Ромен Звягельский. Виктория
страница №6
...х забирали, какиеслезы лили матери, и Викечудился за поездом звук материнских рыданий.
Спать не хотелось. Вика полулежа сидела на прежнем месте, а Шура, Асина
соседка, беспокойно посапывала, прислонясь головой к ее боку, подложив под
ухо локоть.
Стало холодно, Вика давно уже надела свое старенькое фассоное пальто,
накинула на себя поверх пальто шаль, укрыла ноги. На голову повязала другой
платок, нащупав его в узле, тот стал маленьким: немного еды и валенки.
Она знала, чувствовала настолько, что чувство это можно было принять за
достоверное знание, что зимовать в Ходжоке ей не придется.
Спустя два месяца она снова ехала в товарняке, набитом девичьими
телами.
Поезд шел на Запад. Она стояла на ящике у маленького незастекленого
окошка, что сиял белым светом неба, которое не подавало признаков жизни, как
лицо умершего.
Обтрепавшаяся одежда ее была аккуратно заштопана: она одна из немногих
догадалась взять с собой иголку и нитки.
Варежки она отдала Шуре еще в самом начале, когда их привезли в на
окраину Ростова и выдали кирки и лопаты.
Сколько тут было народу!
Цепочки людей, молодых, угнетенных надзирающими стволами автоматов,
долбили мерзлую землю. До самого горизонта уходили те цепочки. Кожа
пристывала к стальным ломам, раздиралась неотесанными коренками лопат. Вика
давно осознала, что она обречена опекать неповортливую, неловкую,
неприспособленную Шуру. Всякий раз, когда она внутренне возмущалась этой
обузе, она вспоминала Асю. Она говорила себе, что это Ася послала к ней
Шуру, и теперь она, Вика, обязана уберечь эту девочку от смертельных
опасностей и тягот.
Их водили на окопы через весь город и однажды провели по улице, где они
останавливались у отцовского брата. Улицы не было. От дома остался лишь
первый этаж, точнее стена первого этажа с вывеской "Парикмахерская". Вике
показалось, что она уловила тонкий запах одеколона, шедший из выбитых дверей
и зияющих рам, но внутри дома не осталось ни намека на пакимакерский салон,
там лежала груда обломков и щебня, отчего дом казался еще огромнее, еще
мощнее, чем цельный.
Город стоял в руинах. Особенно заметно это было отсюда с окраины. Вика
давно научилась смотреть на войну, как на данность, давно не переживала
из-за собственной боли и постоянной близости человеческой трагедии.
Они с Шурой дружили молча, почти не разговаривали: обо всем уже было
переговорено.
Вчера вечером им было велено быть наутро готовыми к отправке домой.
- Ну наконец-то.
Ликования их не было предела. Все они, человек пятьдесят, что
уместились в этом помещении, в том числе и ростовчанки, так расшумелись, что
в класс ворвалась надзирательница и гаркнула что-то по-немецки.
Шура в пылу восторга пошла на ту, уткнув кулаки в бока.
- Ты ж наша, ты ж русская, шо ж ты по-немецки гамкаешь?
Надзирательница, которая велела называть себя Эмма, беловолосая,
короткостриженая, с ярко красными губами, сначала оторопела.
- Ты ж лучше смотри обратно учись по-русски, - продоложала Шура,
которую уже одергивали сзади за платье, - А не то придут наши братья и
батьки, незнамо шо с тобой сделають, так шоб ты хоть каялась по-русски.
Эмма ударила Шуру наотмашь, та откинулась назад, удержалась за парту.
- Сволочь продажная.
- Не трожьте ее, - попросили из передних рядов.
Вика не верила своим глазам, и что это нашло на ее тихую неуклюжую
Шуру, что это нашло на нее? Она попыталась протиснуться к ней, обхватила за
плечи, хотела увести подальше, к окну, но Эмма снова гаркнула:
- Ком цу мир! Одна! Цурюк!
Она отобрала девочку у подруги и вытолкала из класса.
Все оторопело смотрели на закрывавшуюся дверь, пока кто-то не выдохнул:
- Что это с ней? Не выдержала...
Заговорили о том, кто где живет, выяснилось, что половина девочек -
ростовчанки.
- Чтобы уж сегодня вас не отпустить... - задумчиво произнесла Вика,
присевшим рядом на пол Лене и Вале. Они давно сбились в кружок, с самого
приезда в эту школу. Ростовчанки уже жили в классе, иногда у школы, за
оградой их поджидали родные: Валю Каталенко старшая сестра, Лену Красавину
тетя.
У Вали никого не было на этом свете, кроме сестры, а у Лены все, кроме
тети, имевшей еще двоих своих малышей, ушли на фронт. Валя была чем-то
похожа на Шуру, тоже крупная, но ее крепкое тело не казалось таким рыхлым,
наоборот, чувствовалась в нем физическая сила и энергия. Она и двигалась так
живо, словно у нее в крови жил степной ветер. Лена была девочкой нежной, с
длинными русыми косами, выгоревшими за лето, она была олицетворением
женственности и наивности, однако в житейских вопросах оказывалась мудрее
всех их вместе взятых.
На окопах их разбрасывало на сотни метров друг от друга, но после
работы собирали их всегда в один и тот же отряд.
Девочки осунулись быстро, кормили их одной картошкой и капустой. Иногда
родные ростовчанок успевали сунуть им кой какую провизию, но это с
разрешения Эммы. Той приходилось приносить курево и самогонки. Эмма была
главной в красном кирпичном доме, стоявшем в тени серой тополиной листвы,
цепко держащейся на декабрьских ветрах. В этом доме еще сохранились парты и
карты полушарий на стенах, на доске Вика поначалу рисовала своих новых
подруг, пока не закончился мел, который они отыскали в столе учителя.
Необычно было приспосабливать под жилье класс, в котором кто-то писал
контрольные, трясся из-за невыученного урока истории, метал самолетики и
получал за это от географа.
Когда увели Шуру, Викторию охватило беспокойство. Для начала она
собрала Шурины вещи, разложенные в их "квартире" - отгороженном партой углу
класса, возле батареи и окна. Она сложила все в ее походную сумку, похожую
скорее на конверт для картин и мольберта.
Скатала она Шурину телогрейку, на которой та спала, собрала ее
бельишко, сушившееся на батарее, из-под батареи она достала корку хлеба,
тоже сунула в сумку.
Над головой возникло круглое личико Вали, а за ней с парты свесилась
Лена.
- Ты знаешь, Вик, - проговорила Валя, - послушай, что Ленка говорит.
Она думает, Шурку больше не вернут.
Вика встала на колени, посмотрела сначала на одну, потом на другую. Она
вдруг разозлилась на них, ей показалось, что они лезут не в свое дело, что
мелят языком пустое, что не надо им каркать и ввергать в тоску, она, Вика, и
без них знает, вернут или не вернут Шуру.
- Я вот что вам скажу, - неудержимо сухо сказала она, - вы-то сами... О
себе позаботьтесь.
Она встала на ноги и громко произнесла:
- Ну, подумайте, с какой радости нас по домам распустят. Где вы видели
честных фашистов, все ждете, чтобы они слово свое исполнили?
- Правда, девки, - вдруг обернулась Валя, - мы же здесь живем, куда это
они нас "по домам" везти собираются?
Они бросились к двери и стали дубасить в нее. Но запоры в этой школе
были крепкими. И главным была Эмма, представшая перед ними через пять минут.
Она держала в руке пистолет, за спиной у нее стояли пятеро полицаев, сверкая
сальными глазами.
- Ну!! - вскрикнула она, распахнув дверь, - Кто следующий?
Вика что-то недоброе почуяла, тихо напряженно спросила:
- Где Шура?
- Так ее Шурочкой кличут, - улыбнулся молодой распотрошенный мужик,
подняв бровь на Вику, - А все признаваться мне не хотела.
Вика краем глаза увидела, как Лена зажала себе рот двумя ладонями и
согнулась, точно ее тошнило.
- Так то, - крякнула Эмма, - И чтобы, суки, до завтрева молчком сидели!
Отправят по этапу, хоть отдохну от вас, тварей.
С этими словами она захлопнула дверь.
Вагон покачивался на рельсах мирно, словно чокался со стыками рельс,
словно не торопился никуда, а совершал прогулку.
- Скоро станция, - заметила Вика, - останавливаемся.
И правда, поезд вскоре остановился и через минуту дверь широко
распахнулась. Вика все еще стояла у окошка, выходишего на рельсы, за
которыми виднелся лес, заснеженные насыпи и домик стрелочника.
Она спрыгнула с ящика и выглянула в проем. Как раз в это время с другой
стороны на платформу вагона впихнули нескольких девушек. Их на каждой
остановке добавляли и добавляли, девчонки ворчали, но Вика повторяла, что
так теплее.
Она поглядела вниз под ноги, девушки ползком пробирались в середину.
- Нюра!
Да это была Нюра, Нюра из Темиргоевской, соседка, подруженька, как же
она сразу не узнала!
Нюра повзрослела, глядела так, словно комплиментов ожидала, видимо,
знала о своей привлекательности. Вика была очарована ее крупными карими
глазами, большим ртом, черными послушными волнами волос.
- Нюрочка! Этого же быть не может!
- Вика, подружка! - Нюра поднялась и обняла Вику, - Как же это?
Поезд тронулся, и девушки протиснулись к окошку, чтобы лучше разглядеть
друг друга, за ними пробрались Лена и Валя.
- Откуда ты? Какая гарная стала!
Нюра не ответила встречными похвалами, перекинула косу на грудь.
- А у нас состав повредился в двух местах. Подорвался на минах. Да
жаль, партизанам не удалось отбить. Всех нас измучили пока до этого переезда
довели, тут сутки вас дожидались!
- Давно ты из станицы? Как там наши, как вы живете, как Иван Петрович,
как ребята, ну ты рассказывай, рассказывай все по порядку.
Нюра жеманно поджала губы, завела глаза.
- Ну, во-первых, того...Фашисты у кажной хате понатыкались. Пришли,
собрали всех, вот значит, пособирали всех, согнали, того, в правление. Мамка
моя ходила. Мужиков, того, маловато осталось, все подчепылись и на фронт
въихалы. Немцы, раз, и говорят, мол, колхоз распускаемо на вси четыре
стороны, но далеко не вбегаты. Вот вам, так сказаты, норма, по скольку яиц,
по скольку молоку сдаваты в комендатуру. Половину скота колхозного угнали в
неизвестном направении - в райцентр. Говорят, чи увезли в Германию, чи
съилы. Теперь так: остатнэ скотину раздали по дворам. На всех не хватило,
так тем кур отдали, того самого, телеги там всякие... А шо? Кой-кому и
понравилось. Твоя бабка была б, ей бы понравилось!
- Ни тебе об этом рассуждать, - отрезала Вика и увидела, как Нюра
испугалась, - Ладно, не будем об этом.
Вика слушала и огорчалась, ей очень хотелось спросить Нюру, когда она
последний раз читала хоть какую книгу, но не стала обижать дорогую подружку
детства.
- А наши? Кто остался? Тимоша, Жихарев, Плахов...
- Наши осталися. Ага. Жихарев возглавляет партизанский отряд. Я его
один раз на огородах у Тимофея Толстого видела. Тимофей и есть теперча
главный - старостой назначили его, вот. А я так думаю, что нехай будет свой.
Он, правда, стал злыдней, с кнутом ходит. Свора из десяти собак за ним
тыркается по дворам.
- Откуда у него столько собак? - удивилась Вика.
- Та не, це я так. Прихлебатели, разумиишь? Так, про кого йще. Плахов?
Ой, - вскрикнула Нюра, - так ты же ж ничего не знаешь! Он жеж як вы въихалы,
он жеж обженился с горю. На физкультурше, помнишь? Дите уже спрацали, на
фронт ушел. Они перед войной с Жихаревым друзьями закадычными стали.
Вике стало грустно, но не оттого, что ее Иван Петрович женился на той
рыжей учительнице, а оттого, что из Нюриного рассказа выходило, что и
правда, лишние были Сорины в станице. Мешались там. А вот уехали и даже
Плахов помирился с Жихаревым, который выжил Сориных из Темиргоевской. А
чувствовать себя и свою семью изгоями, ненавистым камнем преткновения: это
вновь всплыло в ней и показалось невыносимым.
- Ну, а Юрка? Другие ребята? - осторожно спросила она, - Все целы?
- Не все, - ответила Нюра и опустила длинные ресницы. - Мы ж, того,
пожениться решили.
Лена и Валя восхищенно вобрали в себя воздух:
- Ты - жениться?
- У нас многие рано выходят, мамка моя в четырнадцать замуж вышла.
- На ком, - не понимала Вика, - За кого ты замуж-то собралась?
- Да уже, видать, не выйду.
Нюра стала шлепать губами, сильно задрожала и заплакала:
- Сначала они Юру пытали. В райцентр увезли и пытали. Они хотели
партизан найти и знали, что Юра знал... А Юра правда знал. Он случайно в
станице задержался. Из-за меня. А они его и захватили.
- Родной отец? - вдруг спросила Вика, - Тимофей-то?
- Что ты? Что ты? Сказылась! Тимофей тут ни при чем. Война.
Она обмякла, зарделась, стала утираться. Потом оглядываться стала, ища
своих землячек, но те были в дальнем углу вагона. Вагон качнуло, и Нюра
упала на грудь Вики.
- Ну, хватит, хватит.
- Теперь продадут в рабство... - всхлипнула Нюра.
В вагоне стало тихо. Все прислушивались, это была первая информация.
Все, как одна, почувствовали, что Нюра что-то знает.
- В какое рабство? - спросила Лена, - Говори, что слышала?
Нюра обернулась и заговорчески стала рассказывать.
- Когда нас везли в райцентр, полицаи все шутковали: продатут в
рабство, продатут в рабство. Мамка моя пол дороги бегла за телегами. Нас
ведь много забрали, да в разные составы запихнули.
- Ну! Они что же всю страну вывезти решили?
- Страсть сколько поездов идет, - подтвердила Нюра, - Везде люди,
оборванные, больные. Ну, так вот, бачте, мы полицая пытаем, кажи, куда нас.
Он каже, что в Берлин. Каже, что вже там есть немец како-то богатый, который
наших девок скупает, так, девки?
С другого конца вагона подтвердили, все повернули головы к Нюриным
землячкам.
- По пятнадцать фенигов, - добавила одна из них.
- Слухайте дальше. Вот тот немец, бюргер по-ихему, буде нас смотреть и
распродавать.
- Как Чичиков - мертвые души, - ахнула Лена Красавина.
- Не, как на восточном базаре наложниц, - грубо пошутила Валя.
- Не, как обыкновенных рабов, - уточнила Нюра, - то есть рабынь. Ще те
полицаи сказывали, что отправляют нас навсегда, чтобы породу их тамошних
рабов улучшить, мы ж все рукатые, работящи, а ихние хлипкие - ну, разом,
немци!
Не было им смешно. Они уселись на пол, как по команде, произнося только
два слова: "Берлин" и "навсегда".
ЮНОСТЬ ЯКОБА
Вопли Хайль учиняют расправу над достоинством нашим
Сапоги учиняют расправу над улицей наших прогулок
Дураки учиняют расправу над нашей мечтою
Подлецы учиняют расправу над нашей свободой...
Поль Элюар
Нападение на Бельгию
Весной сорокового года основные силы армий Европы были приведены в
полную боевую готовность и только ждали приказа своего командования. Армии
были сосредоточены на франко-германской границе, вдоль которой с обеих
сторон тянулись мощные укрепительные линии. Со стороны французов это была
линия Можено, с немецкой - линия Зигфрида.
Линия Можено была возведена на стыке Франции, Германии, маленького
гористого Люксембурга и отрезка границы Бельгии.
Хотя Бельгия причисляла себя к государствам, объявившем о своем
нейтралитете, и всячески желала этот нейтралитет сохранить, Франция была
уверена в том, что при развертывании наступления со стороны нацистской
Германии, Бельгия выступит на стороне Франции, предоставив последней и свои
немалые ресурсы вооружения, и себя самою в качестве плацдарма боевых
действий.
Поэтому в северной части границы Бельгии оборонительных сооружений,
именно в силу того, что Франция считала Бельгию своим союзником, а ее
собственные укрепления на границе с Германией - продолжением линии Можено.
Линия Зигфрида, состоявшая из долговременных оборонительных
фортификационных сооружений, противотанковых и противопехотных заграждений,
пролегала от Ахена до Багеля.
Надо сказать, по техническому оснащению и колличественному составу и
техники и войск противостоящие стороны были равны. Но Германские войска
имели превосходство в военной выучке. Подготовка германской армии велась на
высшем уровне, предметно и целенаправленно.
Еще в тридцать девятом году одновременно с проведением операции по
нападению и захвату Нидерландов, Немецкое командование начало подготовку
операции, основной задачей которой был захват Франции и Бельгии.
Удар было решено нанести по центру союзных армий и уничтожить северную
группировку противника. Этот удар планировалось провести через север линии
Можено, южнее района развертывания франко-британских войск,
предназначавшихся для выдвижения в Бельгию.
Бельгия - компактное государство с древней, пожалуй, одной из
самобытнейших историй в Европе - была зажата со всех сторон плотным кольцом
армий, намеревавшихся побороть друг друга. Справа, с восточной границы на
бельгийский ринг готовилась выйти Германия, а с нею и Нидерланды,
капитулировавшие годом ранее, снизу, с юга теснила Франция, слева - с
запада, за Ла-Маншем - англичане.
К маю 1940 года вооруженные силы Германии на западном фронте полностью
закончили стратегическое сосредоточение и развертывание на северном крыле
линии Зигфрида, на всем протяжении от побережья Северного моря до Ахена.
Здесь развернулись три армии группы армий "Б", которыми командовал Буко. При
поддержке второго воздушного флота они должны были захватить Голландию,
прорвать оборону противника на Бельгийской границе и отбросить его за линию
Антверпен.
Группа армий "А" под командованием генерала Рунштедта должна была
прорвать южную часть обороны противника, пройти Люксембург и вторгнуться в
южные районы Бельгии, форсировать Маас между Денаном и Седаном и
стремительно продвигаться к устью Соммы.
Надежды и планы Германии осуществились вточности. Быстротечная
кампания, расчитанная на то, что тактика выдвижения танковых войск в
труднопрохидимые горные районы Люксембурга и лесные районы южной Бельгии,
где нет ни железных дорог, ни шоссе, явится полной неожиданностью для
противника, - завершилась полной капитуляцией этих стран.
Учитывались и такие факторы, как внутренние противоречия в Англии,
Франции, Бельгии и Голландии. Значительное влияние капитулянских элементов в
правящих кругах этих стран. Консерватизм и шаблонность ведения военных
действий привели военное командование войск союзников к краху.
Удар вермахта ожидался через Бельгийскую равнину во французскую
Фландрию. Союзники, неверно просчитав стратегию противника, разработали
операцию "Бель", задачей которой при вступлении Германии в Бельгию было
выдвижение в ту же Бельгию двух французских и одной английской армии. Так же
они ставили на то, что собственно бельгийская армия сумеет до прихода
поддержки удержать противника на рубеже - канал Альберта - Льеж. Они же
должны были совершить маневр в Бельгию и выйти в районе Антверпен, создать
фронт на реке Маас. Таким образом союзное командование намеревалось создать
прочную оборонительную полосу от Швейцарии до Северного моря. При этом,
очевидно, на заклание отдавалась добрая половина южной Бельгии и Люксембург,
не говоря уже о потерянной союзниками Голландии.
В Бельгии готовились к войне. Маленькой стране легче потерять свое
будущее в войне больших держав. Поэтому бельгийское правительство не
особенно шло на полное согласие с союзными державами, в обществе были
популярны настроения самосохранения нации путем мирных уступок вермахту.
К моменту немецкого наступления союзникам так и не удалось полностью
договориться с Бельгией и Голландией, тем не менее армии этих стран
учитывались в планах Англии и Франции в качестве сил, противостоящих
Германским войскам.
Бельгиская армия состояла из 22 дивизий, основные ее силы
сосредотачивались на рубеже Льеж-Антверпен и Льеж-Намюр-Томаас.
10 мая 19940 года немецкая авиация совершила налеты на города, основные
аэродромы и другие военно-стратегические объекты Бельгии и Голландии.
Сухопутные войска вермахта перешли в наступление. Вермахт вероломно нарушил
суверенитет еще не учавствовавших в войне нейтральных государств.
Союзное командование приступило к осуществлению операции "Диль".
Наиболее боеспособные соединения шли в Бельгию, ослабляя удар вермахта в том
месте, где его и не думал наносить сам вермахт.
Шестая немецкая армия быстро прорвала бельгийские пограничные
укрепления, форсировала Маас, а на следующий день завязала бои на канале
Альберта. Одновременно, воздушно-десандные подразделения, высадившиеся на
планерах и парашютисты полностью парализовали Льежские укрепления и за
несколько дней боев прорвались к Антверпену.
Тринадцатого мая произошло несколько танковых стражений по всему
фронту, бельгийская армия, поддерживаемая войками союзников, отступила за
линию Антверпен.
Теперь на фронте от устья Шельды до Намюра наступали немецкие дивизии.
Удачи немцев на южном фронте повергли союзников в бегство. 17 мая немцы
заняли столицу Бельгии Брюссель.
В Бельгии была учреждена германская военная администрация. Бельгийский
король Леопольд 3 пытался договорится с Гитлером о смягчении режима
оккупации.
На юг по дорогам и рекам передвигались тысячи бельгийских беженцев со
своим незамысловатым скарбом. В первый же день пути люди начали
освобождаться от дорогих им вещей, нередко на обочинах дорог можно было
увидеть чемоданы, швейные машинки, буханки хлеба и банки с тушенкой или
вареньем. Выбившиеся из сил, беженцы жертвовали необходимым ради спасения
жизни.
Регулярные авиационные налеты косили семьи, уносили жизни беженцев. Те,
кто пришел к побережью, успел занять шхуны, переплыл на английские корабли,
организующие эвакуацию, переплывал в Англию, если по пути не погибал от тех
же фашистских авианалетов.
Люди кляли немцев, кляли правительство, кляли войска союзников и
ползли, ползли под крыльями самолетов во Францию, в Англию, все дальше и
дальше от своих домов, от своих разбомбленных деревушек и городов.
Как это было, как совпало?..
- Меня зовут Гретта, - сказала она и плюхнулась в кресло, - Скользкое
сидение.
- Что делаем? - делово спросил мастер и добавил, - Гретта?
- Подровняйте сзади, а здесь покороче.
Ей не понравилось, что он не понял ее благожелательности. Ведь девушка
представилась. Знал бы этот тютя, сколько минут она сидела в кафе напротив,
а потом стояла за стеклом, наблюдая за ним и не решаясь войти.
Ей все-таки удалось придать себе беспечный вид, на ходу снять шляпку и
протянуть ее мастеру:
- Меня зовут Гретта...
Он был чрезвычайно молод, может быть, моложе ее. Она знала всю его
семью, так как окна ее квартиры выходили на его балкон. Жаль только это был
балкон гостиной, а не его спальни.
- Почему у вас так темно? Разве свет неважен в вашей работе? У нас в
шляпной мастерской нельзя без света. Мадам лично следит за этим.
- Пока светло на улице, мой хозяин бережет электроэнергию, - пояснил
он, - Моем?
- Без шампуня мои тонкие волосы не уложишь, - открыто улыбнулась она.
- Зачем вы так говорите, у вас не самые ужасные волосы, мойте их
желтком.
- Ну, спасибо, утешили. Значит, не самые ужасные? - она нервно
рассмеялась, - А желтков, пива, прочей народной мудрости мои волосы не
признают. Да. Им подавай химию. Я сама такая же - люблю силу.
Он отогнул ее голову назад, под кран, нанес холодный шампунь и взбил
пену. У нее были недлинные волосы, каре, с перманентной завивкой. После
соприкосновения с водой они стали жестче.
- У вас добрые руки. После вашей стрижки, наверняка, волосы быстро
отрастают.
- О, да. Это очень выгодно для салона.
Он накрыл ее голову полотенцем и помог правильно сесть.
- Почему же?
- Клиенты чаще приходят, у них же отрастают шевелюры.
Он бросил взгляд на ее вырез: глубокая щель меж белых туго сжатых
грудей так и примагничивала взгляд.
- Ну, что же, приступим.
- Как вас зовут, - спросила она.
- Якоб. Можно просто Жак. Я недавно здесь.
- А до войны где работали?
- До войны учился в колледже, потом на курсах парикмахеров, потом
работал подмастерьем на том берегу Шельды, за собором.
У нее чуть было не вырвалось: "Так вот почему я никак не могла
проследить, где вы работаете". На мосту ведущем от ратуши и Домского собора
на левый берег был выставлен отсеивающий контрольный пункт. Зачем это
делалось никто из жителей города не понимал, все равно по соседним мостам
проход был неограничен. Но она сказала:
- Да, далековато от дома.
- Почему вы так решили? Откуда вы знаете, где мой дом?
Она очнулась, смутилась и сказала, что это было бы логично, работать
поблизости с домом.
- Принимаю, - улыбнулся он своим большим ртом, похожим на клюв птенца,
- Но может быть вы ответите еще: зачем вы так долго стояли перед витриной?
Она дернулась, и мастер чуть было не отрезал ей полуха, но вовремя
раздвинул ножницы.
- Сидите, по возможности спокойно. Вот, дайте я поправлю салфетку.
Видите ли, вас невозможно было не заметить, здесь действительно темновато -
этот режим экономии - а вы загораживали и последние остатки дневного света.
Кроме того, здесь кругом зеркала...
Салон был маленький, продолговатый, предметы отбрасывали
послеполуденные мягкие тени, никелированные приборы поблескивали в
полумраке. Здесь было всего четыре рабочих места, но два мастера не так
давно уехали из Антверпена к родственникам в деревню, спасаясь от
приближавшихся немецких войск; с оставшимся Ролландом - сменщиком Жака - они
пересекались только в обеденное время, а иногда и расходились, Жак торопился
успеть на обед домой, а Ролланд старался приходить тютелька в тютельку к
четырем, когда уже начиналась его смена.
Гретта казалась смешной. В ее разговоре промелькивала жестокая
непосредственность, которая свойственна только отчаянным людям.
- Вот как? Почему вы, собственно меня допрашиваете? Хотела и стояла.
Невежливо указывать девушке, как ей себя вести.
Жак посматривал на ее отражение в зеркале, а она отводила взгляд от его
отражения.
- Между прочим, должен сделать вам комплимент, вы стриглись совсем
недавно у очень хорошего мастера. Я бы с удовольствием поучился его
технологии.
- Вы опять? - возмутилась она, - Вам нравиться подшучивать над людьми?
Ну, допустим, я ищу себе другого мастера, - фыркнула Гретта, из-под кресла
показалась ее туфелька, - А тот... тот очень дорог.
- Никогда не отказывайтесь от того, что вам дорого, милая Гретта.
- Его забрали немцы, он был то ли еврей, то ли коммунист. Вот вы такой
молодой, а такой старый, - заметила она, начав серьезно, а под конец фразы
рассмеявшись.
Он уложил ее локоны щипцами, предварительно вылив на них добрую чашку
скрепляющего раствора, немного начесал понизу, так, что ее каре превратилось
в маленький макет бального платья, с белесыми завитушками внизу.
- Угодили, - кокетливо сказала она, - Может быть, станете всегда делать
мне такую прическу, не забудете, как это у вас получилось?
- Ну, насчет стрижки, мы с вами еще потолкуем, подберем вам что-нибудь
потрясающее. А вы недалеко живете?
"Да я живу подле тебя!" - хотела она сказать ему, поднимая лицо для
поцелуя, как это делают в кино, но вновь удержалась, сказала:
- Я живу не настолько далеко, чтобы заблудиться. Не провожайте меня...
А про себя она подумала: " Ну, что ж, это только пробный шар. Я еще не
показала всей своей прыти. Ты будешь моим!"
Гретта расплатилась и вышла на свет. Странное, двоякое чувство
поселилось в ней. С одной стороны, она ликовала от нового облика, от
прикосновений этого высокого худого парикмахера, целый час занимавшегося ее
прической, гладившего ее виски, поворачивавшего ее кресло и задевающего при
этом ее коленки своими, с другой стороны, она видела по-новому и эти
розово-голубые цветочки на окнах, и это небо в проеме крыш, и этих людей,
куда-то спешащих по Антверпену, обычно пустому, молчаливому, а сегодня
такому взъерошенному, словно у города зуд или озноб.
Ее настораживало то, что она не понимала, чего она добилась. Ведь для
продолжения знакомства ей придется дожидаться, когда ее волосы снова
отрастут, и уж во всяком случае, когда у нее появятся новые деньги на
укладку.
Мадам Сентинен не давала ей заказов уже неделю. Гретта начинала думать,
что чем-то не угодила ей - действием или бездействием. Она боялась, что
опять не предусмотрела какого-нибудь обычного человеческого подхалимажа в
том месте, где его надо было проявить.
Об этом она всегда забывала. Ей казалось, люди должны по определению
относиться друг к другу благожелательно, а раз ты желаешь ближнему добра,
значит, ты и делаешь его. Так она считала. Ее всякий раз поражали поучения
Дацы, подруги по мастерской шляпок, которая постфактум оъясняла ей, как надо
жить и пробиваться в этой жизни.
- Плюнь ты на гордость и не говори ерунды, - наседала звонкоголосая
Даце, - принеси ей коробку шоколадных конфет или устрой в мастерской
праздник - день рождения, приручи ее, а потом требуй свое.
- Неужели из-за коробки конфет ко мне изменится отношение, неужели она
так мелка, что только и ждет моих конфет, а без конфет я уже и не человек
для нее. То есть я не так хотела сказать, ты не понимаешь. Я хочу сказать,
неужели я могу выстроить отношения с человеком только после подношений.
- Ну, во-превых ... да. Во-вторых, ты права в одном: коробкой конфет не
отделаешься. Иногда мы и за шляпку денег не берем, пропускаем, так сказать.
Иногда и дежурим за нее в конторе. Ой, только ты никому...
Дальше Даце рассказывала об очередных похождениях мадам Сентинен,
которую Гретта никак не могла себе представить в объятиях мужчины. Ей
казалось, что мадам была для этого слишком стара, разве мужчины могут любить
сорокалетних, когда столько молоденьких незамужних красоток вокруг?
Она одернула костюмчик и зашагала по тротуару в сторону Лионского
бульвара. Слава Господу, эта улица осталась цела после майских бомбардировок
Антверпена. Северо-восточная часть города пострадала сильно. Там еще кое-где
не разобрали завалы. Не доходя до самого бульвара, пересекающего ее маршрут,
она вошла в свой подъезд и поднялась к себе.
Только тут, желая достать из сумочки ключи, она обнаружила, что забыла
сумочку в парикмахерской. Пока она бежала обратно, ей почему-то стало
стыдно. Она вдруг подумала, что если бы специально оставила эту сумочку в
салоне, то со стороны это был бы уже перебор. Поэтому она ворвалась в
парикмахерскую с обиженным и одновременно требовательным криком:
- Я ненарочно!
- Что не нарочно? - удивился и испугался Жак, несколько отступая к
кабинету хозяина.
При этом его клиент попытался вскочить и нащупывал на боку портупею,
которая лежала перед ним у зеркала.
- Сумочку забыла ненарочно.
- Кто же забывает что-нибудь - нарочно? Так не бывает. Нарочно -
оставляют. Но разве она здесь?
Они нашли ее на свободном кресле, у входа.
Жак вернулся к своему вспотевшему от стремительного вторжения девушки
клиенту, а Гретта краснея и извиняясь, попятилась к выходу.
Среди ночи он услышал звук, похожий на скрежет каменных жерновов, какой
он слышал однажды, гостя у тетушки на ферме. Она, точнее ее муж,
отремонтировали водяную мельницу, там были такие жернова.
Скрежет - широкий, всеобъемлющий, сотрясающий стекла в рамах. Он
выглянул в окно, но понял, что звук шел с бульвара, и что там двигалась
огромная масса техники.
Он накинул халат поверх ночных брюк и вышел в гостиную, одновременно,
из своих спален вышли мать с отцом и сестра с собакой Таксой. Собаку так
звали - Такса, и на прогулках представляя ее другим собачникам, миловидная
мадам Смейтс добавляла:
- Такса у нас не собака, а маленькая леди.
Та виляла половиной корпуса, увивалась вокруг ног, обвивала их
поводком.
Собака Такса первая подбежала к балконной двери. Сонные, они высыпали
на балкон, Жак перегнулся и увидел, как в свете фонарей по бульвару ползли
бесконечной грязновато-травной гусенницей танки со свастикой на башнях.
Да это был скрежет гусениц танков о булыжник. Вот на их улицу вырулили
мотоциклы, несколько машин проехало и умчалось в сторону ратуши.
- Что-то мне это не нравится, - сказала мама, - Уходите с балкона, не
надо, чтобы вас заметили.
Она поежилась и, запахнув свой темно синий пеньюар, первой удалилась в
дом. За ней ушла худенькая хрупкая Элизабет, хохотнув:
- Не упади, братишка.
Отец хотел было закурить, нервно похлопал себя по карману, но сигарет
не нащупал, откуда они в пижаме? Ушел, нырнул в кабинет, закрылся там,
боясь, как бы Барбара снова не стала назойливо просить его бросить курение.
Только не сейчас. В кабинете висели литографии военной тематики, мундир
подполковника, который Барбара отдавала в чистку каждые три месяца. Хендрик
уже год был в запасе, королевская армия перед войной усохла на две трети из
числа старой гвардии. Зато понабрали безусых, так называли молодых
выпусников военной академии. Да еще и кураторов и специалистов из Франции к
началу военных действий в армии было пруд пруди. Но это его уже не касалось.
Хендрик считал это вредительством, особенно ругал огромные затраты на
содержание отставников - дешевле было бы содержать большую армию, чем
обеспечивать уволенных жильем, работой и приличным пожизненным содержанием.
Результат всей этой безалаберности - скорая капитуляция Бельгии и сдача
Антверпена.
Они сыпались с неба и вылезали из Шельды, как комары, эти немцы. Кругом
грохотали взрывы, а летящие десантники прямо с воздуха расстреливали город.
Сколько жителей погибло на улицах. Старый Хендрик с самого утра проверил
подвал, обошел все квартиры на лестничной клетке, напомнив о том, что в
случае артналета нужно спускаться вниз. К счастью дом не пострадал, но пока
город сотрясался, люди в подвале судачили о том, что лучше бы уж
правительство послушалось валлонов, которые провозглашали идеи германского
национал-социализма совпадающими с национальными интересами Бельгии.
Якоб собирался было уйти с балкона, но вдруг увидел Гретту. Она стояла
на противоположном балконе, ему показалось, что он сможет дотянуться до нее
рукой. Она была ненакрашена, похожа на маленькую фею, только что
проснувшуюся. На ней было просвечивающееся домашнее платье из какой-то
воздушной материи. Так и светилась вся, ореол пушистых волос сиял,
подсвеченный комнатным светом.
Когда он остался один на один с ней, то вдруг почувствовал скованность
и смущение.
- Ну, как укладка? Держится?
- Намертво. Не могу спать, - пошутила Гретта.
- Из-за танков?
- Нет, укладка слишком жесткая, неудобно.
Он, то ли от ночной прохлады и морского бриза, то ли от волнения, не
смог засмеяться, а как-то судорожно улыбнулся.
- Что вы обо всем этом думаете? Как же наш король?
- Король? - Жак пожал плечами, - Король благополучно капитулировал. Вы
же читаете газеты. Это должно было случиться. Но так или иначе...
- страшно, - кивнула Гретта.
- Вам страшно? Хотите, я буду стоять тут с вами всю ночь и ничего не
случится?
- Лучше идите спать. И так ничего не случится. Я знаю нескольких
немцев. Они приходят в нашу мастерскую, заказывают себе шляпы с вот такими
полями, как будто они не наци, а ковбои. Они не звери. Они просто
идиотически любят своего фюрера, строят свое государство, гуляя при этом по
всей Европе.
- Вряд ли вы во всем правы, но в одном точно: сегодняшняя ночь и еще
сколько-то ночей пройдут спокойно. Им не до нас. Но скоро начнется другая
жизнь. Было бы хорошо, если бы этот вот сегодняшний сон, в котором вы
появляетесь в моей жизни, сбылся, пусть даже приход немецкой армии
обязательное условие для этого.
Гретта вильнула ступней в коротком беленьком носочке и убежала с
балкона. Свет в ее окне погас. Жак вошел в теплую натопленную комнату,
присел к столу.
"Странная девушка. Какая странная. Откуда она взялась? Никогда не
замечал ее здесь. Может быть, она упала с неба?"
Собираясь в утреннюю смену он посматривал в окно Гретты. Жак рассчитал,
что в ее квартире было два окна, выходящих на улицу. Та комната, что с
балконом, очевидно, была гостиной, как и у них: уж больно тяжелые, судя по
их непроницаемости, гардины висели на окне. Спальней была та комнатка, что
слева от балкона, третья от угла фасада. Там на окнах висели белые жалюзи.
Появления в такую рань Гретты он не дождался.
В одиннадцать часов в мастерскую начали приходить немецкие офицеры.
Первые осмотрели помещение, выпили у хозяина по рюмке коньяку. Следующие
пожелали побриться, а следующие за этими мыли голову, стриглись и брились -
все сразу. Приходили они по двое, по трое. Жак никогда так не уставал.
Хозяин все время выходил к клиентам и повторял Жаку, что на нем лежит
большая ответственность. Он благосклонно улыбался молодым людям в
зеленовато-голубой форме, влюбленно смотрел на офицеров в возрасте, одетых в
черное. Если б он не бросил практиковать лет семь назад, он конечно бы не
доверил Жаку столь важных и дорогих клиентов.
Жаку казалось, что весь город кишит солдатами. Они часто мелькали мимо
витрины, машин стало больше в пять раз. В кафе напротив играл немецкий марш.
Все это походило на праздник - пир во время чумы.
По окончании смены он зашел в контору хозяина и попросил у него
телефонную книгу. Жак пролистал все шляпные мастерские и выяснил, что в
ближайших кварталах есть только одна шляпная мастерская - мастерская
Буклера. Это как-то не вязалось с упомянутой Греттой мадам, начальницей всех
шляпок, но Жак решил попытать счастья и показать ей, Гретте, что тоже умеет
выслеживать.
Он прошел через площадь святого Павла и направился на узенькую темную
улочку, поднимавшуюся круто вверх, да так круто, что казалось, если
доберешься до вершины, обязательно свалишься обратно на площадь.
К счастью, забираться наверх и падать обратно ему не пришлось,
мастерская Буклера находилась в начале улочки. Он оглянулся, до салона было
рукой подать.
Сегодня мама просила Жака не опаздывать с работы. Она боялась и
отпускать-то его в такое время, но Жак давно заслужил репутацию взрослого
парня. Мадам Смейтс не осмелилась посоветовать сыну не ходить на службу.
Теперь он чувствовал угрызения совести: она будет волноваться.
Жак открыл дверь, за которой висел колокольчик. В небольшой обитой
темным деревом комнате горели тусклые лампы, из-за занавески под лестницей
на второй этаж вышла крупная женщина лет сорока.
- Я хотел бы заказать шляпу, - сказал он встретившей его хозяйке, -
фетровую, на осень.
- Очень хорошо, молодой человек. Люблю оптимистов, - грустно улыбнулась
та.
- Почему вы так говорите?
- Вы видели, что творится в городе? Даце, Карл, - позвала она, а когда
сверху выглянули женщина и мужчина, очень похожие друг на друга, она
обратилась к ним, - Этот симпатичный юноша хочет самую лучшую шляпу фасона
"Британь" светло-коричневого тона размер, - она оценивающе взглянула на
Жака, - размер шестьдесят один. Это на осень!
Шляпные мастера переглянулись, улыбнулись новому клиенту, мадам
развернулась и поплыла за занавеску. На ходу она оглянулась и проговорила:
- Жизнь продолжается.
От Даце и Карла Жак узнал, что у них действительно работает некая
Гретта, очень милая девушка, делает ленточные украшения на женские шляпы и
обтягивает тесьмой мужские. Работу берет на дом, потому что здесь тесно. И
действительно, кругом стояли деревянные формы с натянутыми на них
заготовками, на стеллажах громоздилось несколько рулонов фетра и шелка.
Хоть и пахло какими-то специфическими растворами, в форточку прорывался
прохладный ветер, такой ветер всегда приносил Жаку воспоминания детства. Он
любил вспоминать годы ученичества, муштры, обязаловки, лихих друзей. Годы,
проведенные в колледже, казались ему самыми яркими в его жизни. Но детство
уходило все дальше и дальше. Теперь у него было меньше свободы, потому что
он сам отвечал за свою жизнь.
Площадь святого Павла была обрамлена полукругом высокой металлической
ограды городского парка. Главная аллея парка напрямую выходила к соборной
площади, рядом с которой соседствовала городская ратуша. Ему очень хотелось
пройти посмотреть, что происходит за этим большим лесным массивом, но он
представил себе, как дома переживает мама, и что с ней будет, задержись он
еще на два-три часа: аллея была очень длинной. Он решил отложить прогулку на
вечер.
Мама встретила его виноватым взглядом:
- Приходила консъержка, сказала, что ей велели составить списки
жильцов. Раздевайся. Сегодня луковый суп и горбуша в кляре.
- Идет. Я мою руки.
Такса процокала нестрижеными когтями по паркету, а затем по кафелю за
Жаком. Любопытная.
Отец приходил с работы только вечером, сразу после ухода из военного
департамента Антверпена он устроился на судоремонтный завод заместителем
директора. Элизабет училась до шести. Отец теперь забирал ее из колледжа и
приводил домой. Выходило даже немного позже. Мадам Смейтс привыкла уделять
все свое внимание старшему сыну в середине дня. Ужин и весь вечер она
посвящала дочери. Муж не требовал внимания, наоборот, всячески обособлялся
по вечерам в будние дни. Но Барбара и ее дети знали, что отец любит их.
Просто эта любовь даровалась им под условием сохранения суверенитета. Вот в
выходные - другое дело. Выходные Хендрик Смейтс не представлял себе без
домашних хлопот, прогулок по парку или пива на бульваре. В выходные жена и
дети могли просить все, что хотели: они имели все права на него, особенно
Элизабет.
- Так что ты говорила про Катарину?
Барбара в чепце и фартуке наливала сыну суп из белой овальной супницы.
- Да. Консьержка. Она приходила сказать, что немцы собирают списки
жильцов.
- Разве в муниципалитете нет описей?
- Не знаю. Им нужны имена, профессии и возраст. Мне все это не
нравится. Начинаются всякие сюрпризы. Пустили их по-хорошему, пусть и ведут
себя деликатно.
- Ну, во-первых, наши ребята дали им жару в Льеже и на Маасе.
Во-вторых, это же военная власть, мама. Ей не будешь диктовать. Мне недавно
одна клиентка сказала: неприлично диктовать девушке, как ей себя вести. А
тут не девушка, а целый великан Антигор. Ты сказала наши данные?
- А что мне оставалось? Нужно будет переговорить с соседями. Я давно не
была у Полины. Как тебе суп? А что за клиентка?
- Нравится, - ответил Жак и, увидев, как напряглась мама, рассмеялся, -
Суп нравится. А клиентка ... клиентка еще больше.
- Вот как? - Барбара потупилась, - И ты от меня скрыл. И давно это у
вас? Кто она?
- Мама, мама, остановись. Я знаю только, что ее зовут Гретта, и она
сейчас смотрит на тебя из того окна.
Мадам Смейтс встрепенулась и, резко обернувшись, действительно
наткнулась взглядом на курносую куколку в окне напротив.
- Какая беспордонность! Она смотрит тебе прямо в рот!
- А чего плохого, что женщина смотрит в рот мужчине? Давай свою
замечательную рыбу.
Она открыла жаровницу, по гостиной разлетелся запах настоящей горбуши в
собственном соку и поджаренном луке. Сок, вылившийся из нее, еще булькал на
дне посудины.
- О! Как вкусно!
- Не заговаривай мне зубы, пожалуйста! Тебе передалась скрытность от
твоего отца. Кто она? Кто ее родители?
- Лучше бы я тебе о ней не упоминал, мама, - мягко заметил Жак, - я ее
совсем не знаю, видел один раз.
- Но ты сказал, что она тебе нравится?
- Посмотри на нее. Разве она может не понравиться? Она же милашка!
Мама покачала головой. Жак улыбнулся, поняв, что ему удалось отвлечь
маму на другую тему: теперь она не будет думать об оккупационных властях, а
станет ревновать к незнакомке, о которой Жак, как ему казалось, знал все на
свете.
Не дожидаясь возвращения сестры и отца, он пригрозил Таксе, чтобы та
молчала, и выскользнул за дверь, не предупредив маму об уходе: так был шанс
выйти на улицу еще засветло. Консъержка беседовала внизу с двумя солдатами.
Они были в пилотках и, очевидно, просто клеились к дородной Катарине.
Однако, когда Жак проходил мимо, один из них поправил висящий на груди
автомат.
Жак вышел на улицу и увидел Гретту. Она вышла из своего подъезда и
неторопливым шагом направилась в сторону площади святого Павла.
Он улыбнулся и не стал окликать ее. Вернулся и снова зашел в подъезд.
Немцы замолчали и смотрели ему в затылок.
- Вас ист дас? - спросил один другого.
Жак, подходивший им по возрасту в приятели, не глядя на них, поднял
руку, прося не мешать ему наблюдать через двойные стеклянные двери. Он с
радостным возбуждением и азартом увидел, как Гретта обернулась, ища его
глазами, потом и вовсе развернулась и обиженно расставила ноги на уровне
плеч.
Один немец перегнулся через плечо Жака и заржал, подзывая своего
напарника. Тот навалился сзади, ухватился на плечо первого и тоже загоготал,
сотрясаясь и показывая пальцем на Гретту. Жаку было весело, но он
прокручивал в голове: пристойно ли позволять им смеяться над упрямой
Греттой. И смех-то у них был какой-то животный.
Он опустил свое плечо настолько, чтобы первый солдат отцепился от него,
и вышел навстречу Гретте. Той некуда было деваться. Она позеленела, но
улыбнулась розовыми губами и обнажила немного выдающиеся вперед белые зубки:
- Вот так встреча! Ну что, идем в парк?
Он был совершенно обескуражен ее прямотой и агрессивностью. Взяв ее под
руку, он повел Гретту в парк, осыпая комплиментами ее ночной просвечивающий
костюм и это довольно короткое цветастое платьице, так гармонирующее с
бежевым пиджаком, шляпку, сумочку, которую она забыла вчера в салоне,
мастерскую Буклера и вообще весь этот мир, подославший ему такое чудо в
перьях.
Слава Богу, у нее было чувство юмора. Она довольно просто приняла его
шутливый тон, и отвечала ему тем же. Они пошли по главной аллее парка,
которая из-за своей прямизны и просвета в конце парка казалась более
светлой, чем другие, узенькие аллейки, расходившиеся в стороны.
На каждом шагу здесь были закусочные, карусели встречались реже, кругом
было много молодежи и немецких солдат, и те, и другие пришли в парк
приглядеться друг к другу, понять от кого исходит большая опасность, и
узнать, к чему готовиться в будущем. Слышалась немецкая речь,
контрастирующая с мягким шелестением фламандского.
- Они не разграбят наши музеи? А они ведь католики?
- Нет, кажется, они не верующие вообще.
- Значит, они разграбят и костелы. Мне говорили, что им в обязательном
порядке предписано каждую неделю посылать домой посылки с награбленным. Вот
уже месяц они растаскивают несчастную маленькую Бельгию. Неужели это
доставляет их женам радость?
Она заказывала ему мороженое, пироженное, тарталетки с грибами, билеты
на карусели, а сама упивалась счастьем, о котором мечтала с детства. Именно
о таком, когда много мороженного и каруселей, и все, о чем ни попросишь,
исполняется. Она даже была уверена, что настоящему мужчине только этого и
надо: бесприкословного подчинения женщине - ну хотя бы в таких безобидных
мелочах.
Гретта была на седьмом небе.
- Посмотри, какой хорошенький очкарик, - говорила она Жаку,
раскачивающему отдельно стоящие качели, и показывала маленьким розовым
коготком, - Но зачем они так коротко стригутся. Словно готовяться к
гильотине.
- Тише, Гретта. На тебя уже смотрят.
- Пусть они сами... катятся к чертям, у-у, - она состроила рожицу
какому-то пялившемуся на нее офицеру.
- Мой брат всегда ходил с длинным хвостом, я не привыкла к таким
бритоголовым.
- Ходил? А сейчас он где?
Она скривила губу, потом пожала плечом, словно сказала себе, наплюй на
все, не тормоши себе душу, и очень сухо произнесла:
- Во время бомбежки - авиабомба попала в наш дом. Я в то время
обжималась с одним пареньком на сеновале ... шучу, шучу. Я была в школе.
Заметно, что я закончила школу?
У нее забегали глаза, она зло выплескивала остроты:
- Так вот. Авиаснаряд - такой большой - с эту скамейку. Он упал на нашу
ферму. Прямо в цель попал. Наверное, Гитлер ошибся. Не думал же он, что
именно моя семья - его главный враг. Хотя, нет. В чем-то он был прав. В
общем, все умерли - девять человек. Они обедали. А я была в школе -
исправляла двойку по пению. Я пела в это время.
- Как же ты пела в момент бомбежки? Гретта, остановись, успокойся.
Он придержал низкие надежные качели. Погладил ее волосы.
- Липкие.
- Еще бы, столько лака на них вылить! Я пела во время бомбежки! Я пела!
Ха-ха-ха! - она взяла его за лацканы куртки, - я пела от страха.
- Как же ты одна? Как же ты устроилась в Антверпене?
- Все деньги хранились у отца в "сейфе": я стала единственной
наследницей. Ха! Гитлер позаботился обо мне, накрыв весь наш древний род
одним ударом.
- Не говори так, молчи!
- Мы всегда бедно жили. Очень много ртов, - не унималась Гретта, - Не
на что было купить гробы, заказать мессу. Мне помогали хоронить семью члены
церковной общины: отца, мать, троих братьев с семьями, малютку Греттхен. Ее
назвали в честь меня. Я принимала роды у свояченицы.
- Не может быть! Ты принимала роды? - он восхищенно посмотрел на нее, -
Какой ужас!
- Ужас был, не тогда. Ужас был, когда я укладывала в гробик это
невинное дитя. А потом, разбирая оставшийся хлам, чтобы переселиться к
подруге, я нашла у отца за сундуком чемоданчик. Там должны были храниться
инструменты. Я удивилась: что они делают в спальне родителей? А там были
серебрянные монеты. Много денег. Это и был сейф. Похоже, отец копил на дом
старшему сыну, Ливону. Я разозлилась, помню. Как я орала тогда, дубася по
обломкам крыши, лежащим передо мной. Бомба была небольшая. Она разорвалась
почему-то вверх. Сидевших за столом сначала просто пришибло крышей, а потом
и поубивало взрывной волной и осколками. Я не хотела оставаться на этом
свете. А потом подумала и решила бороться. Решила не сдаваться. И теперь
хочу взять от жизни все. Если эти, - она слегка двинула скулой, - дадут. Вот
и поехала в город. Могу не работать. Могу уехать в Англию - со сред...
