Ромен Звягельский. Виктория
страница №3
...сын Агафьи-хлебопеки уехал вхудожественное училище, так и обещать начали. Вообще-то учителей в школе
было всего три. Руссичка помимо литературы вела пение, физкультуру, трудовое
воспитание и биологию с ботаникой, но в основном физкультуру; математик -
физику, химию, а еще географию. Ну, а директор, понятное дело, ничего не
вел, он был по административной части и совмещал свое директорство с
сельповской бухгалтерией.
Так и прибыл в станицу новый учитель. Станица была большая, до реки шла
через несколько садов и футбольное поле, а у речки расходилась в обе
стороны: и вверх и вниз по течению. Впереди за речкой, шли болота, туда
никто не плавал: скучно, чего в зарослях-то камыша делать. А с этой стороны
от перекрестка шла главная улица. Правда, Управа стояла не на главной, а за
домами и за клубом. Ближе к бане и столовой для рабочих.
В тот день, когда Елизавета Степановна стала подозревать неладное с
дочерью, Василий Никанорович и вовсе не приехал с работы: прислал сына
сказать, что председатель заставил к завтрему поставить на ноги трактор: ему
картошку собирать. трактор был в станице один, но в МТС чинились три
колхоза, поэтому "папка" принял решение снять с имеющихся машин все рабочие
части и выдать Председателю завтра сюрприз.
- Ой, чо будет! - ныл Ванька, неумело прикладывая ладошку к щеке, - Ка
бы не арестовали за таки дела.
Пока Ванька, хватая не отмывшуюся при варке картофелину, чистил ее и
рассказывал о трудовых буднях батьки, Елизавета Степановна, позабыв про
духи, следила за дочкой. Та сидела в своей комнате перед зеркалом и
расчесывала волосы. Она так близко пригибалась к зеркалу, что-то высматривая
на своем детском веснушчатом личике, что мать подумала, что дочка не в себе.
- Вичка! Иди есть. Расскажи вон Ваньке про свои успехи. Та и я ни
капельки не поняла, что ты тут набалагурила.
Вика деловито развернулась, посмотрела на брата сверху вниз:
- Он мне пять поставил за иллюстрацию к повести Гоголя про "Вия".
- Шо ж ты нарисовала? - поинтересовалась Елизавета Степановна.
Вика понимала, что мать все равно не оценит ее так, как могут оценить
знающие люди, но стала рассказывать.
- А як же ж побачить хоть бы одним глазочком, доня?
- Выставку в школе устроят. Это я еще карандашом: никто так карандашом
не умеет, особенно лица. А у меня похоже: я уже Нюру рисовала.
- Колдунью что ли с нее срисовывала, ведьму? - прыснул Ванька, и Вичка
сорвалась с табурета и понеслась за ним вокруг стола.
Мать все присматривалась к дочери, видя, как изменилась ее хрупкое,
нежное и наивное создание в последние дни. Ноздри девочки все время
надувались, как у строптивой и неспокойной жеребицы, губы - полуоткрыты.
Влюбилась девчонка. В этого своего учителя влюбилась.
В окно постучали.
- Батя! - крикнул Ванька, - Чой-то он стучится-то?
Елизавета Степановна вздохнула и пошла открывать дверь, встречать
ночного гостя. Через секунду из сенцов раздалось ее истошное, пронзительное:
"Мама!"
Слепая жестокость
- Ну и запах тут у тебя! - входя, заметила старуха в толстом ватнике и
пуховом черном платке, - Проветрить не можете? Сними что ли с меня варежки,
руки болят. Вот видишь.
Она поднесла к лицу Елизаветы Степановны, стянувшей с женщины варежки,
свои негнущиеся, словно обглоданные, красные пальцы.
- Бабушка, - прошептал Иван и поднялся с пола, вытягивая шею.
Женщина устало улыбнулась детям и села на лавку, она вела себя так,
словно отсутствовала дней пять.
Елизавета Степановна молча стала стягивать с женщины сапоги и
телогрейку:
- Не жарко так идти вам было, мама? А шо ж не казал никто? Кто вас
привез?
Женщина трещала пятками, разминая их после долгой ходьбы. Потом все
замолчали. Елизавета Степановна только и сказала Вике:
- Доня, узнаешь бабулю?
Вика плотно-плотно прижалась к уху матери и спросила шепотом:
- А как ее зовут?
- Матрена Захаровна, - громко ответила бабушка. - Потомственная
казачка, внучка атамана Веретенникова, жительница Тундры, раскулаченная семь
лет назад в тридцать третьем... поесть бы с дороги.
Вика оторопела и отчаянно проговорила:
- А я думала вы умерли...
Елизавета Степановна засуетилась: пошла звенеть пустыми чугунками.
- Ванька - в подпол, там огурцов набери и грибов, и...Вика, поди
цыпленка поймай, принеси, того с крылышком.
Теперь у них были свои куры.
Матрена Захаровна заболела спустя неделю: отказали конечности. Ее пару
раз возили в баню, протопить косточки - не помогло. Знахарка
Зозулина-старшая передала своей старой подруге настой: Матрена обожгла еще и
желудок. Оказалось, надо было по три капли на стакан молока. Поместили ее на
печку, и она смолкла.
В довершение ко всему Матрена стала слепнуть. Она уже не видела ничего,
когда к Сориным впервые приехал оперуполномоченный из НКВД. Матрена по шагам
узнала его. Вздрогнула всем своим ссохшимся, малюсеньким тельцем и села на
печке, как была, в исподнем.
Страшной показалась она тогда Вике, которая подсматривала через щелку
из своей комнаты. Старуха сидела, укутанная в одеяло, непричесанная, седые
космы ее, оттеняли и без того синее лицо. Раньше она была полной и
загорелой. Вика помнила это. Она помнила лицо бабушки и ее юбку, помнила
дом, в который их водили по воскресеньям, он и теперь стоит на повороте,
возле клуба, его отобрали еще перед отсылкой Матрены с мужем - в неизвестном
направлении в сопровождении двух уполномоченных из района. Одним из них был
вот этот дядька, который теперь сидел за их столом посреди комнаты.
- Ну, как жить думаем дальше? - насмешливо, по-домашнему, спрашивал он,
оглядывая помещение.
В доме было пусто, голые белые стены, пара лавок у окна, пара у стола,
здесь, возле печки. Родительская кровать в другой комнате, соседней с
детской. Отец сам строил этот дом для молодой жены.
Бабушка молчала. Дядька обреченно задавал вопросы, показывая всем своим
видом, что задает их по долгу службы, потому, что у него роль такая, а сам
он понимает всю несуразность своей роли.
- Ну, расскажите гражданка Веретенникова, как вы исправлялись в
Советской тундре все эти шесть лет и как осознали свою вину перед Советской
властью.
Однако, роль свою он исполнял отменно, с наслаждением. Играл и не
понимал, почему ему так хотелось найти себе оправдание. От этого и
раздражался, напирал, повышал голос:
- Ты осознала, старая, что есть советская власть?!
Дверь приоткрылась и в комнату вошла Виктория. Она вошла, встала,
заведя руки за спину, уставилась на уполномоченного. Мужчина оказался
огромных размеров, она в щелочку не разглядела его. Вика с трудом перевела
взгялд на бабушку, которая пару раз провела рукой в пространстве, ища
кого-то, потом рот ее сам собой открылся, и при этом она вперила свои черные
заполонившие все глазное яблоко зрачки в мглу, окружавшую ее.
- Осознала...
- А тебе чего, а ну руки покажи, что у тебя там, - мужик говорил тихо,
но Вике казалось, что он орал, басовит был верзила.
- Ничего, вот, пожалуйста.
Вика быстро прошла мимо дядьки, сунув ему в нос растопыренные пальцы, и
вскарабкалась на приставку, встала в рост с бабушкой и поправила ее космы.
Она была уверена, что сделай она это, и мужик отвяжется, и бабушка
перестанет глотать ртом воздух, как окунь воду. Она накинула на старуху
одеяло и подсела к ней, на печку.
Мужик долго молчал, выжидая.
- Что ж Матрена Захаровна, вы свое отсидели, сомнений нет, - заметил
он, - но учтите, что это не предел, предела не бывает...И если вы станете
препятствовать и противодействовать, то учтите...
На прощание он велел старухе по первому же вызову являться в город на
беседу, посещать политзанятия в клубе, а главное вступить в колхоз и
зарабатывать трудодни, чтобы не быть обузой.
- Он что, слепой? - спросила Вика, выползшую из своей комнаты мать,
когда дядька проехал мимо их окон на санях.
Сегодня после занятий учеников попросили остаться на классный час.
Иван Петрович, прохаживаясь между рядами, мимо Вики, просил принять
активное участие и уже сегодня продумать, кто про что рисовать будет.
- Вика, на тебя вся надежда, конкурс между школами района - это очень
важное событие, это шанс. Можно ого-го куда выйти: на всесоюзный уровень.
Понимаете ребята? Шанс показать, на что мы способны и чего мы достигли. Это
слава, успех, ну и общеполитическое значение туда же...
- А мы зачем, пускай Сорина и рисует. Вон у нее альбом в парте, весь
разрисованный, - крикнул Юра Толстой.
- А у вас Толстой, наверное, иные таланты. Может быть, вы нам
когда-нибудь сочините "Крейцерову сонату" к дню рождения Иосифа
Виссарионовича Сталина или, на худой конец, "Хождение по мукам".
В классе послышались смешки, но никто слов учителя понять не старался.
Все смотрели на Толстого, который из-под парты грозил кулаком Вике. Та
поджимала губы, а когда Иван Петрович поворачивался к ней спиной, крутила
пальцем у виска, строя Толстому злые гримасы.
После обсуждения тем политических плакатов, которые им завтра
предстояло рисовать на скорость, разбившись на группы, по пять человек,
восьмиклассники расходились по домам последними, Вику Иван Петрович попросил
задержаться. Сам ушел, побежал почти, в учительскую. Вика блуждала по
коридору одноэтажной деревянной школы, потом присела на подоконник,
всматриваясь в снежную даль. Белый день заливал всю низину, пряча речку,
болота, дальний лес. Уличная дверь хлопнула. Она только краем глаза успела
заметить: мальчишки пробежали по коридору в направлении класса. Недоброе
предчувствие шевельнулось в ее сердце. Что, она еще не поняла. Она осторожно
подходила к двери, из-за которой раздавался чудовищный гогот Юрки Толстого.
Она заглянула в класс: мальчишки - их было трое - сидели на партах, поставив
ноги на сиденья. Юрка держал на коленях Викин портфель, на портфеле лежал ее
альбом. Юрка зажатым в кулаке карандашом врезался в рисунки, словно консервы
открывал. Вика растерянно стояла у доски, чувствуя, как на голове ее
шевелятся волосы. Мальчик, казавшийся ей очень сильным, непобедимым, даже
опасным свой физической неукротимостью, перелистывал рисунок за рисунком и
малевал на них толстые линии, зачеркивал, обводил, подрисовывал рожки.
Другой раз Вика бросилась бы на него, отобрала бы альбом, вырвала бы
портфель, стукнула им паршивца по голове, но сейчас она вдруг испугалась
показаться грубой. Смешались в ней разные чувство, образовали темный тяжелый
клубок. Она боялась заступиться за свое художество, чтобы ее хвастунишкой не
признали, она ненавидела этого негодяя, потому что он убивал ее творения,
она желала тут же забыть и махнуть рукой, потому что...он ей нравился. Он
вообще всем девчонкам в классе нравился, охламон. Ноги ее не слушались, она
только тихо попросила:
- Отдай, - протянула руку, - Что ты делаешь?
Ей стало больно за рисунки, как будто это ее душу растоптали. Мальчик
зло оглянулся на нее и принялся еще неистовей врезаться острием карандаша в
бумагу, потом, глядя на Вику с ненавистью, выдрал с корнем все рисунки из
альбома и начал разрывать их.
Тут она почувствовала спиной тепло. Она развернулась и уткнулась в
грудь Ивана Петровича, вошедшего в класс и застывшего в расстерянности.
- Что это вы тут делаете...
- Она кулачка! - крикнул Юра.
Она задохнулась от испуга. Испуг этот - был само непонимание
человеческой жестокости.
- За что? - только и выговорила она.
Мальчишки побросали обрывки листов и рванули из класса, ошалелые,
разрумянившиеся. Они тоже были напуганы своим звериным проявлением,
вырвавшимся вдруг наружу.
Она не плакала. Тускло смотрела перед собой, пока учитель собирал
клочки рисунков: вот он подобрал глаз женщины, вот ухо старика, вот улыбку
ребенка.
Виктория неожиданно для себя очень сурово, очень мужественно спросила
его:
- Если я завтра нарисую плакат карандашом, простым мягким карандашом,
это ничего?
Он остолбенел. Свет и тень ей особенно удавались, он и не заставлял ее
никогда работать красками, зная, что графика - ее конек. Но чтобы так
держаться. У него сердце кровью обливается, а она... словно на стойкость
себя испытывает.
- Очень хорошо. А сумеешь? Что-нибудь уже придумала?
- Так вы же тему не дали, - все также тихо произнесла она.
- Тема... Да я же не знаю, но нужно продумать "Наше счастливое
детство", "Мирное небо", "Родная партия". Вот что-то из этого...
- Тогда я нарисую тундру, о которой мне бабушка рассказывала, - пружиня
слова, сказала она, потом крикнула, - Руки ее нарисую!
- Тихо, тихо, детка, - Иван Петрович подскочил к ней и зажал рот, - мы
не одни здесь.
Она вырвала лицо из его ладони и добавила:
- А может, мне вас нарисовать, - и посмотрела ему прямо в глаза, так,
что по нему прошел электрический ток.
- Ты извини, что так вышло, иди домой, я завтра разберусь.
- Не надо. Я сама разберусь. Я прошу вас.
Откуда в ней была эта повелительность, он не понимал. Она общалась с
ним на равных, словно уже осознавала свою исключительность. Вона как
зыркает: мороз по коже. Ресницы по щекам хлопают, как крылышки, веснушки на
щеках-то, а ужо барышня. Он часто говорил себе, что в этой девочке заложена
огромная созидающая сила, которая или вознесет ее, или... погубит.
- Смотри, - ответил он, пропуская ее вперед, - добро должно быть с
кулаками.
- Неправда. Добро и есть сила. Кулаков ему не нужно, - ответила она.
Иван Петрович подал ей шубу, поднял руку, чтобы погладить ее по голове,
но засмущался вдруг и руку положил ей на плечо. Вика почувствовала, как все
тело ее задрожало от этого прикосновения, боялась пошевелиться, устремив все
свое внимание на эту руку, держащую ее крепкое плечо.
- Не жалей рисунков, главное, что ты уже сделала однажды этот мир
прекрасней, рисуя их. Нужно нарабатывать новые. Пусть это будет переходом на
новый уровень. На следующей неделе начнем занятия акварелью. Попроси отца
купить в городе новый альбом, краски и кисточки.
Вика радостно вспыхнула, подпрыгнула и захлопала в ладоши. Ей вдруг
показалось, что Иван Петрович любит ее. Ужас собственной, ответной
влюбленности стремительно охватил ее, она готова была припасть губами к этой
руке, но кто-то выглянул из учительской, рука Плахова быстро соскользнула,
он сказал свое фамильярно-городское "пока" и скрылся в темноте.
Вика вышла на крыльцо, яркий свет прыснул в глаза, постояла в
растерянности минут пять, осмысливая произошедшее, прислушиваясь к себе.
Она, не зная, что ей теперь предпринять, побрела за школу, вдоль окон,
обошла ее с торца, направилась домой, но не успев пройти и всей стены,
услышала женский смех, доносившийся изнутри, из форточки.
"Учительская", - пронеслось в голове, она напрягла слух и остановилась,
слегка поскрипывая калошами.
Смешки продолжались. Она поднялась на цыпочки, задрала голову,
посмотрела в стекло. В учительской было темновато, она рисковала быть
замеченной. Но глаз отметил в этой темноте некое шевеление, и она увидела
спину Ивана Петровича. Он стоял на коленях перед кожаным диваном, упершись в
грудь физкультурши, а та расставив ноги, прижимала его к себе, губы ее
утопали в его взъерошенных волосах, Вика увидела ее белую ляжку в толстом
вязанном чулке.
Калоши ее растопили снег и, ноги поехали назад по ледовой корке, она
оттолкнулась от карниза, да так сильно, что упала на спину, в снег. Так и
лежала несколько минут с распахнутыми ресницами, не мигая.
Весна в станицу Темиргоевскую вступала, как купальщица в воду: одним
пальчиком на ноге пробуя то температуру, то дно - не колко ли. Уже
по-другому пели петухи, уже снег со дворов смели, а того первого
февральского дуновения земли, того вздоха от которого у природы трещат
позвонки и рвутся почки не предвиделось еще, не наблюдалось. В довершение к
этому массовому ожиданию позавчера зарядил снегопад, да такой обильный,
щедрый, добрый снегопад, что сегодняшняя снеговая пыльца казалась чем-то
вроде отголоска. Станичники переговаривались, совещались, хорошо это или
плохо - такой снегопад напоследок. Кто говорил, что хорошо, раз без
заморозков, кто обещал мороку с озимыми.
Так или иначе, все готовились к первой пахоте. Мужики с нетерпежу
ходили на колхозное поле.
Общее собрание колхозников шло в клубе третий час. Все молчали, говорил
один председатель. В сторонке сидел партактив, смотрел на народ по-хозяйски.
Бабы крутили в руках платки. Мужики елозили, перебранивались, бурчали
поправки к словам председателя, но тихо, воровато. Соседи кивали
одобрительно, но на убийственный оклик: "Вопросы есть?" - никто вопросов
вслух не обнаруживал.
- Теперь пятый вопрос на повестке дня, - заглянув в бумажку, вспомнил
председатель, - Тихон пиши. Сорин, где твоя жена?
Все замолчали, как замолкает муха, которую прикрывают ладонью.
- Сорин, ты здесь, я не вижу?
- Да, здесь, - раздалось несколько голосов, - Здеся он.
- Вот, товарищи, нам уже это надоело, вот чего. Сколько раз тебе
говорить, тунеядцам не место, понимаешь, в нашем обществе. Так наша страна
далеко не уйдет.
Председатель, пружиня на длинных не по-мужски тесно поставленных ногах,
озадаченно сдвигал мохнатые рыжие брови, потом резко поднимал их ровными
длинными дугами.
Василий Никанорович еще тверже уселся, еще шире расставил ноги, еще
дальше поставил на них локти.
- Оно тебе очень надо? - проскрипел себе под нос, - Я тебя трогаю?
Он абсолютно был уверен, что станичникам дела не было до его Елизаветы,
противостояние у него было не со станичниками, а с Управой. Не желал он, не
желала Елизавета глупой работой заниматься: колхоз шестой год, как из мора
вылез, еле-еле сводил концы с концами, а по его личному наблюдению,
станичникам от этого колхозу проку было мало, разве что даровая продукция
райцентру. Так-то сами себя кормили, с огорода, да с наделов, у кого они еще
остались.
- Весна на носу, нам рабочие руки нужны, - кричал председатель, -
Товарищи, да что же это за вредительство. Тихон, пиши: я буду ставить вопрос
перед нужными органами. Пусть этому дадут значение!
В зале немного расшумелись задние ряды. Василий взмок, растянул ворот.
Он давно ждал этого нападения. Давно ходил на собрания, стараясь не попадать
на глаза председателю.
- Ну чего ты, Петруша, взъелся-то? - пробурчал он уже громче.
- Я тебе попрошу без того... без этого, не переходить на личности, -
растерянно проговорил председатель - Петр Савельевич Ярмошко, которого
Василий в детстве за чуб таскал и плавать учил, - Ты многое себе позволяешь.
Зал шуршал смешками, но замолчал, когда Ярмошко сосредоточился и
выпалил:
- А ты лучше сам скажи, где ты трактора собираешься доставать, которые
разобрал по осени?
Василий вскочил, как ужаленный.
- Да ты сказився чи шо? Петро! Уж нашел к чему привязаться! Тем
тракторам давно пора было в могилу, хиба ж ты не разумиешь, что запчастей к
ним уже не делают?!
- Эвон куда ты забрался, - Ярмошко расходился, - Нет, ты ответ дай, кто
тебя уполномачивал? Мне завтра людей в поле выводить! С чем? Пальцем пахать
будем, чи шо?
Его продолговатое лицо с рыжими бровями и рыжей щетиной еще больше
вытянулось, но он еще продолжал говорить:
- Вот счас к тебе из "Ленинской правды" приидут, из "Октября", ты им
что наш трактор предложишь, али как?
Василий полез через ряды, трудно всасывая горячий воздух помещения.
Ярмошко заступил за стол, взял зачем-то в руку колоколец.
- Да ты, Савелич, сам же одобрил, - искренне желая разобраться, но в то
же время непроизвольно закипая и не желая себя сдерживать, напирал Василий,
- Чего же тракторам стоять-простаивать, коли они все не работают. А так хош
один пашет. Кто, в конце-то концов, начальник машинно-тракторной станции,
ответь мне.
Он все еще лез через народ, подставляющий ему свои спины, а в
президиуме образовалась перегруппировка.
Аккурат к подходу Василия на сцене вырос парторг местной партийной
ячейки Владимир Кузьмич Жихарев. Василий уперся в его кирзачи, проехал
взглядом по гимнастерке, поднял глаза и столкнулся с мягким вкрадчивым
взглядом парторга.
- Так-так, Василий Никанорович, - улыбаясь, сказал он, ища поддержки у
зала, - А шо ж ты на председателя лезешь, когда тебе ему в ножки надо
кланяться...
Василий ожидал дальнейших слов парторга, не понимая, о чем он.
- Я чей-то не уразумею, что у вас тут творится. Ведать не ведаю, какие
дела творятся: один с другим гутарят, а все мимо меня.
Он поднимал голубые свои глаза на публику, присмиревшую, любующуюся
этим двухметровым жеребцом породистых казачьих кровей. Много девок попортил
Жихарев в станице и окрестных хуторах, да прощали ему бабы, потому как
расплывались все в его присутствии и немели, словно блаженные.
- Тут ведь саботаж, товарищи! - он повернулся к Ярмошко, - Да кто вам
позволил государственным имуществом распоряжаться, как своим собственным!
Василий попытался вставить, что трактора безнадежные были, мол, лучше
уж один, да ходовой, но Жихарев не слушал его.
- У тебя начальник МТС - враг, - Жихарев постучал себя по лбу, - Он и в
партию оттого не идет, что враг. Он и жену, кулацкую дочь, в общественную
жизнь не пускает. Товарищи! - он возвел руку вперед, - Сорин и такие, как
он, ваше же светлое коммунистическое завтра поганят, а вы его тут пожурить
решили? Да тут, дорогой Петр Савельич, во все колокола бить надобно! И я
займусь! Я завтра же этим займусь! Вы за все ответите, Петр Никанорович.
- А ведь, правда, мужики, хиба ж вы не бачите? - вскричала из угла
молодая Зозулиха, - его баба свои барские харчи жрала, пока Авдотья
Селезнева - царство ей небесное - сваво ребетенка. Помните в тридцать
третьем? А мой брательник повесился с жинкой от голодухи, а энти вона как
жируют. Им трудодни не надобны. Он же чинить нам механику поставлен, а он
палки в колеса...
Жихарев радостно воскликнул:
- Ну вот! Есть ведь здравые умы среди вас, так что ж вы.
Василий закусил ус, поймав его губами, обернулся на Зозулиху.
Встретился глазами с Иваном Петровичем, пришедшим на собрание позднее
других. Плахов внимательно следил за происходящим. Он долго смотрел на
Сорина, желая, чтоб он понял всю его солидарность. Василий натянул картуз и,
обматюкав Жихарева, выскочил из избы.
Взъерошенный, душа нараспашку, он ворвался в хату, напугал сына.
- Мать где?
- Да нет тебя и нет, она пошла встречь.
Вика, только что оторвавшаяся от уроков, вышла на громкий разговор,
хотела помогать отцу стягивать сапоги, но он, запыхавшись, стал тараторить.
- Доча, собирай свои вещи. Все собирай. И братовы, и бабку собирай.
Здеся пол чистый, можно не мыть, а в нашей мамка соберет. Теперча так, - он
бросился к сундуку, - матери, коли разминемся, скажете, мол, уезжаем все мы.
Насовсем.
- А мамка? - осоловелый Ваня уж было подумал на отца Бог весть что...
- Не дури, едем, говорю, дом запираем. Нагрянуть могут часов ужо через
пять.
- Стряслось что? - тихо проговорила Вика, - Батя, куда?
- На поезд до Ростова. Там у брата остановимся. Потом подыщем работу. Я
вот деньги возьму, - он достал из сундука ассигнации, завернутые в холстину,
- надо кой кого умаслить в управе, открепление-то взять, ага. И Захаровну,
Захаровну того ...собирайте.
Он выскочил в темноту, вихрем промчался мимо окон.
Матрена Захаровна, не замеченная никем, стала поворачиваться на печи,
нащупала позади себя желтой ссохшеюся рукой край, занесла левую ногу в
шерстяном носке и опустила ее вниз, ища подставку. Она еще долго провозилась
бы, а не то и рухнула бы наземь, если бы Ваня не подскочил, не подхватил на
руки падающую легонькую старушку. Пришлось посадить ее на стол.
Матрена Захаровна за полгода после возвращения превратилась в скелет,
обтянутый прозрачною кожицей, принимающей то положение, в какое ее
разглаживали или собирали.
Она шатко слезла со стола, села, поддерживаемая внуками, на скамью,
проскрипела:
- Собирайтесь. Мне душно здесь. Видать, спасаться нам надо, - с этими
словами она впервые сама встала на ноги, и пошла на ощупь, держась за
стенку, к выходу, - Я по нужде. Сама.
Поздно ночью, когда мать, ревмя ревя, сидела на большом мягком узле с
постелью, в окошко тихонько постучали. Это был условный знак, мать отперла
дверь. Василий Никанорович воротился не один, за ним вошел кто-то в темные
сенцы, прошел по темну в комнаты. Вика пошла навстречу, учуяв Плахова всем
своим нутром. Она даже по шагам в сенцах его определила, захолонуло сердце.
Она прошла отца, подошла близко к Плахову, хотела что-то прошептать, но он
опередил ее.
- Посыльный вернулся в контору. Жихарев туда прибег. Чего-то ждут.
- Не наче, НКВД приедет с часу на час, - подтвердил Сорин.
Мать завыла тихонько, и Виктория бросилась к ней, загородила ее, снова
опустившуюся на узел. За спиной матери возникла призраком ночным Матрена
Захаровна.
- Ну-ка, не вой, - властно приказала она, - Лошадь где?
- Сани на задках, - ответил Василий, - поторопиться бы, Лиза.
Елизавета Степановна взяла себя в руки, поцеловала запястье дочери,
встала и одернула фартук. Опомнилась, сняла его и кинулась к печке:
- Загасить бы надо.
- Вот возьми, Вася, - сказала Матрена Захаровна и протянула к зятю
руку, - Это я у вас в нужнике спрятала еще перед высылкой.
Василий, не разбирая, взял бренчащий кулек, взвесил его в руке, сунул
во внутренний карман тулупа. Матрена Захаровна, слепая, измученная, едва
переступая, стала лицом в красный угол - не ошиблась - и обмахнула себя
крестным знамением. Ее повели в сани.
Чувство опасности не охватило только Ваню, резкими молодыми скачками
подхватывающего вещи, относящего по второму разу в сани узлы.
Вика прошла мимо Плахова, волоча узел с одеждой и котомки,
остановилась, вынула из-за пазухи альбом:
- Вот вам.
- Девонька, - ласково проговорил он.
Плахов заметил ее упрекающий саднящий взгляд, подхватил ее ношу,
увернулся и подцепил еще и чемодан с пола.
Последними уходили отец и мать. Елизавета зажгла свечку, обошла все
комнаты, погладила рукой комод, в то время Василий распахнул створки тумбы,
стоявшей в узком простенке за печкой и хватил глоток самогону прямо из горла
большой мутной бутыли, подняв ее вверх, облился, обжегся, сглотнул слезы и
отставил бутыль в сторону. Она отразила белый резкий свет, непонятно откуда
простиравшийся. Василий обернулся, взглянул на синие предметы, вдохнул
родного домашнего запаху. Жена смотрела на него яркими светящимися зрачками,
прислонившись к притолоке, подложив полные руки под щеку.
- Ну, хватит, слышь, неспокойно в селе.
Она еще хотела добавить, что у них будет время помечтать о прошлой
молодой их жизни, уходящей вот так вот стремительно, как оползень, из-под
ног, о том, что сгинули их молодые жизни неведомо куда, как и не было, но
вспомнила о детях, о матери, ждущих в санях, подошла к мужу и, потеревшись о
его плечо, молча подтолкнула его к дверям.
- Решено ужо.
Тихон, обрадованный отъездом Матрены, пришел их провожать, но в хату не
входил. Стоял в конце околицы, наблюдая в две стороны: не едут ли жихаревцы
и уезжают ли Сорины. Сразу после собрания, на котором еще полчаса честили
Сориных, пока не вынесли постановления о передаче дела органам внутренних
дел, он вернулся к себе, в бывший Матренин дом. Василий, пробравшийся
задами, зашел в горницу без стука, к тому времени Тихон, поджидавший Сорина,
уже обдумал свое решение: Сорина нужно было удалять из станицы, но при этом
и самому поиметь выгоду. Он договорился с бледным, готовым его разорвать,
Сориным на тридцать рублей, у Василия отлегло от сердца. Он выложил Тихону
все деньги и остался ждать у него. Как уж пронырливому писаке удалось
пробраться в контору, неизвестно, только справил тот Василию бланк с
печатью, по которому отпускался Василь на волю вместе с семьей.
Вику одолевало ощущение азартной игры, погони, приключения. Она была
серьезна, дрожала мелко, то ли от нервного озноба, то ли от близости
Плахова, подсевшего на дровни, но и когда он спрыгнул и пошел за санями, она
еще долго дрожала, пока не пригрелась.
Плахов отстал на спуске к реке. Переезжать реку решили по дальнему
переезду, что за станицей верстах в трех, ближе к Устянской. Так было
безопаснее и дальше от главного разъезда, ведущего в райцентр.
Заснеженная, освещенная Луной дорога вела вниз, к переезду. Речка здесь
была мелкая, но никогда не замерзала: невдалеке бил ключ. В воду были
сброшены две вязанки соломы, связанной так, чтобы не расползалась, вот и
весь переезд. Вика летом бегала в Устянскую, подсматривать за Юркой Толстым.
Тихон был его родителем, но жил все время здесь, в Темиргоевской. В
небольшой драчливой станице Устянской жила его жинка с сыном, и Юрке
приходилось ходить в школу по два часа в один конец.
Плахов давно исчез, так и не простившись с Сориными, помахал Вике,
когда спрыгнул с саней, та аж переметнулась за ним всем корпусом, хотела
дотронуться, удержать, а он мирно притормозил шаг, остался стоять на
взгорке. Растворился, не успели они и двадцати шагов проехать. Теперь она
перестала оглядываться, косилась на сугробы, заползающие в сани. Снег мягкой
рассыпчатой мукой отворачивался из-под полозьев, а особо толстые пласты тут
же ссыпались на подстилку.
- Давно тут не ездили, замело все, - проговорил отец, сидевший впереди,
рядом с Тихоном.
Мать и Ваня скукожились у них за спинами, в ногах Вики и Матрены
Захаровны. Захаровна, как щипаная ворона, пряталась в шкуру, протирала
концом внутреннего платка глаза, слезившиеся, словно вытекавшие помаленьку
из глазниц.
- А ты Сафрона-то, деда сваво помнишь? - толкнула она локтем Вику.
- Как вы все видите? - удивилась Вичка, - Вы ж не знали, что я тут по
леву руку. Помню я деда Сафрона, помню. У вас еще тогда собака была, Трезор,
что ли.
- Гляди ты, помнит, - ахнула старуха и призадумалась, проговорила
только, - Помер в том году, не дожил. Голодно там было, всех собак съели.
Возвращаться пешком пришлось. Почитай, сорок километров голой мерзлоты.
- Вечной? - спросила Виктория, вспомнив, как Плахов рассказывал им про
Заполярье, - Это где же вы жили? Там разве можно жить?
- Вот там и жили, за полярным кругом. Жить нельзя, а жили. Живучий
народ, скажу я тебе.
- Кто - советский?
Старуха подумала, нехотя пошевелила рукой, описав под шкурой круг:
- Вообще человеки! Земля там, скажу тебе, звенит, как камень, а в небе
узоры. Только такая бесконечность и есть самая бесчеловечная тюрьма: пытка
пустотой и безнадежностью, понятно?
Вика представила край Земли и кивнула:
- Все чужие, да?..
Плахов всматривался в темноту, тут еще запорошило, он загородил
варежкой лицо, глаза.
"Все, решено, - говорил он себе на обратном пути, - Завтра с Марьей
разговор устрою. Нечего бабе жизню коверкать. Пускай себе мужа ищет. Вот
хоча Тихона подбирает." Он знал, что ему не дадут спокойно жить, Жихарев
подбираться к нему не торопился, оно-то и было подозрительно. Иван Петрович
уж стал, как волчок, крутиться на улице, ища слежку, спокойно спать не мог.
Дошло до него, что пацанва к директору на доклад бегает, а тот уж в управе
излагает все в красках, что сказал Плахов, как сострил, как Юрку Толстого
великим советским реалистом нарек. Видать, собрали уж компромату возок и
маленькую тележку.
Плахов давно собирался в Киев вернуться, в газету податься
иллюстратором, может, и в школу примут учителем рисования, но что-то держало
его здесь, что-то держало, но не Марья. У той одни страсти на уме, любила
она его, но еще больше любила страдать, ревновать, плакать: нервозная баба,
все у нее чрезмерное, как бег с препятствиями.Плахов в последний раз
обернулся, запутался, не различив своих следов в метре, пошел не глядя
вперед и все спрашивал себя, зачем это он Викторию с Толстым за одну парту
посадил, что это ему тогда, зимою взбрело в голову. Вика с тех пор
изменилась очень. Как каменная сидела она на уроках, руки не тянула, вызывал
к доске - молчала. Да и Юрка боялся на нее смотреть, видно было, что у него
шею заклинило, только вперед и глядел, а на самом деле - в себя.
Оно и верно, что по молодости в крови такие бурные потоки бурлят, что
сам черт их не распутает, куда уж ему, старику двадцатипятилетнему.
Тихон в последний момент взялся забесплатно отвезти Сориных на их же
лошади, с уговором, что заберет ее себе, в Устянскую. Проезжали станицу
понизу, вдоль речки, да и домов видно не было: сплошь мгла.
Вскоре снова выехали наверх, перед ними простиралось голубое поле, а
справа, откуда-то из-под обрыва, выполз и поджимал дорогу старый Устинский
лес, дубровник.
Тишина вокруг стояла такая, что хруст снега под копытами лошади,
толстоногой белобрысой водовозки, разлетался на десять верст вокруг,
ударялся о стену леса, то чернеющего поодаль, то набрасывающегося на
процессию всеми своими костлявостями, возвращался с примесью других звуков:
лесных, вспархивающих, трескучих. Но все равно, это была мертвая бездонная
тишина. И никакой шорох не нарушал этой тишины.
Скоро глаза начали уставать от темноты, надоело бесцельно
приглядываться, стараясь различить, не стоит ли в кустах лихой человек, не
бежит ли наперерез по полю матерый волк.
Вика перевязала платок, накинула на бабку Матрену шкуру повыше, под
самый подбородок. Все молчали, Матрена Захаровна сопела по-стариковски. Вика
покачивалась, рассматривала белую Луну, сверкающие редкие снежинки, словно
пыль в солнечный день, освещенные ярким светом, горящие изнутри. Кое-где на
склонах оврагов снег совсем сошел, оголил землю, проталины пугали ее своими
причудливыми, неожиданно-одушевленными формами. Заледеневшая прошлогодняя
полынь, багульник, высокий тростниковый камыш в канавках - все это звенело,
мертво покачиваясь на ветру. Впрочем, ветра не было, только поземка, да и то
теплая, весенняя. Чувствовалось, что весна не за горами - в воздухе даже
ночью плавали волны, ручейки, струи тепла, целые пласты теплого дыхания, и
Вика думала, что этот воздух, этот объем ласкового тепла пришел к ним на
Кубань из далеких южных стран, например, из Африки или из Индии, она
воображала себе диковинных папуасов, высокие голые стволы тропических пальм
и замутненные коричневые воды Нила.
Странно, но о Плахове она больше не грустила, проверила себя "на
физкультуршу", сердце не разорвалось от ревности, как это частенько
случалось там, дома. Она припомнила, как на днях дала списать Юрке
контрольную по математике, и как он улыбнулся ей, а у нее совсем по-новому,
совсем как-то умиротворенно и мягко екнуло сердечко. Ей тогда мгновенно
захотелось сладко зареветь, но она только прыснула в ответ на его
благодарность, отмахнулась.
Она стала представлять себе новую школу, новых друзей, новый просторный
городской дом с цветами в вазах и кошкой, стала представлять, какой будет
новая жизнь, и наконец заснула, а заснув, проспала до самой станции, до
самого райцентра.
В поисках спасения и веры
Матрениных монет хватило до Ростова и в Ростове еще Василий бегал в
ювелирный, обменивал на советские рублевки. Да тут выпала возможность
подлечить старуху. Ведь она была не от старости старая, а от хвори и
тяжелого неженского труда, не смерть ее звала, а жизнь мучила.
Брат дал на обустройство в новом месте немного денег, скопленных им на
мотоциклетку, работал он в Облсовнархозе, по деревообрабатывающей линии.
Через пару дней сторож привел к Сорину-старшему в дом участкового. Тот
проверил у Василия документы, ничего не сказал, ушел задумчивый.
Дни стояли теплые и в городе уже сошел весь снег. Начали просыхать
крутые мощеные булыжником узкие улочки и стены домов, из открытых дверей
лавок запахло карамелью, а зазывающий прохожих парикмахер с первого этажа
разбрызгивал в воздух дурманящий пронзительный одеколон.
На вторые сутки Елизавета Степановна, ушедшая с утра на рынок,
вернулась с маленьким пучком внизу затылка и волнообразно разложенной в
стороны от пробора челкой. Вика ахнула и стала зачем-то вытирать и без того
сухие руки о подол своего фланелевого светло-рыжего платья.
- Ты, как артистка! - произнесла она восхищенно.
Она всегда старалась вознаградить мать усиленной похвалой, если та хоть
немного проявляла себя.
- А батька не заругается?
Василий Никанорович уехал с утра с братом в присутствие, узнавать, где
нужны его рабочие руки, так, чтобы сразу дали жилье.
Жена Михаила Никаноровича, Агафья, повезла Матрену Захаровну в
больницу, узнавать про глаза. Ради такого случая, дядька Михаил отдал своего
шофера.
Еще через пару дней Сорины ехали в поезде в сторону Кавказа, на станцию
Ходжок. В поезде было интересно, Вика все время повторяла, что ее хлебом не
корми, дай на поезде поездить.
- Та ты ж первый раз и едешь, - смеялась мать, качая головой.
- Второй. А из Александровки до Ростова, забыла?
Все здесь было интересно: устройство полок, столиков, окон, необычайно
вкусной оказались вареные яйца, даже хлеб и пирожки, испеченные теткой в
дорогу. Чаю Вика напилась на всю жизнь вперед.
Они смотрели на мир, слушали разговор колес с рельсовыми стыками,
думали каждый о своем, а если бы кто открыл их думы, оказались бы они
одинаковыми, похожими настолько, насколько похожи были эти двое взрослых
детей на двоих своих не проживших еще и полжизни родителей.
...Таким она и представляла себе это местечко. Овраги здесь были уже не
овраги, а целые долины, холмы здесь были - не холмы, а целые каменистые
сопки, сопки покрывал зеленый сосновый лес, издали похожий на мох, а изблизи
и вовсе на парк, потому что травы и кустов, спутанных, беспорядочных
зарослей в нем не было, а только далеко стоящие друг от друга стволы,
накрепко сросшиеся вверху кроны.
Домик, поджидавший нового начальника Лесозаготовительного треста
Василия Сорина, оказался приземистой мазанкой, давно не беленой, с
соломенною крышей и болтавшимися, как перебитые конечности, ставнями. Их
встречала персональная телега, которая в горку соринские пожитки не
потянула:
- Лошаденка хлипкая, - сказал пожилой возница, спрыгнул на дорогу,
схватил узел побольше и побежал наверх, - приехали, вон оно, гнездышко!
Лошадь виновато отошла к обочине, совершенно забыв о болтающейся
позади, доживающей свой век телеге. Вся округа - были холмы, поросшие
ельником, и Вика глаз не могла оторвать от диковинного, нового для нее
пейзажа. Пахло соснами и морем, это был запах гор. За спиной ее, прямо за
забором росли высоченные корабельные сосны, впереди - огромная воздушная
котловина, по дну которой извивалась река Белая. Поселок ярусами сходил к
реке, но основная часть его все-таки шла вдоль берега: домишки, домишки,
сараи и конюшни, на выходе из поселка - краны, пароходы, баржи - грузовой
порт.
Ее окликнул Ванька, Вика догнала своих, беспокойно оглядываясь на
лошадь. Та, не долго думая, почувствовав освобождение, побрела в горку вслед
за всеми.
Они вошли в старый запущенный сад, довольно тесный, рыхлый из-за
крючковатых уродливых яблонь, росших больше вширь, чем вверх; создавалось
впечатление, что снега здесь никогда и не было, так как под ногами высоким
шуршащим настилом лежали сухие осенние хрупкие листья. Во дворе было темно:
участок окружали сосны.
- И впрямь гнездо! - усмехнулся отец, - Эко царство!
- А запах-то! - очарованно воскликнула Матрена Захаровна, которую в
Ростове начали лечить хорошими лекарствами.
Теперь она лучше ходила, степеннее и четче произносила слова, быстрее
думала. Она и выглядеть стала опрятнее, словом, ожила. У нее начали
сгибаться в суставах руки, пальцы уже раздвигались в стороны, а голени врач
приказал обмотать специальной длинной лентой, чтобы вены не выскакивали и не
вздувались. И все это за какую-то неделю, несмотря на тяжелые переезды и
новый климат. Врач, который в сущности был окулистом, присоветовал не только
лечение суставов и вен, а еще и этот вот как раз климат. Это окончательно
повлияло на выбор Василия Сорина.
Они по одному вошли в дом. За порогом было черно, Елизавета Степановна
чуть было не свалилась, не нащупав дальше пола. После приступка пол оказался
ниже уровня земли.
- Староват дом, да проживем, - тягуче сформулировал отец, - Ваня иди
первый, спички у нас есть?
Спички жечь не пришлось, потому что юркий возница, ноги колесом, раньше
бывавший в этом доме, закрутил лампу, висевшую посреди потолка и комната
осветилась.
- Маловато будет помещение, - почесал он подмышкой, - да вы ж на лес
поставлены, доведете до ума быстро. Ну, устраивайтесь. Завтра утром я за
вами заеду. Да! Здесь в конце улицы, если вверх, магазин, школа там, еще
подальше вверх, другая в Подоле, а так если пойти вниз и повернуть влево,
как мы ехали, так там уже и дома начинаются. Соседи тихие, нашенские.
Живите!
Отец рассчитался с возницей, который был прислан из леспромхоза, самим
Управляющим.
Так Сорины начали жить на новом месте. Сорок первый год принес им не
одну перемену, но эта была самая удачная. Радость переполняла их всех, так
как думали и чувствовали они все одинаково, одно чувствовали: будто нашли
они свое место под солнцем, место, где их никто не тронет, никто не разобьет
их тихую, незамысловатую жизнь.
- Осиновый лист, осиновый лист, - тараторила она себе под нос, глядя на
мелькающие из-под подола голени матери.
- Чего ты? - мать оглянулась.
Они спускались вниз, в нижний поселок, решив присмотреться к обеим
школам, начав с нижней: все утром легче вниз сбегать, чем, вверх тащиться
спросонья.
- Я дрожу, как осиновый лист, осиновый осенний лист, - задумчиво
объяснила Вика.
- Ай, брось, Вика, или ты трусиха. Да ты их всех за пояс тута заткнешь.
Подумаешь, новая школа. У тебя учителя были хорошие, один Иван Петрович,
какой хороший человек. Вспоминаешь его?
Мать испытующе поглядела на дочь.
- А ведь это он отца надоумил, далеко глядел. Сказывали на станции в
Александровке: поехали уж за нами. Сейчас бы сидели в вечной мерзлоте, собак
ели.
- За что нас, мама?
- Я знаю, за что? Ты уж умнее нас, тебе и разуметь. Може, мы мешали им,
они, може, в нашем присутствии свою власть строить стеснялися.
В школе, которая им больше приглянулась, своей тишиной и обстановкой,
вышел спор. Оказалось, что надо было из старой школы предоставить справки и
оценки, характеристику и медицинское заключение. В учительской, посреди
которой Елизавета Степановна стояла, опустив долу глаза, вокруг нее сидели
три немолодых женщины, две цепкие такие, строгие, с некрасивыми чертами лица
и короткими стрижками. У одной по всему лицу были выемки от оспы, другая,
покрупнее, и вовсе заставила замолчать Елизавету Степановну своей
властностью, однако же разговор, точнее, выговор, все никак не заканчивала:
- О чем же вы думаете, женщина... Как же мы ей будем годовые оценки
выводить...
И все такое.
Третья, узкоплечая, в очках, с жидкими, скрученными узлом,
засалившимися волосами, молчала, проверяя тетрадки, но разговор слушала.
- Безответственно вы поступаете, мамаша, - продолжала директриса,
закинув локти на спинку лавки, позади себя, - Сами-то вы кем служите?
Небось, портовая. А у нас классы переполнены.
- Отец наш, Василий Никанорович, начальником лесосплава прислан, -
скромно отвечала Елизавета Степановна, - Я вот уж думаю, пойдем мы...
Лица директрисы и завучихи при этих словах подпрыгнули, они сами встали
и пересели по-другому: директриса за стол, завуч на место директрисы.
- Так-так. Уладим мы с документами, гражданочка. Где ваша девочка...
Так Вика оказалась ученицей восьмого класса 112 школы поселка Ходжок,
Ростовской области, в котором было всего две школы: сто двенадцатая и пятая.
С наступлением весны все вокруг изменилось до неузнаваемости. Не только
цвета поменялись и растения заблагоухали, вынашивая свои соцветия, но и
горизонт как будто разгладился, обмельчал, сопки стали казаться не такими уж
и высокими, сосны - не такими уж и чернющими.
Отец наслаждался работой, приходил домой веселый, то и дело пытаясь
провести рукой по спине матери - от затылка до ягодиц.
Ванька готовился к поступлению в ФЗУ, поселок имел и такое
удовольствие. Вика с подружками, а девочки в классе были добрые,
приветливые, прямо дети природы, уже два раза ходила в кино.
Елизавета Степановна обустроила хатенку, развесила по стенам рушники и
картины в рамах, а на картинах тех была ее девичья вышивка: розы на одной,
мишки в лесу - на другой. В смутное время приходилось ей вышивать те
картины, да таков был порядок: сидишь в невестах, готовь рушники, вышивай,
показывай свое умение. Василий тогда вокруг ее окон бело-казачьи отряды
гонял, иногда вызывал ее женихаться на посиделки к Зозулихе. Давно это было,
двадцать лет назад.
У Сориных долго не рождались дети. Старухи говорили, деваха поздняя, не
готова. Так и вышло, одного за другим двух сыновей родила Елизавета
Степановна, да не успела дочку выносить, первый сын умер от ветрянки. Как уж
новорожденную Вику и годовалого Ваню удалось от этой ветрянки уберечь, одна
Матрена Захаровна знает: забрала и вынянчила у себя внучат, пока дом Сориных
от смертоносного воздуха освобождался.
С каждым утром Елизавете все сладостнее было просыпаться в маленькой
комнате, окна которой выходили прямо на улицу: рукой подать до плетня. Но
плетень тот имел одну хитрость: стоял в трех метрах над дорогой, так что с
улицы выходило: неприступная крепостная стена, а не плетень.
В окна пробивался жемчужными ватными облачками весенний рассвет, Она
подкалывала новыми шпильками пучок, закалывала челку, как научил парикмахер,
шла в комнату, ставить на плитку воду, умываться, будить детей в школу.
Матрена Захаровна от пробуждения до позднего вечера сидела в саду,
возле калитки, лицом к улице, к дальним взгорьям, как будто что видела.
Теперь Сориным и впрямь начинало казаться, что старуха видит маленько, уж
больно быстро освоилась она в новом доме и на участке тоже. Вечером Матрена
Захаровна обходила дом, выходила в сад, обходила и его, как самнамбула
лунатическая, возвращалась и сама устраивалась у окон в большой комнате.
Здесь же по лавкам лежали дети. Отец отгородил им полкомнаты, а отгороженное
поделил еще и ширмой, получалось на каждого по апартаментам.
Спустя два месяца Сорина приняли в кандидаты партии. Он стал приодевать
жену и выводить ее в народ: в поселке был самодеятельный театр. На день
рождения жены Сорин впервые в жизни привел ее в ресторацию.
Запечатленная стихия
Девочка все чаще и чаще ловила себя на том, что перед ее глазами
возникали сюжеты картин. Да, да, это были рыжие раскидистые дубы в лучах
живого, мирового Солнца, как у Толстого, это были перламутровые хаты на
ржаном склоне, примолкшем под тяжестью свинцовых туч, это были круговороты
красок, калейдоскопы мазков, составляющих и заполняющих холст.
Она лишь однажды была в музее. В Подоле был краеведческий музей, где
висели четыре картины, нарисованные маслом. На одной из них было нарисовано
море и два человека: женщина и мужчина, стоящие прямо в воде, на обледенелых
ступенях. Картина была большая, внизу на бирке значилось, что это копия, то
есть ненастоящая картина, а только подделка. Вика долго стояла одна в
опустевшей комнате, группу давно уже увели дальше, в зал первобытнообщинной
формации. А здесь...
Она была уверена, что она одна из всех сотен, тысяч людей, проходивших
мимо этой картины, только она одна узнала тайну, разглядела эту тайну в
бурных брызжущих с холста желтых водах прибоя. Она вглядывалась теперь в эти
простоватые неинтересные блеклые цвета на холсте не для того, чтобы
насладиться причастностью к этой тайне, а чтобы насладиться холодными
брызгами, опасностью, шумом шторма. Ведь лишь одна она увидела, что в этой
воде, нахлестывающей по мраморному парапету, почти скрывающей за стеной волн
берег, в воде, глубокой, тяжелой, обрывом уходящей возле последней ступеньки
вниз, словно сахарные кубики, еще не растаявшие, плотно набитые в воду,
колышутся обмылки мелких квадратных льдин, льдинок, художник - хитрец, скрыл
их под верхней наводью, обледенел и парапет, и Вика, поглощая глазами
невозможную эту красоту, не удержалась и проговорила по-женски:
- Да как же-то они не боятся! Соскользнут ведь!
- Да, немудрено, - проговорил кто-то за спиной, - Да и то слово, куда
только человеческая страсть людей не заводит!
Софья Евгеньевна, школьная учительница литературы, стояла за спиной, в
вечном своем пуховом платке на узких плечиках, похожая на искусственно
состаренную девочку.
- А ты приходи к нам вечером. Ася будет рада. Покажу тебе эту картину в
альбоме, и еще много других репинских работ. Ася покажет.
Вика обещала. Ася была ее одноклассницей, но с девочкой мало кто
водился, особняком стояла. Кто-то пустил слух, что она опасно больна, а
кто-то решил, что опасность эта касается не жизни девочки, а всех
окружающих. Вот и сторонились. Девочка и впрямь была хилая, тонкая, словно
растянутый кем-то кверху пятилетний ребенок, она страдала истощением, руки и
ноги ее пугали своей худобой, к тому же кожа у нее была прозрачная, розовые
мышцы виднелись с пульсирующими нитеобразными прожилками. Вика несколько раз
в разговоре с нею перехватывала случайно ее дыхание и чувствовала тошнотный
его привкус, отворачивалась, отстранялась.
Каменские жили по соседству. Вечером Вика отпросилась у матери,
переплела косы и, накинув кофточку, побежала под горку, потом на повороте
спустилась по з...
