Константин Симонов. Живые и мертвые
страница №19
...- И еще не скоро дотянете: он сейчас уже вон где! - Серпилин ткнул
пальцем в карту, километра на четыре дальше Зарубина. - Я только что
оттуда!
Он уже побывал в обоих полках, ночью бравших город, и накоротке
завернул в штаб. Теперь хотел ехать к Баглюку, обходившему город справа.
Зная общую обстановку, Серпилин понимал, что таким быстрым захватом
города обязан танкистам и своим соседям слева, вынудившим немцев к
стремительному отходу. Но при всем том город все же взяли его,
серпилинские, полки, и хотеть, чтобы он сейчас, в горячке наступления,
думал о заслугах соседей больше, чем об успехах собственной дивизии,
значило бы требовать от него слишком многого. Он лихорадочно работал в
канун наступления и сейчас, пожиная первые плоды, был горд, что именно его
дивизия освободила один из первых городов Подмосковья, а потери за первые
сутки, к его великому счастью, оказались меньше, чем ждали.
- Товарищ генерал, разрешите представиться: командир Семнадцатой
танковой бригады полковник Климович!
Серпилин повернулся, блеснул своими стальными зубами и пожал руку
Климовича.
- Давно полковник?
- Месяц. Когда там, у телеграфа, перед парадом, спрашивали, уже приказ
был, а я не знал.
- А я слышал, - все так же весело сказал Серпилин, - что с соседом
взаимодействуют танкисты полковника Климовича. Танкисты у нас, к
сожалению, еще наперечет, вряд ли, думаю, под Москвой сразу в двух
бригадах командиры Климовичи!
- А я вас, откровенно говоря, не рассчитывал встретить, товарищ
генерал, - сказал Климович. - Думал - Орлова увижу: мы в начале ноября с
ним взаимодействовали...
- Да, - сказал Серпилин, погасив улыбку так мгновенно, словно ее и не
было, - жил генерал Орлов, больше, чем о царствии небесном, мечтал повести
свою дивизию в наступление - и вот не дожил, и вместо Орлова наступает
Серпилин. Бывает такая петрушка на войне, никто из нас от нее не
застрахован.
Он вздохнул, подумав, что надо будет ночью выбрать время и написать
хоть короткое письмо вдове Орлова, что дивизия, храня традиции ее мужа и
мстя за его смерть, наступает и гонит фашистов.
Но вслух спросил совсем о другом: уж не перекантован ли Климович
взаимодействовать с их 31-й дивизией?
Климович сказал, что он по-прежнему в подчинении у соседа слева, а сюда
заехал в медсанбат и заодно взглянуть на город.
- Воюю давно, а отбитых у немцев городов, кроме Ельни, не видел!
- Да, - сказал Серпилин, - первый город, первый город - подумать
только!.. Вам хоть с Ельней повезло, а я на шестой месяц войны первый
город беру! Да и то с вашей и божьей помощью.
Несмотря на все великодушие этих слов, он не мог скрыть нотки
самодовольной радости: как бы там ни было, а город все же взяла его
дивизия.
- Может, чаю по-соседски выпьем? Или танкисты чай не пьют?
Но Климович отказался. Он беспокоился о бригаде. Правда, там остались и
комиссар и начальник штаба, были отданы все приказания, и сейчас еще шла
заправка машин перед ночной операцией, а все же душа была не на месте.
- Спасибо, товарищ генерал, - сказал он, - я поеду. Но к вам просьба.
Раз уж сами признаете наше участие в успехе, то здесь мой пом по тылу
остается, хочет кое-что из трофеев использовать, в особенности
транспорт... Словом, пожалейте сироту! - При этих словах он кивнул на
стоявшего навытяжку Иванова, и Серпилин улыбнулся несоответствию слова
"сирота" с самоуверенным видом пом по тылу.
- Да уж, вашего сироту обидишь... Как думаете, - спросил он, уже
прощаясь, - вам видней, вы вчера им на тылы вышли, - ждали они нашего
наступления или нет? У меня одни пленные показывают - не ждали, а другие
заявляют, что слышали о предстоящем отходе.
Климович задумался и сказал, что, по его впечатлению, у немцев были и
части, уже получившие приказ на отход, и части, не получившие такого
приказа. В общем, какая-то неразбериха.
- Наверно, так оно и есть, - согласился Серпилин. - Но мне лично
сдается, что, просрочь мы неделю, не почувствуй момента, пришлось бы иметь
дело с организованным отходом. Чувство такое, что момент унюхали! - с
удовольствием воскликнул он и даже потянул носом воздух.
Радуясь происшедшему, они подумали об одном и том же: какая-то доля
немецкого сопротивления уже сломлена, но с чем придется иметь дело завтра,
еще неизвестно. И простились, прочтя эту беспокойную мысль в глазах друг у
друга.
- Я прямо на его бригаду из окружения вышел, - после ухода Климовича
сказал Серпилин Ртищеву, который во время их разговора продолжал молчаливо
заниматься своими делами.
Ртищев кивнул. Он вообще много работал и мало говорил, словно желая
своим молчанием сказать Серпилину: "Что у меня на душе, вам дела нет. А о
моей работе судите сами: работаю у вас на глазах".
Такие отношения хотя и не радовали, но устраивали Серпилина, да у него
и не было времени задумываться над этим.
Он задал Ртищеву несколько вопросов, которые, пробыв полдня впереди, в
полках, обычно задает командир дивизии своему начальнику штаба: что слышно
у соседей справа и слева? как с подвозом боеприпасов? как подтягиваются
тылы и не звонило ли начальство?
Слева, в соседней армии, дела шли хорошо. Сосед справа отставал:
образовавшийся уступ грозил превратиться в разрыв. Из армии звонил
начальник штаба и запрашивал обстановку. Судя по тому, что не попрекал и
никого не ставил в пример, следовало полагать, что ставить им в пример
пока некого: наибольший успех и вчера и сегодня приходился на их долю.
Услышав все эти известия, Серпилин, так и не сбросив полушубка, наскоро
сел пить чай.
- Вон как! - раздался с порога резкий, насмешливый голос. - Еще у
немцев пол-России отбирать надо, а командир дивизии одну точку на карте
занял и сидит чаевничает!
В дверях стоял командующий; несмотря на сильный мороз, он был одет
строго по форме: в сапоги, шинель и папаху; лицо было багровое от мороза
и, как показалось Серпилину, злое.
- Доложите обстановку! - сказал командующий и, скинув на ходу шинель и
папаху на руки адъютанту, шагнул к столу.
Серпилин, нагнувшись рядом с ним над картой, доложил обстановку и
карандашом уточнил продвижение двух своих левофланговых полков.
Педантичный Ртищев впредь до получения письменных донесений от командиров
полков отметил последнее продвижение только пунктиром.
- Что, сюда, куда вы показываете, продвинулись? - недоверчиво спросил
командующий, видя, как Серпилин поверх пунктира наносит на карту жирные
красные линии. Ему показалось, что командир дивизии спешит в его
присутствии выдать желаемое за действительное. - Продвинулись или
предполагаете, что продвинулись?
- Продвинулись, - сказал Серпилин.
- Что-то не верится.
- А я привык верить своим глазам! - твердо сказал Серпилин, понимая всю
важность этой минуты для их дальнейших отношений. - Предполагаю, - добавил
он, - что сейчас продвинулись уже сюда и сюда... - Он нанес две пунктирные
черты. - А здесь, - он упер карандаш в свои жирные красные линии, - был
сам. - Он взглянул на часы и уточнил до минуты, когда именно был в том и в
другом месте.
Командующий часто говорил с подчиненными в той холодной, резкой манере,
в какой начал разговор с Серпилиным. Он умел задевать людей, когда был
недоволен ими, и не признавал за ними права на обиду, если, задетые
формой, они были виноваты по существу. Но в его крутом характере была
спасительная грань, отделявшая властность от самодурства. Отпор по
существу дела он признавал и именно с таким отпором столкнулся сейчас.
- Так, - сказал он, не меняя, впрочем, своего резкого тона. - Здесь
обстановка ясна. А как справа, у Баглюка?
- К Баглюку сейчас выеду. - Серпилин обратился к Ртищеву: - Доложите,
как продвигается Баглюк.
- А чаем напоите? - выслушав Ртищева, спросил командующий и сел. - Чтоб
вам не стыдно было одним чаевничать.
И, показывая, что шутит, самую чуточку улыбнулся.
- Разрешите спросить, товарищ командующий, как дела в других дивизиях?
- спросил Серпилин, когда командующий отпил первый глоток чаю.
Командующий исподлобья взглянул. Если б у Серпилина дела шли плохо, он
ответил бы по-другому. Но у Серпилина дела шли хорошо, и командующий
ответил по-товарищески:
- Так себе, Федор Федорович. Дела оставляют желать лучшего. Умение
командиров отстает от боевого духа войск. Не привыкли, не привыкли
наступать! - сердито повторил он. - Некоторых толкать приходится, да так
толкать, что руки болят.
Он приподнял обе руки и выразительно показал, как именно приходится ему
толкать сзади тех, кто недостаточно быстро движется. Там, где
продвигались, встречая слабое сопротивление, останавливались, беспокоясь
за фланги. Там, где наталкивались на сильные узлы обороны, повторяли
отчаянные атаки, не решаясь на глубокие обходы, опять-таки тревожась за
фланги.
Как раз дивизия Серпилина сегодня шла быстрей и беспокоила его меньше
других, и он сначала думал поехать в соседнюю дивизию, но потом не
удержался, захотел хоть краем глаза увидеть первый город, взятый армией, и
поехал к Серпилину.
- Толкал-толкал, - сказал он именно то, что подумал, с откровенностью,
на которую чаще других способны уверенные в себе люди, - а потом решил
поглядеть на трофеи, чтобы на душе легче стало! Трофеи порядочные, есть о
чем докладывать.
Он допил чай, встал и спросил Серпилина:
- К Баглюку?
- Так точно!
- Так вот, слушайте на прощание. Я вашему соседу Давыдову хоть синяки
на спине набью, а толкну его вперед. Но вы за его отставание не прячьтесь!
Поставьте Баглюку задачу к ночи выйти вот сюда! - Командующий показал на
карте железнодорожную станцию в двенадцати километрах от места, где они
сейчас находились. - К ночи быть там. За ночь взять и пойти дальше! А к
утру выдвиньте туда вперед свой КП, а еще лучше - перетащите весь штаб!
Мельком взглянув при этом на Ртищева, командующий слегка повел головой,
и адъютант подошел к нему с шинелью.
Затрещал телефон, Ртищев взял трубку и сказал, что на проводе штаб
армии.
- Доложите, что я к Давыдову уехал. Пусть туда звонят через час, -
сказал командующий и быстро вышел в сопровождении Серпилина.
На крыльце он так съежился от холода, что Серпилин, не удержавшись,
сказал, что полушубок все же надежней шинели.
- Ни к чему другому не привык, - сказал командующий. - На свой счет,
конечно, не относите, - добавил он, взглянув на валенки и полушубок
Серпилина. - Дойдете в своих валенках до станции - спасибо скажу. А будете
в сапогах на месте топтаться - и сапоги не спасут.
Он усмехнулся, вспомнив о том, кого не спасут сапоги, - о щеголеватом
полковнике Давыдове, командире соседней дивизии. И, еще раз настойчиво
повторив, что станцию Воскресенское ночью нужно взять, уехал минутой
раньше Серпилина.
- Боюсь, как бы к ночи не пришлось всем, без различия званий, пешком
ходить, - сказал Серпилин, садясь рядом с шофером в машину и кивая в окно
на хлопья метели.
Полк Баглюка, в который поехал Серпилин, наступал правее взятого ночью
города.
Об этом в полку жалели, соседям завидовали, а в общем, ни на то, ни на
другое не оставалось времени. За первые сутки полк освободил шесть
деревень, а сегодня с утра - еще пять. Но если вчера слово "освободил"
походило на истину, то сегодня все занятые деревни были почти дотла
сожжены немцами. Они начали жечь деревни еще с ночи, и всю ночь перед
полком маячило на горизонте сразу несколько зарев.
Батальон Рябченко первые сутки шел в острие прорыва, но сегодня с утра
на перекрестке дорог уперся в небольшую деревеньку Мачеха, которую немцы
не хотели отдавать ни в какую, и, прежде чем взять оставшиеся от нее
головешки, за пять часов боя потерял сорок человек убитыми и ранеными.
Теперь Рябченко с одной ротой спешил догнать ушедшие вперед батальоны,
а Малинин подтягивал остальные роты, растянувшиеся на переметенной снегом
дороге. Еще одна деревня впереди, как говорили, тоже была взята и тоже
перед тем сожжена; дым ее пожарища напоминал, что надо спешить.
- Кругом дым, - сказал Синцов, равняясь с Карауловым, сзади которого он
шел по дороге.
Ноги вязли в снегу, ветер дул прямо в лицо, и нужно было большое
усилие, чтобы прибавить шагу и нагнать Караулова.
- Чего? - не расслышав, спросил Караулов.
- Дым, говорю, кругом.
Караулов кивнул и рукавицей стер снег, налипший на брови и усы.
- Вот я все иду и считаю, - сказал он, не поворачивая головы, - то с
утра пять дымов было, а теперь - восемь. Все больше жгут. Восемь! И еще
считай эту, что мы взяли, как ее...
- Мачеха, - сказал Синцов.
- Именно что мачеха! Считай, девять! Была Мачеха - и нет Мачехи. А жили
ведь люди... Не знаю, чего фашисты думают: чтобы нам голову некуда было
приклонить? Так мы на снегу переспим, а все равно до них дойдем! И раз они
такие паразиты, я бы по армии приказ дал: пока они кругом жгут, их кругом
в плен не брать. Сжег избу - пулю в лоб! Как думаешь?
Синцов думал так же, как и Караулов, да и сам Караулов в сожженной
дотла Мачехе именно так и распорядился с захваченными поджигателями. Но,
как человек, привычный к порядку, он хотел, чтобы и уже сделанное им
прежде и то, что он собирался сделать впредь, делалось не просто по его
гневу, а во исполнение приказа.
- Офицера там, у конюшни, - кто снял? - спросил Караулов.
- Комаров.
- То-то я видел, ты со своим отделением ушел, а потом ничего не
слыхать, только ихние автоматы. Думаю: неужели положили вас? А потом
граната - и они уж не стреляют!
- Это Комаров гранату кинул, - повторил Синцов.
- Да, - сказал Караулов. - А то я подумал - побили все ваше отделение.
Сейчас в отделении Синцова было всего двое: он и Комаров, но для
Караулова отделение оставалось отделением, сколько бы в нем ни было на
сегодняшний день...
- А вон еще один мертвяк, - сказал Караулов и остановился над лежавшим
у дороги, наполовину занесенным метелью трупом немца.
Немец лежал навзничь, обняв руками голову, одну ногу подвернув под
себя, а другую выкинув прямо на дорогу.
Караулов пнул эту ногу носком валенка, она чуть подалась, но снова
заняла прежнее место.
- А зимой мертвяки другие, как летом, - сказал Караулов. - Иной прямо
тебе как кукла и на человека не похож!
Теперь Караулов снова шел первым, а Синцов - за ним, видя впереди
широкую спину Караулова и слыша, как сзади, тяжело дыша, идет Комаров.
Накануне наступления Комаров занемог: болела грудь и перехватывал кашель,
наверное, простыл, когда вытаскивали Леонидова. А теперь вот шел с этой
простудой без отдыха и сна вторые сутки, шел не жалуясь, только от времени
до времени натужно кашлял.
"А Леонидов сейчас лежит в госпитале, может, в Москве, а может, и
дальше, лежит там на простынях, под одеялом", - с минутной острой завистью
к лежащему на простынях под одеялом с оторванной ступней Леонидову подумал
Синцов.
Ему самому захотелось быть раненным, не так тяжело, как Леонидов, а
хотя бы как Баюков, которого все-таки - сдержал свое слово - разыскал
Малинин. Баюков прислал письмо, благодарил за извещение об ордене и писал,
что начал поправляться. Вот бы и ему, Синцову, лежать сейчас так и
поправляться, как Баюкову, в госпитале, на простынях...
Он с большим трудом выгнал из головы эту мысль, которая приходит к
людям на войне гораздо чаще, чем они в этом признаются. И выгнать из
головы эту мысль помогло не соображение о том, что она стыдная и
трусливая, а внезапно полоснувшее память воспоминание о четырех трупах,
снятых ими час назад с виселицы в этой самой деревне Мачехе.
Один труп был женский. Синцов обрезал скрученный вчетверо цветной
телефонный немецкий шнур, на котором была повешена эта девушка.
Синцов обрезал ножом шнур, принял на руки тело и положил на снег. На
девушке было грубошерстное черное пальто, расстегнутое на груди, из-под
него виднелась вязаная кофта; одна нога у нее была в неровно обрезанном по
верху старом валенке, с подшитой подметкой, а другая - только в чулке, и
на чулке, на колене, была большая дыра, сквозь которую виднелось белое,
неживое тело. Телефонный шнур глубоко врезался в длинную белую шею, голова
была повернута набок, и выражение у нее было такое, словно она говорила:
"Ну что вам от меня надо, что вы ко мне пристали?"
Казненные висели давно и, когда их снимали, были такие неживые,
ледяные, белофарфоровые, что казалось: если неосторожно положить их или
ударить обо что-нибудь, то можно отколоть кусок лица или руки. Синцов
снова и снова во всех подробностях вспоминал, как он снимал с виселицы эту
девушку и с близким к ужасу чувством думал о Маше. Один раз, наверное,
потому, что эта повешенная была в одном валенке и рваном чулке, он вдруг
вспомнил, как нес когда-то на себе маленькую докторшу, и, вспомнив о
докторше, опять-таки с ужасом подумал о Маше. Где она? И жива ли? Сейчас,
после всего пережитого с тех пор, ему казались нелепыми и бессмысленными
все те слова, которые он, захлебываясь от страха за нее, говорил ей в
последние минуты их последнего свидания. Последнего? Или не последнего? Он
не знал этого, как и миллионы людей, простившихся с миллионами других
людей.
- Ну как? - оборвал его невеселые мысли голос Малинина, который шел по
дороге вместе с цепочкой батальона и, подогнав хвост, теперь вышел ближе к
голове. - Как война идет?
- Война неплохо идет, товарищ старший политрук, - сказал Синцов, на
ходу поворачиваясь к Малинину. - Одно жаль: не успеваем. - И он кивнул
вперед, на дым.
Другие дымы, еще недавно по всему горизонту воздетые к небу, как черные
руки горя, уже закрыло пеленой метели, а этот, ближний дым, все чернел и
чернел впереди.
- Что же, так вот и будет? - спросил Синцов, когда они с Малининым
пошли рядом.
- От нас зависит, - сказал Малинин.
Он был не любитель прописных истин, но что ответишь на этот вопрос? Да,
от нас. От кого же еще? И в конце концов так оно и было, хотя казалось,
что это уже не зависит ни от Караулова, ни от Синцова, ни от других
шагавших за ним бойцов, ни от Малинина и Рябченко, уже сделавших и вчера и
сегодня все, на что они были способны, и продолжавших идти вперед так
быстро, как только могли.
- Тут двух жителей я все же нашел, - сказал Малинин. По знакомой
интонации в голосе Синцов понял, что Малинин говорит это неспроста и не в
первый раз, а идет вдоль колонны и повторяет всем. - Они рассказывают, что
и ночью у немцев стрельба была на шоссе, где два брошенных танка. Видал
их?
- Видал.
- Их моторизованная колонна отходила, а бензин кончился. Так у них
целая драка со своими танкистами вышла - до стрельбы! И все-таки слили из
танков бензин в транспортные машины и уехали. Хороший факт?
Это он спросил у Синцова, уже как у бывшего политрука, как бы
советуясь: верно, хороший факт для агитации?
Синцов вспомнил два брошенных при дороге немецких танка и ясно
представил, как ночью в снегу из-за бензина дерутся немецкие танкисты и
пехотинцы...
- Факт-то хороший, только...
- Что? - быстро спросил Малинин.
- Только хорошо бы и у нас побольше техники было!
- В такую погоду правда в ногах.
- Да, это верно, что в ногах! - Синцов с трудом передвигал по снегу эти
ноги, чувствуя в каждой пудовую тяжесть.
Сказал и замолчал: он так устал, что у него не было охоты
разговаривать. Но Малинин понял его молчание по-своему: "Наверно,
переживает!"
В самый канун наступления в батальон привезли пять партийных билетов и
вручили всем, кроме Синцова. Малинин, так и не найдя случая поговорить об
этом с комиссаром дивизии и подумав о себе, что все люди смертны, тут же,
в ночь перед наступлением, с великим трудом вырвал десять минут и написал
о Синцове короткое письмо прямо в политотдел армии. Со всей той мерой
резкости, на какую он был способен, когда верил в свою правоту, он
написал, что дивпарткомиссия зря задержала решение полкового бюро и еще до
наступления не решила вопрос о партийной судьбе человека, который в любой
день и час может сложить голову, так и не дождавшись правды.
Он не желал сейчас, прежде времени, говорить самому Синцову об этом,
наверное, еще не дошедшем письме, но чувствовал потребность хоть
чем-нибудь поддержать его.
- Ты не думай, что я забыл. И вообще меньше думай про это. Теперь я за
тебя думать буду.
Малинин сказал эти неуклюжие слова от всей души, но Синцов невольно
усмехнулся. Он верил Малинину, но не мог не думать об этом сам. И тут уж
Малинин был не властен помочь ему. Он думал об этом сам, думал много раз и
вчера и сегодня, хотя как раз сейчас, пока они шли рядом с Малининым,
думал совсем о другом, а об этом вспомнил только теперь.
- Конечно, пока идем... - сказал Малинин, по своей привычке не
договаривая тех фраз, в которых конец был заранее определен началом. - А
как только остановимся...
- Эх, Алексей Денисович! - Синцов поднял опущенную голову и зло
посмотрел на дым впереди. - Я на все согласен, только бы подольше не
останавливаться!
- Без остановки и машина не работает, что зря языком трепать, - хмуро
сказал Малинин. - Что ж, мы без остановки до Берлина дойдем?..
- Хоть бы до Вязьмы.
Малинин неопределенно хмыкнул, не поддерживая и не возражая. Вязьма,
конечно, не за такими уж горами, но без передышки и пополнения, пожалуй,
не дойдешь и до Вязьмы...
- Эй, посторонись! - крикнул сзади Комаров.
Малинин и Синцов обернулись, отступили в сторону, и мимо них проехали
сани Баглюка. Бежавшая рысью запаренная лошадь тяжело разбрасывала
копытами снег. На передке сидел автоматчик, а сзади, рядом с Баглюком,
ехал генерал в полушубке и валенках.
Сани проехали. Малинин снова шагнул на дорогу и, считая, что Синцов
продолжает идти рядом с ним, сказал, что это проехал новый командир
дивизии, он один раз уже видел его в штабе полка перед наступлением.
Но Синцов не шел рядом с Малининым, а стоял у дороги, там, куда
отступил, по колено в снегу и смотрел вслед саням, на которых рядом с
Баглюком - нет, он не мог обознаться! - пронесся мимо него живой Серпилин.
- Ну, чего отстал? - окликнул его Малинин.
Синцов вытащил из сугроба ноги, выбрался на твердый наст, догнал
Малинина и пошел рядом с ним.
- Вы знаете, кто это проехал? - сказал Синцов после молчания.
- Знаю. Новый командир дивизии.
- А как его фамилия?
Малинин нахмурился, стараясь вспомнить. Фамилия командира дивизии так и
крутилась в памяти. Он записал ее в тетрадку, тетрадка лежала в планшете,
но ему не хотелось снимать на морозе рукавицу.
- Еще помню, когда услышал, показалось, что знакомая фамилия, а потом
забыл.
- Серпилин, - сказал Синцов.
- Да, - подтвердил Малинин и пристально взглянул на Синцова. Теперь он
вспомнил, почему фамилия показалась ему такой знакомой.
- Тот самый?
- Тот самый!
- Ах ты мать честная! Прямо хоть за санками беги, - сочувственно сказал
Малинин.
Он обрадовался за Синцова: присутствие в дивизии, да еще на должности
ее командира, того самого человека, под командой которого Синцов выходил
из окружения, могло сильно упростить дело.
"А вот и не побегу!" - подумал Синцов в полном противоречии с мыслями,
которые приходили ему в голову всякий раз, когда он раньше, как о чем-то
несбыточном, мечтал о встрече с Серпилиным. Он постепенно и незаметно для
себя привык к трудной, но гордой мысли, что все в его судьбе должно быть
правильно решено и без этой встречи, решено не потому, что нашелся
свидетель его прошлого, а потому, что есть люди, знающие, как он воюет
сейчас: и Малинин, и комбат, и Караулов, и кашляющий сейчас там, сзади,
Комаров...
Было время, когда он просил у судьбы послаблений для себя: таким
подарком почудилась ему когда-то встреча с Люсиным; правда, потом она
оказалась не подарком, а ударом судьбы. Но он продолжал мечтать, чтобы все
сразу разъяснилось, и чаще всего вспоминал при этом Серпилина.
А сейчас ему захотелось, чтобы все шло своим чередом, шло так, как
идет, и чтобы, решая его дело, поверили не генералу Серпилину, знавшему
политрука Синцова, еще когда у него в кармане гимнастерки лежал партийный
билет, а чтобы поверили до конца, до последней точки, ему самому,
красноармейцу, а теперь младшему сержанту Синцову, вместе со многими
тысячами таких же, как он, не отдавшему немцам Москвы, а теперь гнавшему
их обратно...
19
К ночи батальон Рябченко, безостановочно идя вперед, занял еще три
деревни: две - сожженные дотла, и третью - сгоревшую только на три
четверти. Когда они подходили, деревня была еще цела. Потом стали
загораться первые дома, а через час горело уже полдеревни.
Это зрелище заставило их, несмотря на немецкий огонь, все-таки
ворваться в деревню и не дать дожечь ее дотла. Уж слишком наглядно все это
происходило: пока одни немцы из выпиленных прямо в стенах амбразур били из
пулеметов, другие бегали и жгли дома. Мгновениями в пламени были видны их
перебегающие от избы к избе фигуры. Это довело бойцов до исступления, и,
когда они ворвались в деревню, у них еще достало силы, растащив горящие
бревна, погасить только начавшие заниматься дома. Но потом наступила такая
беспримерная усталость, что даже не будь приказания Рябченко расположиться
на отдых, все равно его люди не в состоянии были сделать ни шагу.
Поставив охранение, Рябченко приказал командирам рот, где удастся,
кипятить чай, кормить людей и, главное, скорее класть их спать. Многие до
того измаялись, что, набившись в уцелевшие избы, свалились как убитые, не
в силах даже поесть перед сном.
Рябченко боялся, что среди ночи может явиться Баглюк и послать батальон
дальше в наступление. Он молил бога, чтобы этого не случилось, и хотел,
чтобы люди побольше времени урвали для сна.
Слева на горизонте сквозь метель розовело зарево над станцией
Воскресенское. В два часа ночи со стороны станции приехал на санях Баглюк
вместе с командиром дивизии и потребовал, чтобы Малинин и Рябченко подняли
людей. Два других батальона Баглюка уже четвертый час брали станцию и
никак не могли взять ее. Немцы отчаянно дрались и жгли станцию прямо на
глазах.
От Рябченко требовалось, чтобы он поднял свой батальон и, сделав
последнее усилие - семикилометровый бросок вперед, пересек дорогу, по
которой немцы вытягивали со станции свои тылы. Если он перережет дорогу
или хотя бы выйдет к ней, немцы бросят станцию и начнут отход.
Так поставил задачу Баглюк. А командир дивизии спросил, сколько нужно
времени, чтобы поднять людей.
Рябченко честно сказал: "Полчаса". Он ожидал в ответ крика, но
предпочитал пережить это, чем кривить душой. Все равно меньше чем за
полчаса ему не поднять и не построить людей, и то слава богу.
Баглюк, кажется, и хотел возвысить голос. Но командир дивизии,
посмотрев на часы, спокойно сказал:
- Хорошо, но только чтобы ваши полчаса действительно были полчаса!
Рябченко и Малинин принялись за свое трудное дело. В таком состоянии
людей может поднять на ноги только что-нибудь чрезвычайное: обвал,
наводнение, пожар, ну и, конечно, война, которая в любой день боев
запросто соединяет в себе все эти так грозно звучавшие в мирное время
слова.
Через полчаса батальон Рябченко, насчитывавший к концу вторых суток
наступления немногим больше семидесяти человек, построился в две неровные
шеренги.
Вдали стояло зарево пожара.
Рябченко подал команду "смирно", и Серпилин подошел к строю батальона.
Он коротко повторил всему батальону то, что Баглюк говорил командиру и
комиссару, и сказал, что сейчас от них зависят две вещи: чтобы там, на
станции, осталось хоть что-нибудь, кроме дыма и пепла, и людям - женщинам
и детям - завтра было где жить; и второе - от них зависит, чтобы их
товарищи не легли безвозвратной жертвой под этой станцией. Вот уже четыре
часа они атакуют ее и не могут взять, но немцы сами побегут оттуда, как
только батальон обойдет станцию и перережет дорогу.
Он, командир дивизии, знает, что батальон полностью выполнил утренний
приказ и сделал сегодня все, что мог, но он все-таки просит их пойти и
перерезать фашистам путь к отступлению.
- Такая к вам просьба. Большая просьба, - сказал он, закончив свою
короткую речь, и хотя его слова по тону мало чем отличались от приказа,
хотя он мог бы просто сказать: таков мой приказ, но он употребил слово
"просьба". И если не в каждом из этих усталых сердец, то все же во многих
из них что-то шевельнулось от этого слова, хотя слово остается словом, а
надо было с теплого, кровью заработанного ночлега идти опять вперед по
метели и принимать там бой с немцами.
- Товарищ генерал, батальон выполнит поставленную вами задачу! Выполним
и доложим еще до рассвета, - сказал Рябченко, словно стараясь
молодцеватостью, звонким голосом возместить то угрюмое молчание, в котором
стоял его батальон.
Он подал команду, и люди двинулись.
Серпилин стоял и смотрел, как проходили мимо него бойцы, и на его таком
же усталом, как у них, лице было выражение благодарности к этим людям и
понимание всей меры того, что они сейчас делают. Он бы и сам сделал на их
месте то, что делали они, но это не мешало ему ценить их
самопожертвование. Разве право приказывать исключает потребность
испытывать благодарность к людям, которым по долгу службы не остается
ничего другого, как безусловно выполнить твой приказ? И разве ты сам, вот
так же безусловно выполняя другие, тяжкие для тебя приказы, не ждешь порой
благодарности хотя бы в глазах, глядящих на тебя?
Когда уже почти вся колонна прошла мимо Серпилина, он вспомнил, что,
когда она еще только строилась, ему бросился в глаза очень высокий
правофланговый боец. Правофланговому и полагается быть высоким, и внимание
Серпилина зацепило не то, что он такой высокий, а что-то другое: фигура
правофлангового о чем-то напоминала ему... Сейчас, пропуская хвост
колонны, он вспомнил об этом и тотчас же снова забыл, как только Баглюк
обратился к нему с вопросом: достаточно ли оставить ему тут для охраны
один взвод?
- Это кого же охранять? - вскинул на него глаза Серпилин. - Меня или
вас? Если вас, так берите этот взвод с собой, потому что пойдете с
командиром батальона, и не возвращайтесь, пока не пришлете мне донесения,
что перерезали дорогу! А если меня - так я сейчас вернусь к станции и буду
там в ваших батальонах до тех пор, пока не возьмем ее.
- А разве, товарищ генерал, вы сюда КП дивизии не перемещаете? -
спросил Баглюк, показывая рукой на деревню и не выражая никаких чувств по
поводу того, что Серпилин посылает его вместе с батальоном.
- К утру размещу. Как только подойдет комендантская рота, сразу брошу
ее вам на помощь на станцию. До утра оставьте здесь трех бойцов, чтобы
деревня не пустовала. А всех остальных - вперед! И чтобы я здесь через
пять минут не видел ни одного лишнего человека!
Баглюк оставил командиру дивизии трех бойцов, свои сани и своего
автоматчика, а сам, гребя валенками по снегу, пошел догонять батальон.
Посмотрев вслед удалявшемуся батальону, Серпилин, прежде чем ехать
обратно к станции, зашел в ближнюю избу. В избе грелись погорельцы:
женщины и дети. Серпилин поздоровался, закрыл за собой дверь и, сняв на
пороге шапку, устало потер рукой голову, чувствуя непреодолимое желание
вот сейчас выбрать угол в нагретой людским теплом избе, свалиться и
заснуть.
Пожилая женщина, низко нагнув голову, скребла ножом стол.
- Что это вы? - спросил Серпилин.
- За немцами скоблю, - сказала она, не поднимая глаз и продолжая
яростно скоблить. - Нелюди, на столе спали! - Потом разогнулась, вскинула
глаза на Серпилина и быстрым, торопливым голосом стала рассказывать, как
немцы вчера убили у нее младшего сына: он ночью хотел угнать в лес корову,
а они погнались и застрелили. Говорила она быстро, а глаза у нее были
такие, словно вот сейчас, как только она до конца все доскажет, он,
Серпилин, возьмет и все исправит. Женщины, перебивая друг друга, начали
говорить, когда и кого в их деревне убили за то время, что тут стояли
фашисты, а Серпилин, прислонясь к притолоке, слушал и наливался новой
ненавистью, хотя, казалось бы, к той ненависти, которую он испытывал к
немцам, уже нечего было прибавить.
- Товарищ генерал, - оставленный Баглюком автоматчик открыл за его
спиной дверь, - двух фашистов в подвале взяли, заховались. Что с ними
делать?
- До свидания, - поклонился Серпилин женщинам. - Завтра, как подвезем
продукты, понемногу выдадим погорельцам на детей. - Он надел шапку и вышел
за автоматчиком. - Где они?
И сразу же увидел немцев. Они стояли между двумя поймавшими их бойцами.
Были они в ботинках, в шинелях, в натянутых на уши пилотках, дрожащие,
насквозь промерзшие.
- Аус вельхен дивизион? - спросил Серпилин.
Один из немцев ответил, что из сто четырнадцатой.
- Унд зи?
Второй сказал, что он тоже из сто четырнадцатой.
- Вас махен зи хир?
Немцы молчали, но за них, безошибочно поняв смысл вопроса, ответил один
из поймавших их бойцов:
- Я так располагаю, товарищ генерал, что это из фейеркоманды
поджигатели, заблукали в последнюю минуту и сховались.
- Цайген зи ирэ хенде! - строго сказал Серпилин.
Один из немцев отшатнулся, не понимая, чего от него требуют. Другой
остался неподвижным.
- Покажите мне руки, - еще раз повторил по-немецки Серпилин, делая шаг
вперед.
Немец испуганно протянул ему руки. Стоявший рядом боец хотел даже
оттолкнуть немца: чего он сует руки в нос генералу? Но Серпилин остановил
его.
- Ун ду? - И Серпилин, нагнувшись с высоты своего роста к рукам второго
немца, понюхал их.
У обоих руки пахли керосином. Оба молчали. Один мелко трясся, другой
окаменел от отчаяния и неотвратимости смерти.
- Расстреляйте их к чертовой матери! - сказал Серпилин и, отвернувшись,
пошел к саням.
На дороге показались фигуры людей, шедших против ветра, закрываясь
руками. Один, прибавив шагу, побежал к Серпилину, и сразу же его догнал
другой. Это были начальник связи дивизии и командир комендантской роты.
- Наконец-то прибыли! - недовольно сказал Серпилин начальнику связи. -
Лучше поздно, чем никогда! Тяните сюда связь! Завтра, глядя по обстановке,
по крайней мере с полдня, КП тут будет! И как только свяжетесь, сообщите
Ртищеву, что я буду находиться под Воскресенским, пока не возьмем. Как
Ртищев, уже в дороге?
- Никак нет, товарищ генерал, - с запинкой ответил начальник связи. -
Штаб в дороге, а полковник Ртищев на мине подорвался.
- Ранен? - быстро спросил Серпилин. - Вывезли его?
- На месте убит, товарищ генерал.
- Ох ты, пропасть! - с досадой хлопнул себя руками по задубевшему
полушубку Серпилин.
Как он ни гнал от себя эту мысль, но с первой же встречи ему все
казалось, что этот Ртищев с его печальными глазами не жилец на белом
свете, что убьют его; в глазах читал - и вот накликал! Так-таки убили!
Всего на неделю и пережил своего командира дивизии...
Ему было жалко Ртищева и было не по себе от верности собственного
предчувствия. Но спросил он только одно:
- Кто заступил? Шишкин?
- Да.
- Передайте ему все, что я вам сказал. А вы, Рыбаков, - повернулся
Серпилин к командиру комендантской роты, - давайте к Воскресенскому! Люди
замерзли сильно?
- Сильно, товарищ генерал!
Подходившие бойцы сгрудились за спиной командира роты. Это был резерв
Серпилина, еще ни вчера, ни сегодня не участвовавший в бою.
- Пятнадцать минут на обогрев - и двигайтесь к Воскресенскому!
- А куда идти? - спросил командир комендантской роты; он думал, что они
уже дошли до места, а теперь снова надо было идти вперед.
- Куда идти? Туда, где зарево, где бой идет!
- А по какой дороге? - все еще не совладав с собой, по-прежнему
расстроенно спросил командир роты.
- А ни по какой дороге. Вон там зарево - ориентир! На него идите! И не
задерживайтесь. Я вас там ждать буду, - сказал Серпилин и, подходя к
саням, услышал, как близко, за домом, ударила винтовка раз и другой... Это
расстреливали немцев из фейеркоманды.
"Надо будет написать... Теперь уже не только жене Орлова, а и жене
Ртищева... Вот как быстро все это делается... - горько подумал Серпилин.
Уже сидя в санях, он еще раз посмотрел вперед, на зарево, и с тревогой
вспомнил о Баглюке. - Поскорей бы вышел им в тыл. Пока не выйдет, не взять
Воскресенского".
Станцию Воскресенское и на самом деле все никак не могли взять. Немцы
всякий раз минометным и пулеметным огнем клали в снег нашу поднимавшуюся в
атаку пехоту и тем временем жгли дом за домом.
Серпилин вернулся, как раз когда очередная атака захлебнулась и люди
снова легли в снег перед самой станцией. Будь под руками хоть несколько
пушек, может, и с этими редкими цепочками людей удалось бы ворваться на
станцию, подавив огнем пулеметные точки. Но артиллерии не было, она
застряла сзади, в метели, и пока не давала о себе знать. Комиссар дивизии,
остававшийся здесь, пока Серпилин уезжал с Баглюком, не выдержал и сказал,
что поедет сам и хоть за шиворот, а приволочет сюда одну батарею! Он
больше не мог видеть, как атака за атакой съедают людей, а станция как ни
в чем не бывало горит и горит.
Серпилин не спорил: только бы в самом деле притащил пушки! Батарея была
нужна здесь, как жизнь.
Комиссар сел на лошадь и скрылся в метели. А Серпилин приказал
остановить атаки. Неизвестно, что будет раньше: подтащат артиллерию или
обойдет станцию Баглюк. Но без этого ее не возьмешь.
Мороз все усиливался, но Серпилин не замечал его. Его временный
командный пункт был сейчас прямо на путях, в полуверсте от станции, в
железнодорожной каменной будке. Но он не заходил туда и все время
оставался снаружи, только прикрывшись стеной от мин, которые немцы с
недолетами побрасывали в эту сторону. Злой и напряженный, не в силах
оторваться от зрелища горящего Воскресенского, он все время продолжал
думать о Баглюке. Еще через час, даже по такой погоде, Баглюк должен выйти
на шоссе позади немцев, если только его ничто не остановит. А что его
может остановить? Два-три прикрывающих шоссе пулемета откроют огонь и
остановят! Да еще как остановят! И придется и час и два возиться, пока
обойдешь их и уничтожишь! Но даже если Баглюк выйдет вовремя, все равно
надо ждать еще час и бессильно смотреть на это пожарище!
Комендантская рота почему-то задерживалась. А именно ее Серпилин хотел
бросить в атаку, когда в тылу у немцев вдруг объявится Баглюк! Он дал
Рыбакову на отдых пятнадцать минут. По часам выходило, что роте пора быть.
От нетерпения он послал человека навстречу, поторопить Рыбакова.
В таком взбудораженном и злом настроении и застал Серпилина здесь, за
стеной железнодорожной будки, приехавший из армии Максимов. Он бросил
машину за пять километров отсюда, пришел пешком и был так облеплен снегом,
что Серпилин не сразу разобрался, кто это. Сзади Максимова виднелась еще
какая-то фигура.
- Ну, как воюешь, Федор Федорович? - весело спросил Максимов, отирая
лицо и сгребая снег с шапки. - Как, скоро Воскресенское возьмешь?
Командующий приказал подогнать тебя. Говорит, что календарный срок уже
прошел!
- Все врут календари! - огрызнулся Серпилин.
Настроения их не совпадали. Уехавший три часа назад с командного пункта
армии Максимов знал, что к ночи сопротивление немцев почти повсюду стали
ломать и соседи рванулись вперед, даже обгоняя Серпилина. Хотя
командующий, напутствуя его перед отъездом, сказал, что от Серпилина давно
нет донесений ("Погляди, боюсь, застрял у Воскресенского!"), Максимов,
захваченный состоянием общей приподнятости, верил, что, пока он
добирается, станцию уже взяли.
И даже сейчас, когда выяснилось, что он обманулся и Воскресенское не
взято и горит, ему еще казалось, что дальше все выйдет очень просто: еще
одна атака, станция будет наша, и останется доложить, что 31-я дивизия,
так хорошо начавшая наступление, по-прежнему на высоте.
Серпилин, наоборот, еще не знал того, что происходит у соседа, а если б
даже и знал, то это пока все равно не облегчало его положения. Он знал
другое: что до сих пор не выполнил приказа, уперся в это чертово
Воскресенское, попробовал обойти его и слева и справа, не сумел, опять
уперся, положил в лобовых атаках людей и поздно, не сразу бросил батальон
в тот глубокий обход, который нужен по обстановке. Но теперь уже надо было
выдержать характер и дождаться или Баглюка, или пушек, а еще лучше - и
того и другого.
Хотя сам Серпилин весь день занимался тем, что толкал вперед Баглюка и
других командиров полков, но сейчас, когда приехали толкать его самого,
это было ему не по душе. И он не скрыл этого, злясь и на самого себя и на
Максимова с его глупым вопросом: "Ну как, скоро?"
- Населенные пункты брать - не яйца варить, товарищ начальник
политотдела армии, - сказал он Максимову. - Три минуты - всмятку, пять
минут - вкрутую! Если б одни мы стреляли, тогда все можно до минуты
рассчитать... А тут еще немцы, черт их дери, тоже стреляют!
И, как бы в подтверждение его слов, немецкая ротная мина хлопнулась
впереди, за сто метров от будки.
- А что не атакуете, чего ждете? - напористо спросил Максимов. Его не
задел ответ Серпилина, но он горел желанием, чтобы это Воскресенское было
взято с его приездом сюда, и готов был сделать что угодно - хоть сейчас же
самому поднять людей и пойти с ними в атаку!
- Одним батальоном обхожу, - сказал Серпилин. - Но люди усталые,
метель, идут, сколько хватает сил. Жду, пока выйдут на дорогу в тылу у
немцев.
- А где Пермяков? - спросил Максимов о комиссаре дивизии. - В других
полках?
- Нет, здесь, все мы здесь... Нам бы это Воскресенское взять, мать его
так... - выругался Серпилин. - В нем весь фокус. Как возьмем, сразу и
перед другими полками все посыплется! За артиллерией комиссар поехал,
артиллерию у нас метель съела. В ноги поклонюсь, только бы пушки мне
приволок!
- Значит, хорошо сработались? - спросил Максимов.
- Делаем каждый что может, - ответил Серпилин и сердито ткнул рукой в
сторону горевшей станции: - Сволочь только может не сработаться в такой
обстановке, а мы с ним, слава богу, не сволочи! Когда начальники не
срабатываются, на этом солдаты гибнут!
- Железнодорожная школа горит! - вдруг печально крикнул человек,
пришедший вместе с Максимовым и сперва державшийся поодаль, а сейчас
вышедший вперед и смотревший из-под руки на пожарище.
- Вы там поосторожней из-за будки-то высовывайтесь... не ровен час,
резанет миной! - крикнул ему Серпилин.
Сначала он подумал, что Максимов взял с собой кого-нибудь из
инструкторов политотдела, но сейчас узнал в этом неосторожном человеке
секретаря райкома. Утром они мельком виделись в только что взятом городе;
станция тоже относилась к его району, и секретарь спрашивал у него, когда
он рассчитывает взять Воскресенское. Было это утром сегодня. "Да неужели
всего-навсего сегодня?"
- Не узнал вас сначала, - сказал Серпилин. - Богатым быть!
- Не похоже... - глядя на пожар, невесело отозвался секретарь райкома
и, не утерпев, опять вылез на открытое место, чтоб лучше разглядеть новый,
только что вспыхнувший столб пламени. - На товарной пакгаузы зажгли...
второй и четвертый! - снова горестно выкрикнул он.
- Напросился со мной, - сказал Максимов. - Думал, что уже... - Он не
договорил и спросил Серпилина тихо, шепотом: - Федор Федорович, когда
станцию думаешь взять?
Серпилин посмотрел на часы.
- Жду Баглюка. Через полчаса должен выйти на шоссе... Должен, -
повторил он.
- Ну, этот все, что сможет, сделает! - сказал Максимов.
- А кто его знает, сколько и кто может? - сказал Серпилин. - Может, он
и сделает все, что он может, а другой на его месте смог бы и больше и
быстрей! Я вот тоже делал сегодня все, что мог, - так считал. А может,
другой на моем месте уже взял бы это Воскресенское!
- Ничего, Федор Федорович, возьмешь, - сказал Максимов. - Вот у
Давыдова утром как не клеилось! А три часа назад донес, что Екатериновку
взял.
- Ну? - сказал Серпилин. - Молодец!
- И Сто двадцать третья и Девяносто вторая тоже продвинулись... -
Максимов назвал рубежи, до которых продвинулись дивизии.
- Да... - сказал Серпилин. - Это хорошо... очень хорошо, - повторил он,
не в силах, однако, ни на секунду отвязаться от мысли о собственной, все
еще не взятой им станции.
- Остальные пакгаузы зажгли, - по-прежнему не отрывая руки от глаз,
сказал секретарь райкома. - Сейчас элеватор зажгут, огонь рядом.
- Ну что вы каркаете, - сорвался Серпилин, - что вы мне жилы тянете?..
Разве я вам вашу станцию целой не мечтал бы отдать! - Вся сила досады
наконец прорвалась в его голосе.
- Да ведь на глазах горит! - вздохнул секретарь.
- На глазах горит... - горько повторил Серпилин. - У меня тоже глаза...
В эту минуту из метели появился командир комендантской роты Рыбаков.
Сзади него виднелись фигуры растянувшихся в цепочку людей.
- Товарищ генерал, разрешите доложить...
- Полчаса назад надо было докладывать! - резко сказал Серпилин. - Мне
атаку начинать, а вы где?
- Больно уж люди устали, товарищ генерал.
- Знаю.
Рыбаков стоял перед ним, зная, что виноват, что нарушил приказ, что
вместо пятнадцати минут дал людям передышку в сорок пять, решив, что если
они отдохнут, то нагонят время в пути, но люди так устали, что и передышка
не помогла, и в пути ничего не нагнали. Рыбаков знал, что виноват, но знал
и то, что иначе сделать не мог и хотел сделать как лучше, а не как хуже.
Кроме того, он знал, что, как бы ни ругал его сейчас командир дивизии, все
равно через двадцать или тридцать минут именно он, Рыбаков, пойдет со
своей комендантской ротой в атаку, потому что, как бы его ни ругали, от
атаки его не отставят. И перед лицом этого Рыбаков не мог чувствовать себя
таким виноватым, каким, наверное бы, чувствовал при других
обстоятельствах. Серпилин тоже понимал это и, погасив в себе вспышку
гнева, спокойно сказал, чтобы Рыбаков скорее подтягивал людей и
сосредоточивался для атаки вон там. Он показал вперед на торчавшую из
глубокого снега крышу сарая, возле которого был командный пункт батальона.
И Рыбаков, посмотрев на командира дивизии бесстрашным и отчасти
равнодушным взглядом человека, с которого вряд ли можно по приказу
потребовать больше, чем он сам собирается дать по своей воле и совести,
сказал: "Есть!" - и пошел к своим людям, все гуще и гуще подходившим из
метели.
- Слушай, Федор Федорович! А может, возглавим ее? - кивнул Максимов на
проходившую мимо, в метели, роту. - Да пойдем с ней...
- Подожди, Максимов, не торопись... Я весь день торопился, а сейчас
вот... не спешу, хоть вы и стоите тут у меня над душой, - кивнул он на
секретаря райкома. - У нас с тобой в руках не дрова, а люди... зря в огонь
бросать неохота... Потерпим. Тяжело терпеть, но потерпим. Должен сейчас
Баглюк выйти, чувствую... Он тоже понимает, что для нас значит время. Рад,
что ты приехал, но не торопи меня, сделай одолжение.
- Ну, так, может, пока до атаки хотя бы в батальон, вперед, пойдем? -
сказал Максимов.
- А тут что? Тыл армии, что ли? Отсюда до немцев пятьсот метров...
Хочешь еще на двести поближе быть?
- Хочу.
- Ну, пойди... а я тут останусь. У меня тут два батальона, две руки,
обеими управлять надо...
Максимов думал, что Серпилин или пойдет вместе с ним, или не пустит его
одного. Но Серпилин не терпел, когда удерживали его, и не любил удерживать
других. Хочет идти в батальон - пусть идет. Если бы Серпилин сам мог
разодраться на несколько частей, он остался бы тут и одновременно пошел в
оба своих батальона.
- Иди, - сказал Серпилин. - Только не зарывайся там, впереди, - добавил
он, не потому, что эта фраза имела какой-нибудь смысл, а потому, что
вспомнил об убитом сегодня Ртищеве, хотя Ртищев погиб как раз не впереди,
а сзади, в тылу.
- А ты здесь останешься? - спросил Максимов секретаря райкома.
- С тобой пойду, - ответил тот и поправил на плече винтовку.
Оказывается, он был с винтовкой. Серпилин только сейчас заметил это.
- Как идти-то? Вон на этот сарай? - спросил Максимов.
- Сейчас вас проводят, - сказал Серпилин и крикнул, чтобы прислали
связного.
Максимов ушел. А через минуту перед Серпилиным уже стоял задохшийся,
потный комиссар дивизии. Он одновременно стирал с лица и пот и снег и
спрашивал что-то таким осипшим голосом, что Серпилин сперва не расслышал.
- Как у вас тут дела? - спрашивал комиссар.
- Пока по-прежнему... Только Рыбаков подошел. А у тебя как? - спросил
Серпилин.
Но по счастливому лицу комиссара уже было видно, как у него дела. Он
притащил-таки пушки, и, судя по его виду, притащил в буквальном смысле
слова; наверное, сам вместе с другими вытаскивал их из снега.
- Правда, не четыре, а три, - сказал он. - Уже их там, левее, - он
показал рукой, - на позиции ставят. Артиллеристы обещают через десять
минут огонь дать... Одну в овраг завалили, никак не могли... Измучились...
- Черт с ней, потом вытащим, спасибо и за три, - сказал Серпилин и,
ткнувшись лицом в лицо, благодарно поцеловал этого немолодого, усталого
человека.
Вдруг навстречу издалека, из-за станции, из-за стоявшего над ней
зарева, оттуда, куда должны были выйти Баглюк и Рябченко, донеслось то,
чего ждал Серпилин, - отзвуки боя, далекие, слабые, но все-таки слышные.
- Баглюк! - только и сказал Серпилин и вздохнул так, словно с плеч у
него свалилась невыносимо тяжелая гора.
Малинин лежал в бараке на земляном полу на охапке мерзлой, начинавшей
оттаивать соломы. Рядом лежало и сидело еще несколько раненых. В печи,
дымя и шипя, горело бревно. Ни у кого не случилось с собой топора, и
пришлось прямо вот так и засунуть это бревно концом в печь, от времени до
времени подавая его вперед.
Малинин лежал и прислушивался к тому, что было внутри него, - к острым,
как ножи, болям в простреленном животе, - и к бою за стеной барака. Бой
этот то снова вспыхивал, то догорал, постепенно перемещаясь правее, в тыл
к немцам. Судя по всему, станцию уже взяли, и немцы отходили все дальше и
дальше. То, что немцы отходили, была заслуга
