике
что-то из Евангельской истории, но недостаточно знал для этого немецкий.
Кроме того, Воскресение Господне, явилось для бюргеров городка Торгау
сошествием с небес целой армады самолетов, похожих с земли на небольшие
черные кресты, которые ставили при отступлении немцы на могилах своих
солдат. Это было неприятное зрелище, настолько неприятное, Франц Поппер,
обедавший с семьей в своей городской квартире, поперхнулся пасхальным
пирогом, услышав этот нарастающий небесный гул.
- Они нас поработят? - спросила дочь, выбросив в воздух пару капелек
слюны из-за металлической пластины на зубах, когда самолеты пролетели, -
Скоро?
- Не сегодня - завтра, - буркнул штандартенфюрер, - Не суйся не в свое
дело. Тем более, что это не русские, ты что, не знаешь, что там - Англия.
- Что ты собираешься делать, Франц? - обеспокоенно спросила жена, - Ты
о нас подумал?
- И эта туда же? Да вам-то чего боятся? Как жили, так и... Слышал бы
меня фюрер! Один такой разговор - расстрел. И я сам...
Он еще хотел сказать, что сам бы расстрелял любого солдата, услышав
такие речи, но в дверь постучали.
- Штандартефюрер! Срочное сообщение!
Поппер взял бумагу и отошел в глубь холла, читая.
- Подождите меня, - обеспокоенно сказал Поппер и закрыл за водителем
дверь, - Эмма, кажется, началось. Ты давай ... жди меня...
Он оглядел комнату, поцеловал дочь в маленький выпукулый лоб и ушел.
Эмма Поппер начала вытаскивать из гардероба и с антресолей давно
собранные чемоданы, проговаривая себе под нос:
- Как же, сидим и ждем, когда ты о нас вспомнишь. Придут русские, им
объяснять будем, что мы тут ждем папочку, который достреливает ваших цыплят
в своем "Птичьем гнезде".
Франца Поппера вызвали к коменданту Торгау на совещание. Оттуда он не
поехал ни в лагерь, ни домой. Вместе с другими офицерами, его назначили
сопровождать документацию и боеприпасы в направлении Берлина, без права
попрощаться с родными. Да он и не вспомнил о том, что у него есть родные.
В тот день они тоже побоялись подойти к воротам лагеря. Прямо перед
ними, там, где заканчивался бордюрный камень, обрамляющий площадь перед
административным зданием, виднелись в земле небольшие черные кружки,
отсвечивающие на солнце.
Кто-то первым принес весть о том, что лагерь заминирован и девушки даже
выйти из барака боялись, не то, что пойти на площадку.
Вика тоже боялась. Татьяна была одной из тех смельчаков, которые
приносили им странные ни на что не похожие вести.
- Никого! Вышки пустые, в соседнем лагере - тишина, может, их увели там
всех, но наши-то где?
- Кто?
- Ну, эти - Хофке, охрана на вышках, вообще - все? Фай, ты не знаешь?
Фаина не знала, как не знал никто из них, что вот уже четвертые сутки
идут бои с той стороны Торгау, и не просто взрывы бухали за семью горами и
семью лесами, а это самая реальная Советская армия прорывалась с боями к
Эльбе, вытесяняя противника к линии второго фронта.
Четверо суток не прекращались далекие бомбежки, взрывы и близкие трели
автоматов. Казалось, что где-то на ферме Ротвиль идет перестрелка, но
высыпать на территорию лагеря и сунуться под перекрестный огонь никому не
приходило в голову. Они не знали куда идти и как это делать без команды! Они
просыпались в пять часов утра и умывались, потом кто-то шел в столовую, а
кто-то и того боялся делать, подавленно всматриваясь в лесные заросли за
оградой: им казалось, что кто-то смотрит оттуда на них исследовательским
ненавидящим взглядом, ждет, когда они совершат свою первую ошибку, чтобы
растерзать их, придумав им самое жестокое наказание, самую жестокую смерть.
Потом они сидели на нарах и молча слушали ухание орудий, лай минометов
и рев танков. Иногда наступала тишина, и девушки прислушивались, не
возвращаются ли их хозяева.
Марта Ауфенштарг отправила ночную сиделку из комнаты и та не знала,
куда ей податься. Молоденькая девушка не поняла, как надолго ей разрешено
отлучится, но переспрашивать не решилась: у фрау Марты был вид умалишенной.
Как только сиделка вышла, ребенок сморщил личико и заскрипел:
совершенно осознанная обида читалась на этом крохотном личике.
- Что ты? Что ты плачешь? - говорила Марта, - Тебе-то что плакать?
Пойдем к папе, он отхлопает тебя по попке!
Марта наклонилась к детской кроватке и подняла младенца вместе с
пеленками, одеялом и простынкой.
- Пойдем, папа нас зовет к себе.
Марта прошла по пустому вестибюлю - никого уже не было в хозяйской
части дома - заскрипели ступеньки наверх под ее ногами.
- Осторожненько, - говорила она сама себе, оступаясь и путаясь в
свисавшей детской простынке.
Сиделка, которую наняли караулить детей по ночам, слышала из кухни, как
Марта попросила у мужа разрешения войти в его кабинет.
Молодой Герберт Ауфенштарг, увидев жену, бросился расставлять стулья и
узкую, обитую кожей, скамейку, согнав с нее троих детей. Страший - Клаус -
был уже взрослым мальчиком, ему иполнилось шесть лет. Он бросился помогать
отцу. Марта внесла ребенка и положила на диван, рядом с думкой. Потом она
оглянулась на то, что там делает Герберт, и, взяв думку в руки, села на то
место, где она лежала, едва не придавив голову младенца. Холодно отодвинув
сына от себя, она отогнала младшую девочку от дивана и снова стала вертеть в
руке думочку, пока муж не повелел детям сесть на скамью.
- Зачем все это? - спросил Клаус, тряхнув соломенной челкой.
- Мы с мамой уезжаем, нам надо с вами проститься. Завтра мы уже не
увидимся. Ты отпустила слуг?
- Еще вечером, сразу после ужина.
- А мы? - перебил Клаус.
- А вам надлежит... - он не смог продолжить фразу.
- Зачем все это, - повторила Марта вопрос сына.
Герберт взорвался криком, впервые в жизни:
- Ты думаешь я знаю, что надо делать, когда... когда... уезжаешь?
Младенец заорал немощным, визгливым криком, открывая рот и выворачивая
свои тонюсенькие слюнявые губки.
Герберт поцеловал детей и сам повел их в спальни, распологавшиеся в
правом крыле второго этажа.
Марта осталась в кабинете, оцепенелая после вопля мужа. Все звенело в
ушах ее, она держала в коготках думочку, словно прикрываясь ею от чего-то,
потом медленно, не глядя, положила ее рядом с собой, и крик младенца
захлебнулся.
Воля Господа
Так прошло трое суток.
Однажды в середине дня они услышали шум подъезжающей машины. К воротам
лагеря подъехал большой черный "Студебеккер", и Татьяна, заметившая его
первой, ворвалась в барак с криком: "Вернулись".
Девушки не сдвинулись с места. Они приплавились к своим нарам и ужас
расправы охватил их.
- Одна газовая атака, и хлопот с нами уже никаких!
Так говорили те, кто постарше.
В это время капитан Володя Ильин, бритый под колено, в веселенькой
пилоточке, выпрыгнул из машины, придерживая пилотку, прочитал по слогам
надпись над воротами и крикнул водителю:
- Шурик! А тут люди! Вона-вона побежала за угол. Видал?
- Че-й тут не так, а товарищ капитан? Можа, не нада без наших?
- Слушай мою комнаду, Санек! - уже предвкушая великую миссию,
залихватски взвился капитан Ильин, - Долбани-ка, брат, прикладом по замочку,
а потом можно и гранаткой. Имеется? Пока наши догонят, мы народ к их встрече
подготовим. Если, конечно, то не призрак из-за дома выглядывает.
- Вы верите в призраков, товарищ капитан? - просил долговязый Санек,
прилаживая гранату к замку.
- Сейчас и ты поверишь, парень, - почему-то посеръезнев, ответил Ильин.
После того, как облачко пыли убежало внутрь лагеря, капитан первым
перебрался на территорию через висящие на волоске ворота, и откинув мыском
плоскую консервную банку, оказавшуюся даже не вскрытой, пошли по площади к
корпусам. Из-за леса показался грузовик из роты Ильина.
Капитан постучал в стену барака, пока обходил его, Вика услышала стук и
с испугу слетела с полки.
- Эй, есть кто живой? - проговорили за стенкой, - Выходи, девчата!
Победа!
- По-русски, - прошептала Вика и побежала по проходу к выходу, -
По-русски! - закричала она грудным разрывающим связки голосом, в котором
было сколько радости, столько и пережитого горя.
Ильин не успел дойти до входа в барак, как тот загудел, как улей, и
взорвался женским воплем. Двери распахнулись, и словно пчелки, вылетели из
них темною, тяжелою тучей дувушки и бросились к нему. Ильину не пришлось
отмахиваться: его взяли на руки и понесли по лагерю.
- Ну, девки, ну, вы даете! - только и ухал он, проплывая по лагерю,
видя, как за ним несут Санька, а по площади уже бегут его ребята из роты.
Вскоре подъехали командиры Ильина и другой грузовичок и пара
автомобилей союзников. Но начальникам командовать парадом не пришлось, вида
оружия эти люди не выдержали бы. Ликование худых, истощенных, слабых людей
было такой силы, что организовывать хоть какой-то порядок и было бы самым
настоящим безобразием.
Лагерь постепенно заполнился людьми, и Вика впервые увидела, сколько
их, что они могут заполонить всю его территорию, все его закоулки. Она
забежала в барак и, прихватив котомку, выбежала обратно. Она понеслась к
воротам и никто не посмел остановить ее. Только крикнули в догонку:
- Куда вы, женщина, мы все тут...
- Вернется, ошалела, - добавил кто-то, - Не ходи за ней.
Вика обернулась и вдруг побежала к солдатам. Со стороны могло
показаться, что она хаотично мечется по площади, не зная, куда податься.
- Миленькие, миленькие, там еще один лагерь, миленькие, не доехали, их
тоже надо... Пойдемте со мной, миленькие!
Солдаты подхватились и побежали за Викой, в то время когда часть женщин
тоже вспомнила о своих любимых и друзьях из лагеря арбайтеров, и мощной
лавиной бросилась за солдатами.
В воздух поднялась густая пыль, словно площадь лагеря не была
асфальтирована.
Французские и бельгийские парни уже пытались сорвать ломом засовы и
замки с нескольких ворот, другие лопатами старались разодрать колючую
проволоку.
- А ну, в сторонку, товарищи французы, - сориентировался чубатый
крепкий паренек, - Сейчас мы ее...
В воздух поднялись клубы пыли, топот надвигался со всех сторон. Вику
захлестнул и смял водоворот женского и мужского крика, плача, смеха, визгов
и воскликов. Они звали друг друга, выкликали друг друга по именам,
наконец-то немного расступились и начали находить свои пары, обнявшись,
замирали и начинали снова, но тихо, говорить друг другу поздравления, глотая
слезы. И вдруг она услышала свист: это была Пятая симфония Бетховена. И люди
умолкли вокруг. Даже солдаты удивленно завертелись на месте, ища причину
тишины. Вика шла на эту мелодию, и все расступались перед ней.
Она увидела его, по-бабьи протянула к нему руки и зашлась одним
содрогающим тело выдохом, уже не видя его лица из-за стоящей в глазницах
сверкающей радугой влаги.
- Зачем плачешь? - спросил он по-немецки.
- Радуюсь, - еле-еле вымолвила она.
- Смеяться надо, если радуешься, Виктория! Виктория моя! - не
сдержавшись крикнул он в небо, и вдруг множество голосов за его спиной
сначала тихо, а потом все громче и яростнее заорали во всю силу своих
связок:
- Вива, Виктория! Вива, Виктория! Вива, Виктория!
А он осыпал ее лицо тысячами поцелуев, как это ей грезилось два года
подряд в ее девичьих снах, и она теперь чувствовала не ту сжигающую нутро
страсть, а мгновенно наступившее умиротворение от того, что ее возлюбленный
оказался - былью!
- Я никому тебя не отдам! - шептала она в изнеможении и целовала его
ладони.
Кто-то тихим голосом окликнул ее:
- Мадемуазель, - Луи и Лион стояли за ее спиной и, лучезарно улыбаясь ,
плакали невидимыми сухими слезами.
- Бонжур, мадемуазель! Мерси, мадемуазель! - Луи еще что-то сказал, и
Вика, не поняв ничего, положила руку на его плечо.
- Мерси? За что мерси?
- Он говорит, - попытался объяснить Жак, - что ты дала им силы выжить!
- Я? - Вика расстерялась, а потом обвела их взглядом и полезла в
котомку, - Вот, это вам.
Она отдала Луи маленький портрет Вали Каталенко, а Лиону - портрет Лены
Красавиной. Они долго стояли молча, в- четвером, уткнувшись лбами друг в
друга и больше ничего не могли говорить.
Прошло еще несколько часов, прежде чем люди стали задумываться, что им
делать дальше. Они наконец-то осознали, что неволя позади, но еще боялись
потерять свободу. Поэтому самым надежным всем казалось оставаться на месте,
но уже с этой, внешней, стороны колючей проволоки. В кустах неподалеку
солдаты развернули походную кухню. Сладкий дымок струился из короткой
изогнутой трубы. Все желающие были накормлены и вставали в очередь по
третьему кругу. Сами солдаты из роты Ильина прилегли в теньке, ожидая
приказаний.
Начальство ушло на территорию лагеря. В административном корпусе, в
кабинете полковника Поппера русские и шустро подоспевшие американские
освободители решали, как загнать людей обратно в казармы и организовать хотя
бы перепись, а потом проверку и департацию домой. Американский майор стучал
себя в грудь кулаком, пытаясь втолковать русскому майору, что европейскими
рабочими будет заниматься он, а русский майор, краснея от напряжения,
кричал, что он сам справится с русскими женщинами. Словом, взаимопонимание
было полное.
Ильин сидел в углу кабинета, сложив руки на груди, прижав подбородок к
ключицам. Не нравилось ему все это. Он и подумать не мог, как можно теперь
предложить освобожденным девушкам вернуться в лагерь, а ведь перепись
продлится еще несколько дней, а то и недель. Народу-то - море. Он поискал
сигареты, хлопая себя по карманам гимнастерки. Это заметил майор Буряк и
сердито буркнул:
- Курить - на улицу.
Ильин вышел на плац и жадно закурил, он знал, что Буряк не переносит
сигаретного дыма и прикажет ему выйти.
Ильин направился к своим, озираясь по сторонам, всматриваясь в лица
людей, удивляясь, откуда это взялось столько парочек.
- Что нам делать, миленький? - спросила Вика, подойдя к тому
великолепному солдату, которого она увидела первым, выбежав из барака.
Теперь она стоял со своим отрядом под деревьями, покуривая, да дивясь,
почему эти русские девчонки виснут на шеях иностранных парней, словно они -
супруги, долгое время бывшие в разлуке.
- Ох, ты какая! - состроил Ильин добрую задорную рожицу, - Свобода,
войне конец. Правда, разбредаться не стоит, всякие недобитки еще по лесам да
фермам шляются. Этот твой хлопчик?
- Мой.
- Вот и бери того хлопчика и прямиком в город, оттуда на поезд и домой.
Но сперва бумаги все справь. Для этого нужно подождать немного здесь,
начальство разберется, выдаст справки. Вот так вот, моя хорошая.
"Разберется? В чем разберется начальство и как можно ждать - здесь?!"
Они шли жиденькой, растянувшейся на километр вереницей. Парни-французы,
девушки со своими спутниками. Впереди Якоба и Вероники шла
Татьяна-московская в обнимку с низеньким плотным мужчиной в клетчатой
застиранной рубашке.
- А ты как думала? Одной тебе счастье? - оглянувшись, ни с того ни с
сего произнесла она, - Мы уже пожениться решили, это мой Петя.
- Питер, - представился и мужчина, услышав свое имя.
Они шли по дороге к городу, обгоняемые грузовиками и автомобилями, и им
было не страшно даже без документов, которых они не стали дожидаться.
Впереди справа блестела река, ровная, спокойная, узкая, а Жак показывал на
мост, идущий к замку, что краснел черепичной крышей вдали, на той стороне, и
говорил, что они идут туда. Вике было спокойно и уютно под его сильной
рукой, лежащей на ее плече.
- Слышали? - снова обернулась Татьяна, - Наши на заводы ездили.
- Да что ты? Взорвались?
- Заводы целы, только все тамошние начальники кончили самоубийством.
Мне капитан рассказывал, они домой поехали к одному, к другому, к третьему -
дела-то принимать надо - а они все мертвые и дети их мертвые, и жены, и
собаки их тоже мертвые с кошками. А этому говорю, ни бум-бум. Как я буду
французский учить?
Вика перевела на немецкий язык слова Татьяны, а потом потихонечку
замедлила шаг, чтобы отстать от нее. Ей хотелось, чтобы Жак строил свои
представления о русских женщинах только в общении с ней.
Они подходили к мосту. Мост был железобетонный, с высокими
перекрестиями балок и гранитными бордюрами. В начале его стояли двое русских
солдат, они балагурили с Татьяной, та им что-то упорно доказывала. В это
время мимо поста спокойно проходили другие люди, Вика уловила краем уха,
проходя за спиной Тани, слова солдата:
- Ну, вот видите, он говорит, что вас не знает.
Солдат посмотрел через плечо Татьяны на Вику и ничего не сказал.
Они шли по мосту через зеленовато-голубую Эльбу, приближались к
блок-посту американцев, и Вика не думала о том, в какой стороне была ее
родина. Ее родина, ее дом, ее счастье было здесь с ней, Жак вышагивал по
этому сверхпрочному мосту, и обоим им казалось, что последние испытания они
пройдут, сойдя с этого моста на берег, бесконечный и счастливый.
- Hello, boys, where do you came from, who are you? (Привет, малыш,
откуда ты, кто?)
Это приветливо звучало по-английски, Вика поняла смысл вопроса.
Большой капрал в светло-зеленой каске, с мощной челюстью и огромными
руками попросил их остановиться. Впрочем, он останавливал и предыдущие пары.
Вика и не думала, скрывать, кто она и почему идет на запад. Но Жак сильно
сжал ее локоть, и она промолчала.
- Мы бельгийцы. Были в лагере. Сейчас идем домой. Нам нужно в Анверпен,
- объяснил он по-английски.
Американец улыбнулся квадратной челюстью и показал пальцем на Вику:
- She can speak? ( Она может говорить?)
- Ноу, - поспешил ответил Жак и сделал грустное лицо.
- Что ты ему сказал? - спросила Вика.
Грустное лицо пришлось сменить на гримассу разоблаченного лгунишки:
- Я ему сказал, что ты немая, - ответил Жак на ломанном немецком.
Вика так искренне засмеялась, что и капрал загрохотал до кашля, вытер
глаза и показал вперед:
- Come, please. My boy, I old solder and I know that she - russian
girls. ( Проходите, пожалуйста. Мой мальчик, я старый солдат и я знаю, что
она русская).
Жак переменился в лице и загородил Вику.
- Don't be afraid, - капрал покачал головой, а потом показал на свои
глаза, - I look - she like you! Go on! And - be happy! ( Не беспокойся, я
вижу - она нравится тебе. Идите! И будьте счастливы!)
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Коль обо мне тебе весть принесут,
Скажут: "Изменник он! Родину предал", -
Не верь...
Муса Джалиль
Подвиг возвращения
( семьдесят четвертый год, Россия)
Видеть хоть дым, от родных берегов вдалеке восходящий
Гомер
- Так, женщина, у вас за постель "уплочено"? - в плоский проем купейной
двери просунулась голова немолодой полной проводницы с огромным пучком на
самом верху головы, на самой маковке, и проводница сама себе ответила, -
Ага. Уплочено. Кипяток вскипит, я вас покличу.
- Спасибо. Скажите, а когда Отрадокубанская?
- Скажу, все скажу, пока рано беспокоиться, - кивнула "двойная голова"
и закрыла дверь.
- Вам Отрадокубанскую?
Напротив сидел пожилой мужчина с коричневой бородкой, верхние полки в
это время года пустовали. Мужчина был похож на сушеный гриб, но глаза его
горели светлой-светлой лазурью, от чего казалось, что старик - заколдованный
молодец.
- Где-нибудь после Кантемировки подвалит народец, а потом всю ночь от
Шахты до Ростова и там Тихорецк, Кропотный - не протолкнешься, - сказал
мужчина, перехватив взгляд попутчицы, - шахтеры, железнодорожники, вот
увидите.
- Я брала билет с трудом, - распевно произнесла женщина, - Никто в
Москве в кассах не знал такую станцию. А сама - забыла.
- Я, выходит, с вами в один пункт еду. Вы не местная?
Она не знала, к чему относится вопрос собеседника, к Отрадокубанской
или вообще к СССР. Акцент ее был едва ли заметен.
- Нет, но... - женщина загадочно покачала крупными кудряшками.
На вид ей было лет сорок, она была хоть и крупная, но не полная, а
статная, и просматривалась в ней внутренняя решимость и твердость, и
удивительно было, на что ей эта решимость, когда обстоятельств к тому нет
особенных.
- Далеко ли там-то?
- Станица Темиргоевская, - ответила она.
Голос был у нее тягучий, очень высокий и звонкий, таким голосом хорошо
казацкие песни петь.
- А вы не волнуйтесь, ложитеся спать, нам еще две сутки ехать. А точнее
будет - ровно одну. Я-то сам раньше в Темиргоевской жил, до войны. Потом в
райцентр перебрался.
Женщина рассмеялась забавным словам старичка, стала прибирать предметы
на столике. Старик вышел в коридор, деловито похлопывая себя по опухшим
карманам штанов в поисках папирос.
После возвращения из Бельгии Стас снова стал ухаживать за Неллей, как в
первые месяцы их знакомства. Нелли жила у подруги, и Азарову приходилось
сторожить ее то у подъезда дома, то у дверей "Шаболовки", где она работала
редактором программ.
Нелли поняла, что перед ней совершенно другой человек, когда Стас повел
ее в зоопарк. Эту искренность нельзя было подделать. Она увидела его
маленьким мальчиком, подростком, парнем, молодым мужчиной, студентом журфака
- это все был он, чужой и самый родной на этом с...
