Анатолий Наумович Рыбаков. Приключения Кроша
страница №3
...всегдаговорит обо мне с улыбкой, значение которой я не понимаю и потому не знаю,
радоваться мне этой улыбке или огорчаться.
- Это разумно, - согласился Игорь, - и я поеду с ними. А старшим здесь
останется Ванька Полекутин.
Игорю в лагере делать было абсолютно нечего. Просто ему хотелось
прокатиться и не хотелось ковыряться здесь. Ну и пусть едет! Полекутин без
него здесь гораздо лучше со всем справится. Полекутин серьезный парень - не
трепач, не звонарь и хорошо разбирается в технике.
Но Игорю этого было мало.
- С нами поедет Вадим, - объявил он.
- Зачем? - удивились мы.
- Мало ли что там потребуется. А как ни говори, парень он пробивной.
Но, как я догадался, Игорь взял Вадима специально для того, чтобы было
кем командовать. Знал, что мною и Шмаковым Петром ему командовать не
удастся.
9
Вечером я сказал дома, чтобы меня завтра пораньше разбудили. Мне надо
ехать в Липки буксировать машину.
Подробнее я не стал рассказывать. Не люблю рассказывать дома про школу,
а тем более про автобазу. Зачем? Мама никак не может запомнить ни фамилии
ребят, ни имени учителей. Скажешь ей про одного, а она думает на другого.
Каждый раз нужно начинать все снова, про каждого объяснять, кто он и что он.
Кроме того, многие ребята живут в нашем доме. Мама знает их родителей. И
может им ляпнуть чего не следует. Она удивительно несообразительна на этот
счет.
Не помню в каком классе, я пришел домой и рассказал, что Шмаков Петр
третий раз подряд хватает двойку по русскому. Даже не помню, почему я это
рассказал. Сидел на кухне и болтал. Без всякого ехидства и злорадства. Тем
более, что Шмаков схватил третью двойку зазря. Только первые две схватил за
дело.
А моя мамаша встретила во дворе бабушку Петра и говорит ей про эти
двойки. Конечно, из самых лучших побуждений. Хотела ей что-то посоветовать,
поделиться опытом, что ли.
Ничего в этом особенного не было: я рассказал маме, а она поделилась
опытом. Тем более, что Петр не скрывал дома двоек: они у него в дневнике.
Но бабушка Петра приходит домой и начинает его ругать: "Позор! О твоих
двойках знает весь дом. Все соседи говорят".
Мы чуть не поссорились со Шмаковым навсегда. Я никак не мог ему
втолковать, что никакого злого умысла не было ни с моей стороны, ни с
маминой. Он не желал слышать никаких объяснений и сказал, что если это
повторится, то я могу здорово схлопотать. Мне пришлось признать, что я
звонарь и что у меня чересчур длинный язык. Только после этого мы со
Шмаковым помирились.
А все мамина непосредственность. Она не сплетница. Просто у нее
искренняя, правдивая натура. Она не понимает, что разные люди воспринимают
все по-разному. Что для одного пустяк, для другого черт знает что.
Я ценю в маме ее искренний, непосредственный характер. Но не желаю
попадать из-за него впросак. Я перестал рассказывать ей про школьные дела.
Сказал только, что буду зарабатывать в день рубль тридцать.
- Сколько это будет в месяц? - спросила мама и стала считать в уме.
Я подсчитал это уже на собрании.
- В июне тридцать дней. Значит, тридцать девять рублей, почти сорок.
Но отец сказал, что я получу только за рабочие дни, то есть без
воскресений. Это составит тридцать два рубля пятьдесят копеек. Почти
тридцать, а не почти сорок.
- Как ты собираешься их тратить? - спросил отец.
- Куплю моторчик к велосипеду.
- Ни за что! - заявила мама. - Я и так волнуюсь, когда ты ездишь на
велосипеде. А с моторчиком... ни за что!
Я ей спокойно объяснил, что случиться происшествие может только с
растяпой. Многие наши ребята имеют велосипеды с моторчиками, и ни с кем пока
ничего не случилось.
На это последовал обычный ответ:
- Не забывай, что ты самый младший.
Я действительно самый младший в классе. Меня отдали в школу, когда мне
не хватало трех месяцев до семи лет. Другим ребятам было полных семь, а
некоторым и восемь. Игорю даже почти девять. Я оказался самым младшим и
стоял на левом фланге.
Постепенно я вырос, и меня в классе перестали считать самым младшим.
Только мама продолжала так считать. И чуть что, говорила: "Не забывай, что
ты самый младший".
Так она сказала и сейчас. И добавила:
- Когда тебе исполнится восемнадцать лет, будешь ездить на чем хочешь.
Раньше мама говорила "шестнадцать лет"... "Исполнится шестнадцать лет -
делай что хочешь".
Но теперь, когда до шестнадцати лет оставалось всего семь месяцев,
появилась новая цифра - восемнадцать... "Вот когда тебе будет восемнадцать
лет и ты станешь студентом, вот тогда..." и так далее.
Сейчас она опять прибегла к этим аргументам. Чтобы я не покупал
моторчика к велосипеду.
Мне не хотелось вести этот отвлеченный спор. Если я решу купить
моторчик, то настою на этом тогда, когда придет время покупать. Зачем мне
настаивать на этом два раза: сейчас и потом?
- Ничего еще не решено, - сказал я. - Может быть, куплю моторчик, может
быть, подпишусь на Чехова и Бальзака.
Я лег в постель, завел будильник и поставил его рядом с кроватью, чтобы
не проспать. Я долго не мог заснуть, думал о сегодняшних происшествиях на
автобазе. Игорь плохой товарищ. Чем больше приглядываюсь к нему, тем больше
в этом убеждаюсь. Валить на товарища собственную вину - подлость в кубе.
Так что в истории с Вадимом я держался правильно: осадил Игоря.
Вот в истории с амортизаторами что-то в моем поведении было
неправильно. Что именно, никак не могу решить.
Я не могу доказать, что Лагутин подменил амортизаторы. Но я это твердо
знаю. И, зная это, я молчу и, значит, покрываю Лагутина. Не только покрываю,
но и разговариваю с ним, работаю рядом, общаюсь, как с любым другим, то есть
веду себя с ним, как с честным человеком. Значит, я иду на сделку с
собственной совестью.
Что же делать? Открыто сказать про Лагутина?.. Сказать про человека,
что он вор, это ужасно... И у меня спросят: "Где доказательства?" А
доказательств у меня нет.
Но если бы я тогда не смолчал с подшипниками, открыто сказал бы про
них, то теперь Лагутин не посмел бы подменить амортизаторы. Даже если бы мне
тогда не поверили, Лагутин все равно не подменил бы амортизаторов: побоялся.
Значит, сказав про подшипники, я бы все это предотвратил. А вдруг бы мне не
поверили? Сочли бы болтуном, а то и клеветником... Встает вопрос: что дороже
- амортизаторы или репутация?
Но это уже философия. А я не люблю философии.
И, чтобы скорее заснуть, я решил думать не о Лагутине, а о чем-нибудь
приятном. Например, о том, как я истрачу свои тридцать два рубля пятьдесят
копеек.
Прежде всего надо сделать подарок отцу и матери.
Моторчик покупать не буду. Человеку, имеющему водительские права, глупо
ездить на велосипеде. На Бальзака и Чехова не подпишусь, успею.
Поеду в туристскую поездку, вот что! Куда-нибудь в Крым или на Кавказ.
Может быть, и Майка поедет. Когда мы будем взбираться на скалы, я буду ей
подавать руку.
Вместе мы будем купаться в Черном море. Майка начнет тонуть. Я брошусь
в воду и спасу ее. Как все утопающие, она будет сопротивляться. Мне придется
даже стукнуть ее кулаком по голове. Но это для ее же пользы.
На берегу Майке сделают искусственное дыхание. Она очнется и откроет
глаза. Увидит тех, кто делал ей искусственное дыхание. Но меня среди них не
будет. Я буду сидеть в стороне. И она не догадается, что спас ее я. Слабым
голосом она спросит: "Кто меня спас?"
Я загадочно отвечу: "Тут, один..."
И вот мы с Майкой путешествуем дальше. Опять взбираемся на скалы, я
подаю Майке руку, по-прежнему оберегаю ее. Но Майке все это кажется
незначительным и мелким по сравнению с геройским поступком таинственного
незнакомца. С грустью думает она о нем. Сравнивает его со мной. Сравнивает
не в мою пользу: ведь не я, а он спас ее. И в душе Майка презирает меня за
это.
Но я молчу. По-прежнему, хотя и печально, подаю Майке руку, когда мы
взбираемся на скалы. Мне горько, что мой самоотверженный поступок она
приписывает другому.
Грустные, мы заканчиваем туристскую поездку. Майка грустит при мысле о
спасшем ее незнакомце, я грущу при мысли, что Майка думает о нем.
Мы возвращаемся в Москву. Майка рассказывает девчонкам, как она тонула
и как неизвестный юноша спас ее. Спас и ушел. Ушел потому, что скромен,
благороден и пожелал остаться неизвестным. Девчонки переживают, восхищаются,
охают и ахают, завидуют Майке. Надя Флерова мучается при мысли, что такое
романтическое приключение произошло с Майкой, а не с ней. Все уверяют Майку,
что прекрасный юноша еще непременно объявится. С пляжа он ушел. Но он не
выпустил Майку из виду, узнал, кто она, и появится при самых неожиданных
обстоятельствах. Может быть, даже выжидает случая, чтобы снова спасти ее.
Так мы учимся последний год. Майка думает о своем спасителе. Наши
отношения с ней уже не такие дружеские. Она по-прежнему называет меня
Сережей, а не Крошем, по-прежнему улыбается, но уже с оттенком грусти: я
напоминаю ей о юноше, которого она любит и будет любить всегда...
Мы кончаем школу. Наступает выпускной вечер. И вот среди гостей
оказывается человек, который тогда, на пляже, делал Майке искусственное
дыхание. Это может быть кто угодно. Даже кто-нибудь из родителей. Например,
отец Инны Макаровой.
Он подходит к Майке и говорит:
"Очень рад вас видеть".
"Откуда вы меня знаете?" - спрашивает Майка.
"Как - откуда! Когда вас вытащили из воды, я делал вам искусственное
дыхание".
"Ах", - говорит Майка и грустно улыбается.
Тогда отец Инны Макаровой спрашивает:
"Где тот прекрасный молодой человек, который вытащил вас из воды?"
Майка улыбается еще печальнее:
- "Не знаю..."
"Позвольте, - удивляется отец Инны Макаровой, - как вы не знаете? С ним
вы пришли на пляж и с ним ушли".
Майка стоит как громом пораженная. Берет меня за руку и дрожащим
голосом спрашивает:
"Сережа! Почему ты мне не сказал?"
Я равнодушно отвечаю:
"Какое это имеет значение?"
И отхожу в сторону.
Весь вечер Майка смотрит на меня и терзается мыслью о том, как она была
ко мне несправедлива...
И все девчонки с восхищением смотрят на меня. Я брожу некоторое время
по залу и ухожу домой.
Потом мы с Майкой поступаем в разные институты и перестаем видеться.
И вот случайно, через год или через два, мы встречаемся... Я уже
заслуженный мастер спорта, чемпион страны по...
Тут я стал думать, в каком виде спорта я буду чемпионом. Думал долго. И
не успел подумать, что произошло во время нашей случайной встречи с Майкой.
По-видимому, я заснул...
10
На следующее утро, ровно в семь часов, мы со Шмаковым были в гараже.
Что я особенно ценю в Шмакове Петре, так это его точность. Договорились
в семь, он и пришел в семь. При всей своей медлительности Шмаков не лишен
чувства ответственности.
Зато Игорь явился без пяти восемь. А Вадим прискакал, когда мы уезжали.
И поэтому они не увидели утреннего выезда машин на линию.
Мощное зрелище! Шмаков Петр даже рот разинул от удивления. Громадные
грузовики и самосвалы выезжали из ворот на полной скорости, один за другим,
нескончаемым потоком мчались по шоссе и растекались по улицам города. Я бы
все отдал, только бы вот так, за рулем, на полном газу, промчаться в этой
могучей колонне.
Мы со Шмаковым стояли у гаража и смотрели на мелькавшие в кабинах лица
шоферов. За рулем, да еще в колонне, они выглядят совсем не так, как обычно,
гораздо внушительнее и мужественнее. Вот что значит вести машину!
И сама автобаза в этот ранний час выглядела гораздо оживленнее и, я бы
даже сказал, красочнее. Из репродуктора доносился звонкий, требовательный
голос диспетчера: "Водитель такой-то, получите путевые документы!.. Водитель
такой-то, приготовьте прицеп! Водитель такой-то, срочно явитесь к начальнику
эксплуатации!.." Шоферы выбегали из диспетчерской, на ходу засовывали
путевку в карман, садились в кабины и выезжали из ворот, пристраиваясь в
хвост колонне... Суетился кладовщик, выдавая бочки, брезенты, инструмент...
Слесари ночной бригады торопились закончить свои недоделки. На мойке в
облаках водяных брызг домывались последние машины. Все торопились, спешили,
шумели... Но этот шум и спешка были утренние, бодрые, свежие и радостные. И
машины выезжали тоже свежие, чистые, блестящие... А вечером они вернутся
запыленные, испачканные цементом, известью, кирпичной крошкой, честно
отработавшие свой тяжелый, трудовой день.
В середине двора стоял директор Владимир Георгиевич и молча наблюдал за
происходящим. Он ни во что не вмешивался, не отдавал никаких приказаний,
никому ничего не говорил. Мимо него пробегали люди, проезжали машины, а он
только молча смотрел. Но здесь, во дворе, спокойный и молчаливый, он тоже
выглядел гораздо внушительнее, чем в своем кабинете.
Интересно, о чем он думал в эту минуту? Сколько груза перевезут его
машины? Но это в уме трудно подсчитать. На базе триста машин, каждая
поднимает по пять, семь, а то и десять тонн груза, сделает несколько рейсов.
Может быть, он думал, как пройдет сегодняшний день, не будет ли каких-нибудь
происшествий? Эти триста машин сейчас скроются из его глаз, будут работать в
разных концах Москвы, и мало ли что может случиться с каждой из них.
Директору какого-нибудь завода хорошо: все рабочие перед его глазами. А
директору автобазы хуже: шоферы разъезжаются на весь день, он за каждого
отвечает и должен до вечера волноваться.
Выехали последние машины, и автобаза сразу опустела. Но только на
несколько минут. Один за другим приходили ремонтники, здоровались с
директором и расходились по цехам. Началась первая смена.
Мы отправились в Липки с шофером Ивашкиным. Он возил в лагерь
строительные материалы. И ему поручили на обратном пути прибуксировать нашу
машину. Сначала мы заедем на склад за кровельным железом, а уж потом поедем
в лагерь. А мы-то надеялись с ходу, с ветерком, прокатиться до Липок.
Впрочем, нас ожидал такой удар, что мы забыли и про склад, и про
кровельное железо... С нами едет Зуев. Он будет вести вторую машину.
Мы ужасно расстроились. Мы рассчитывали сами вести вторую машину. А нам
навязали Зуева. Если нам не доверяют, то, спрашивается, зачем нас посылают?
Зуев ехал в кабине. Мы в кузове. Сидели, прислонясь спиной к кабине,
глазели по сторонам и возмущались тем, что с нами послали Зуева.
Ехать в открытом кузове, между прочим, гораздо удобнее, чем в кабине. В
кабине смотришь только вперед. Появится на дороге что-нибудь интересное,
мелькнет и пропадет. А из кузова видишь все еще очень долго.
Так что сзади гораздо лучше! Тем более, что день был жаркий, в кузове
дул ветерок, и ехать было довольно приятно, если бы не сознание, что нас
лишили удовольствия буксировать машину.
По двухъярусному мосту мы пересекли Москву-реку, проехали мимо стадиона
в Лужниках, мимо новой эстакады у Крымского моста, свернули на Садовую,
потом у высотного здания на Красную Пресню, два раза пересекли железную
дорогу и, наконец, выехали на окраину Москвы. Машина въехала в ворота
склада, а мы остались дожидаться на улице.
Это была даже не улица, а сплошные заборы. Я ненавижу заборы. Они
наводят на меня тоску. А в детстве наводили даже страх - мне казалось, что
кто-то притаился за ними. И для чего они нужны?! Разве при социализме должны
быть заборы?
Я поделился этой мыслью с ребятами. Но они со мной не согласились,
сказали - нельзя без заборов! А Игорь менторским голосом добавил:
- Не умничай, Крош.
У Игоря было надутое, обиженное лицо. Уж кому-кому, а такому
первоклассному водителю, как он, могли доверить буксировку машины. А тут
послали Зуева... Все раздражало Игоря. Даже то, что Ивашкин заставляет нас
так долго ждать.
По этому поводу Шмаков заметил:
- Нагрузить машину железа не так просто. Его не только взвешивают, но и
считают количество листов.
- Неужели? - удивился я.
- А ты думаешь! Ведь оно оцинкованное, дорогое!
Я позавидовал глубоким практическим познаниям Шмакова Петра.
Наконец появилась машина Ивашкина. Мы влезли в кузов и легли на железо.
Из-за этого мы не могли глазеть по сторонам. Но дорога в Липки нам хорошо
знакома. Сколько раз ездили по ней в лагерь, когда были пионерами. Машины,
поля, деревни, мачты электропередач, лески и перелески - все это было нам
хорошо знакомо.
Ивашкин гнал машину вовсю. Обгонял другие машины, хотя на шоссе стояли
знаки, запрещающие обгон. Один раз обогнал даже машину, которая сама в это
время кого то обгоняла. Двойной обгон - грубое нарушение! Но зато как
приятно мчаться так быстро. Бесспорно, Ивашкин - лихач. Но машину ведет
классно, ничего не скажешь. Если бы за рулем сидел апатичный Зуев, ни рыба
ни мясо, мы ползли бы как черепахи.
Солнце палило. Железо нагрелось, нам стало жарко. Даже прекрасная езда
Ивашкина не улучшила нашего настроения. Мы никак не могли примириться с
Зуевым. И зачем его послали! Особенно возмущался Игорь. Кривил губы и
возмущался:
- "Приучайтесь к труду", "Будьте самостоятельны"... Красивые слова!
- Липа! - мрачно вставил Шмаков Петр.
- Глушат инициативу, - с серьезной миной добавил Вадим.
На этот раз я был согласен с Игорем. Действительно, машину потащат на
буксире со скоростью самое большее пятнадцать километров в час. Неужели мы
не могли бы сидеть за рулем!
- За нас думает дядя, - продолжал Игорь, - а нам думать не дают. Мы для
них деточки. Это в шестнадцать лет! Когда Александр Македонский разгромил
фиванцев при Херонее, ему не было восемнадцати. Наполеон в двадцать три года
уже был генералом... Росли люди!
Он сделал паузу и мрачно добавил:
- Ничего не поделаешь. Двадцатый век - век стариков.
Машина продолжала мчаться по шоссе. Один раз Ивашкин даже проскочил на
красный свет. Счастье его, что это был светофор-автомат и рядом не было
милиционера.
- Где-то я читал, - начал вдруг Шмаков Петр, - про парнишку одного, не
то казах, не то кореец. В шахматы играет, как первокатегорник. А ему всего
пять лет.
Игорь снисходительно улыбнулся:
- Вундеркинд.
- А сколько мастеров спорта в шестнадцать лет? - настаивал Шмаков.
Игорь презрительно прищурился:
- Не видишь разницы между физическим развитием и интеллектуальным?
Но Петр гнул свое:
- А музыканты?
- Музыка - узкое дарование, - изрек Игорь.
- Олег Кошевой в шестнадцать лет был начальником штаба "Молодой
гвардии"! - сказал Вадим.
- Исключительный случай, - возразил Игорь.
- На тебя не угодишь! - сказал Вадим. - "Исключительный случай, узкое
дарование, чисто физическое развитие"!.. Ты не знаешь, чего хочешь.
Было ясно, что после эпизода с запасными частями Вадим начинает
выходить из-под влияния Игоря. Я был этим очень доволен.
- И техника растет, - брякнул Шмаков.
Шмаков выражался иногда очень непонятно. Не все его понимали. Но я
понимал. И, когда я видел, что он говорит не совсем ясно, я развивал его
мысль.
- При Александре Македонском, - пояснил я мысль Петра, - был очень
низкий уровень техники: слоны, мечи, копья, щиты. Разве можно сравнить с
современной армией: ракеты, авиация, танки. И, чтобы овладеть современной
техникой, надо гораздо больше образования.
- Эх, ты, - засмеялся Игорь, - слоны были не у Македонского, а у Кира!
- Македонский воевал не с Киром, а с Дарием, - ответил я.
- Дело не в царях, а в слонах, - сказал Игорь.
- Дело не в слонах, а в царях, - сказал я.
Игорь насмешливо кивнул на кабину:
- Я вижу, тебе очень нравится Зуев.
- Зуев - одно, Александр Македонский - другое, - ответил я. - Лев
Толстой был глубокий старик, но это не значит, что его век - это век
стариков. Примеры: Лермонтов, Добролюбов...
Потом пошла такая медленная, ленивая перебранка, что я ее даже не
запомнил.
Было жарко, было лень, и мы уже доехали до поворота на Липки.
11
Липки - дачный поселок. В нем полно заборов. Над некоторыми даже
натянута колючая проволока. Живут здесь частники и дачники. Дачники снимают
у частников дачи. Частники здорово дерут с дачников.
Машина остановилась. Зуев высунулся из кабины:
- Ребята, топайте в лагерь. Мы разгрузимся и приедем.
Мы слезли с машины и пошли на строительство лагеря. Мы увидели
несколько больших деревянных дач, опоясанных длинными верандами. Кругом
лежали доски, бревна, тес, кирпичи и другие строительные материалы.
Мы зашли в одну дачу - пусто. В другую - тоже пусто. Ни живой души, ни
мебели.
Только на третьей даче мы услышали голоса. Они доносились со второго
этажа. Мы поднялись туда и увидели ребят из класса "Б". В ленивых позах они
развалились на полу и вели ленивый разговор.
Когда мы вошли, они замолчали и уставились на нас. Mы воззрились на
них. Нам стало ясно, что у них за практика.
- Трудитесь? - насмешливо спросил Игорь.
Они как истинные лодыри ответили:
- А что?!
- Завидую, - сказал Игорь.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что у них простой из-за отсутствия
строительных материалов. Здесь сидела только часть ребят, другая ушла
купаться. Однако было видно, что простой для них только одно удовольствие.
- Кормят вас, не отказывают? - заметил Шмаков Петр.
Они опять вызывающе ответили:
- А что?!
- Ряшки у вас гладкие, вот что, - сказал Шмаков.
Они радостно загоготали, будто Петр сказал им нечто очень лестное. Даже
обижаться им лень.
Мы объяснили цель своего приезда и спросили, где находится списанная
машина.
- У кладовщика, - ответили они.
- Может быть, оторвете свои седалища от пола и покажете нам кладовщика?
- спросил я.
Никто из них даже не двинулся с места. Они опять загоготали и начали
всячески издеваться над нашим намерением восстановить машину. Они были, в
общем, неплохие ребята. Но сейчас на них напало такое настроение. Бывают
моменты массового психоза, когда весь класс начинает ни с того ни с сего
смеяться, орать, вытворять всякие штуки. Такой момент наступил и у них.
- Довольно ржать! - сказал я.
Но они гоготали как сумасшедшие. И все по поводу машины. Таким смешным
и диким казалось им наше намерение ее восстановить. Они ведь ничего не
понимали в автомобильном деле. Глупости они пороли невероятные. Но каждая
глупость казалась им верхом остроумия. Результат чрезмерного питания плюс
безделье.
- Веселитесь! - сказали мы и пошли искать кладовщика.
...Мы думали, что быстро приготовим машину к буксировке, подцепим ее и
поедем. Это оказалось не так просто. Я понял, что без Зуева мы бы ничего не
сделали. Ивашкин никакого участия в работе не принимал, посидел немного и
ушел.
Зуев велел нам накачать баллоны, а сам стал налаживать свет и сигнал.
Без света и сигнала запрещается буксировать машину.
Надевать покрышки на диски, заправлять в них камеры очень тяжелое дело.
Мы вертели колесо туда и сюда, наверно, вертели бы до утра. Игорь кричал на
Вадима, я тоже стал кричать на Вадима, - Вадим хватался то за одно, то за
другое. В конце концов мне стало его жаль. Он ни в чем не был виноват, мы
вымещали на нем свое раздражение. Я перестал кричать на него и сказал Игорю,
чтобы он тоже не кричал. Игорь ответил: "Не учи!" - но орать на Вадима
перестал.
Подошел Зуев, стал ногами на покрышку, нажал на монтировочные лопатки и
заправил баллон. Нам оставалось только накачать его. Накачивали по очереди,
но Игорь что-то слишком часто передавал насос. Я сказал:
- Так не пойдет! Каждый должен качнуть сто раз. И только после этого
передавать другому.
Так мы и стали сменяться. Несколько раз нам казалось, что баллон
накачан, но Зуев ударял по нему лопаткой и говорил: "Мало!" И мы качали еще.
Часа, может быть, через три мы накачали все баллоны. Устали смертельно
и извозились в пыли.
У Зуева дело тоже подошло к концу. Мы поддомкратили машину, вынули
из-под нее деревянные колодки и поставили колеса. Это была уже пустяковая
работа.
Зуев сел за руль и велел нам толкать машину. Мы навалились, но машина и
не думала двигаться. Так она окоченела и заржавела. Зуев вылез из кабины,
уперся плечом, на помощь к нам пришел кладовщик. В конце концов под
кряхтенье Шмакова Петра и яростные крики остальных машина выкатилась из
сарая во двор.
Мы проголодались и объявили Зуеву, что идем в лагерь обедать. Зуев в
ответ молча кивнул головой, вынул бумажный сверток с колбасой, хлебом и
огурцами и тоже уселся перекусить.
Мы пошли в лагерь. Столовая была пуста. На кухне нам ничего не дали,
посоветовали дожидаться ужина.
- В поселке есть чайная, - сказал Вадим.
- Талеров нет, - ответили мы.
После некоторого колебания Вадим сказал:
- Я вам ссужу, но уговор: в получку отдать.
Мы поклялись, что отдадим, и отправились в чайную в самом прекрасном
расположении духа: чайная - это не школьная столовая, где кормят бульоном и
киселем.
Мы уселись за столик у окна. Толстое, румяное лицо Вадима выражало
некоторое беспокойство. Боялся, что мы не отдадим долг. Но деваться было
некуда. Он вынул из кармана трешку и сказал:
- Ассигную трояк. Получается по семьдесят копеек с человека. Лишние
двадцать копеек за мой счет. Пользуйтесь.
И, сказав про лишние двадцать копеек, совсем расстроился.
- Каждый заказывает что хочет. Не будем считать копейки, - предложил
Игорь.
Мы согласились, что копейки считать нечего. Но все же лучше заказать
всем одинаково. Игорь состроил презрительную физиономию, но подчинился
большинству.
Мы заказали четыре селедочных винегрета, четыре борща, четыре рагу и
четыре бутылки лимонада.
Шмаков Петр заметил, что лимонад здесь наверняка дрянь. Вместо четырех
бутылок лимонада лучше взять две бутылки пива. Получится по стакану на
брата.
Мы нашли предложение Шмакова Петра разумным.
В одну секунду мы расправились с селедочным винегретом, запили его
пивом. Потом принесли очень горячий борщ. Мы от него разомлели. Тем более,
что сидели у окна: солнце хотя и склонялось к западу, но еще палило вовсю. А
после рагу мы совсем обалдели. Но, в общем, после обеда мы чувствовали себя
изумительно. От палящего солнца, от мертвой сонной тишины поселка нам
хотелось петь, и в то же время хотелось спать.
Мы особенно не спешили. Куда спешить? Дело мы свое сделали, машину
приготовили. А поведет ее все равно Зуев, потащит Ивашкин. Не уедут без нас.
А уедут - скатертью дорога! Искупаемся и поедем поездом. Ехать на машине мы
вовсе не обязаны. Ведь доверили ее не нам, а Зуеву. Всего хорошего,
счастливого пути!
Мы заглянули на дачи, где жили ребята из класса "Б". Надо бы их
разыграть, рассчитаться с ними. Но в лагере был тихий час. Если мы подымем
шум, проснутся малыши. А малыши не виноваты, что им сюда прислали больших
дураков из класса "Б".
12
Машины стояли на своих местах. И машина Ивашкина, и та, которую мы
должны были буксировать. Под ней, разложив на земле подушки сиденья, спал
Зуев.
Он проснулся, услышав наши голоса, вылез из-под машины и сиплым от сна
голосом спросил:
- Ивашкин где?
Мы ответили, что не знаем.
Зуев сполоснул лицо водой из бочки и ушел искать Ивашкина.
Практичный Шмаков тут же вытянул подушку, на которой спал Зуев, и
улегся на ней. Вадим схватил спинку сиденья и тоже лег.
Тогда мы с Игорем бросились к машине Ивашкина. Каждый из нас старался
первым захватить кабину. Спать нам уже не хотелось. Но раз Вадим и Шмаков
нашли место для спанья, мы хотели найти место еще лучше.
Мы одновременно открыли дверцу и стали толкаться, оттесняя друг друга.
В конце концов оба ввалились в кабину. Улечься было негде, и мы уселись. Я -
против руля, Игорь - сбоку.
Тут я увидел, что Игорь не отрываясь смотрит на щиток. Я проследил за
его взглядом. И все дальнейшие события начались с той секунды, когда наши
взгляды сошлись в одной точке... Ивашкин оставил в кабине ключ зажигания.
Машина была в наших руках...
- Гм! - пробормотал Игорь. - На "Москвиче" все расположено совсем
по-другому...
"Москвича" я не знаю. Но "ГАЗ-51" знаю хорошо. На "ГАЗ-51" я проходил
практику. И я стал все объяснять Игорю. И, чтобы получше ему объяснить, мне
захотелось завести мотор. Чтобы подтвердить свои объяснения на практике.
Конечно, это чужая машина. Но я заведу ее ровно на секунду. Ничего с
ней не случится. И никто ничего не узнает. Я повернул ключ зажигания,
оттянул подсос и нажал педаль стартера.
Мотор взревел. Я быстро задвинул подсос и уменьшил газ... Мотор
спокойно работал на малых оборотах.
- Хорошо работает на малых, - сказал Игорь.
- Подходяще, - ответил я и выключил зажигание. Мотор стих.
- А ну-ка, пусти, я попробую, - сказал Игорь.
Мы поменялись местами. Игорь включил зажигание, подумал, вздохнул и
нажал стартер.
Мотор заработал снова.
Игорь то прибавлял, то убавлял газ. Двигатель то шумел сильнее, то
совсем стихал.
- Хватит, - сказал я, - выключай!
Мы снова поменялись местами.
- На "Москвиче" мотор работает тише и равномернее, - сказал Игорь.
На это я рассеянно ответил:
- Не знаю, не знаю... Не вижу разницы.
В это время я левой ногой выжал педаль сцепления. Потом отпустил. Потом
опять выжал и опять отпустил. Я старался это делать плавно, как нас учил
инструктор. Потом я включил первую скорость, она включилась хорошо. Я
включил вторую скорость, она тоже включилась хорошо. И третья включилась
прекрасно. Я включил задний ход - великолепно! Все включалось чудесно,
легко, без всякого нажима. Если я заведу мотор, то проделаю все это точно
так же. И спокойно поеду куда надо.
Игорь со снисходительным видом рассуждал о преимуществах "Москвича" над
"ГАЗ-51"... Но его слова не доходили до моего сознания. Оно, то есть мое
сознание, было целиком сосредоточено на машине. Я снова завел мотор.
Выключил. Снова завел...
И вот, когда я завел мотор в третий раз, я включил первую скорость и,
потихоньку отпуская сцепление, начал прибавлять газ...
Машина медленно и плавно двинулась вперед.
Тут же я начал переводить на вторую скорость, но она не включалась. Я
стал торопливо заталкивать ее, но никак не мог затолкнуть. Тогда я снова
включил первую. Но в это время дал слишком много газу. Машина дернулась и
остановилась. Мотор заглох.
- Не блеск, - сказал Игорь.
Я немного успокоился, взял себя в руки, снова завел мотор и, глядя в
заднее окошко, стал подавать машину назад. И, как только она дошла до своего
прежнего места, я сразу затормозил. Мотор опять заглох.
- На тройку, - объявил Игорь.
Я начал ему объяснять, почему у меня так получилось. Но Игорь перебил
меня:
- Оправдываться будешь в суде. Заглушил два раза, и все!
Подошли Шмаков и Вадим.
- Раскатываетесь? - спросил Вадим.
А Шмаков Петр ничего не спросил. Шмаков Петр не задает вопросов. Тем
более таких, какие задает Вадим.
- Пусти! - сказал Игорь и начал сталкивать меня с сиденья.
Он тоже хотел прокатиться. Я испугался. За себя я не боялся, а за Игоря
боялся, хотя он ездил лучше меня.
- Придет Ивашкин, и будет дикий скандал, - предупредил я.
Игорь в ответ пробормотал:
- За меня не беспокойся. За себя лучше беспокойся.
Он завел машину, доехал до ворот, вернулся задним ходом, опять доехал
до ворот, опять вернулся... Потом поехал по направлению к той машине,
которую мы должны буксировать в Москву. Остановился возле нее, высунулся из
кабины и крикнул:
- Привязывайте буксир!
- Ты что, с ума спятил? - спросил я.
- Не беспокойся, - ответил Игорь, - мы только привяжем трос, все
приготовим, шоферы нам спасибо скажут. Давай, Шмаков, привязывай! Вадим,
помогай!
Шмаков и Вадим схватили буксир и начали его привязывать.
Я понял, что будет дальше... Игорь вошел в азарт, Вадим со Шмаковым
Петром тоже вошли в азарт. И, конечно, мы хоть немножко, да протащим машину.
А раз так, я не желаю оставаться в дураках... Я быстро влез в кабину второй
машины и сел за руль. Если я буду зевать, то Вадим или Шмаков перехватят у
меня и этот руль.
- Готово? - крикнул Игорь, высунувшись из кабины.
- Готово! - ответил Вадим. Он привязывал трос к передней машине.
Шмаков ничего не ответил. Он привязывал трос к задней машине. Как
всегда, кряхтел изо всех сил.
- Крош, помоги ему! - скомандовал Игорь.
Но я не думал двинуться с места. Нашли дурака! Как только я вылезу из
кабины, туда моментально залезет Вадим или тот же Шмаков Петр.
Игорь потерял терпение, выскочил из кабины и стал помогать Шмакову.
Вдвоем они лежали под машиной, кряхтели, сопели, ругались... Потом встали,
тяжело дыша и стряхивая с себя пыль... Все было готово.
- Так! - распорядился Игорь. - Ты, Вадим, стань на подножку к Крошу.
Ты, Шмаков, ко мне. Будете передавать сигналы. Крош, ты готов?
Я ответил, что готов, и крепко ухватился за руль. На подножке у меня
стоял Вадим.
Передняя машина тронулась. Трос натянулся. Моя машина дернулась и тоже
пошла вперед.
Я неплохо вожу машину. Как говорит наш инструктор - "уверенно". Но
сейчас у меня уверенности не было. Оттого, что не сам я ехал, а меня тащили.
Волокли на аркане. Я зависел не от себя, а от Игоря. Конечно, Игорь умеет
водить машину. Но буксировать машину - это совсем другое дело. Нужно думать
о том, кого буксируешь. А Игорь ехал сам по себе. Дергал. Трос то ослабевал,
то натягивался. Я боялся наскочить на машину Игоря.
Мы выехали со двора и остановились. Игорь вылез из кабины и подошел ко
мне:
- Как?
- Порядок! Только не дергай, пожалуйста! - попросил я.
- Ты сам дергаешься, - ответил Игорь.
Мы снова двинулись вперед. Справа от дороги тянулся лес, слева - овраг,
довольно глубокий. Дорога была в выбоинах. Но ни лес, ни овраг, ни выбоины
меня не страшили. Теперь я чувствовал себя гораздо увереннее.
Игорь тоже чувствовал себя увереннее. Поехал быстрее. Дернул с места.
Потом дернул, когда переключал скорость. Мою машину вдруг потянуло вправо. Я
крутанул руль влево. Игорь опять дернул. Мою машину закинуло налево. Я
крутанул руль вправо... Меня стало кидать то вправо, то влево...
Я крикнул Вадиму: "Останови!" Вадим замахал руками, но Игорь не
останавливался. Меня опять закинуло влево, к оврагу. Я стал изо всех сил
выворачивать руль, но руль меня не слушался. Я нажал на тормоз... Было уже
поздно... Моя машина накренилась и начала сползать в овраг...
Передо мной мелькнуло испуганное лицо Вадима... Он соскочил с подножки
и покатился вниз. Моя машина ползла и наклонялась все больше и больше. Я
упал с сиденья на дверцу...
13
Вылезти с моей стороны было невозможно: кабина лежала на земле. Чем-то
у меня были обожжены руки, я не обратил на это внимания. Единственной моей
мыслью было поскорее выбраться отсюда. Я попробовал открыть правую дверцу,
она была надо мной. Дверца не открывалась, ее перекосило. К счастью, стекол
в ней не было. Я осторожно подтянулся и, упираясь одной ногой в сиденье,
другой - в руль, вылез из кабины, спрыгнул на землю, огляделся вокруг и
увидел следующую картину.
Моя машина лежала на боку, в обрыве, привалившись кузовом к дереву. Но
удерживало ее не дерево, а трос, привязанный к машине Ивашкина. Он был
натянут как струна, моя машина висела на нем. От машины по косогору тянулась
полоса взрытой земли и сломанного кустарника - метров двадцать Игорь волочил
меня по обрыву.
Машина Игоря стояла на дороге. Игорь, высунувшись из кабины, смотрел на
меня. Не вылезал, боялся снять ногу с тормоза. Он был бледен. На подножке
стоял Шмаков Петр, он не был бледен. Внизу стоял Вадим. Он стоял почти на
дне оврага, и я не видел - бледен он или нет.
Все трое с ужасом смотрели на меня. Однако не двигались с места.
Думали, что я убит, и боялись подойти.
Но я был жив. Даже не ушибся. Только обжег руки. И тут до моего
сознания дошло, что я обжегся кислотой из аккумулятора. Зуев поставил его в
кабине временно, чтобы доехать до Москвы. Но это не страшно. В аккумуляторе
не стопроцентная серная кислота, а электролит, раствор, им не обожжешься.
Пощиплет и пройдет.
- Крош, ты жив? - закричал Вадим и побежал ко мне.
- Умер, - ответил я.
Шмаков тоже подошел. Они смотрели на меня так, точно я действительно
вернулся с того света.
- Не узнали? - сказал я.
- Как тебя угораздило? - спросил Шмаков.
Я пожал плечами. Сам не понимал, как все получилось, как я попал в
овраг. Руля из рук не выпускал, сознания не терял. Я только хорошо помнил,
что руль вдруг перестал меня слушаться. Вернее, машина перестала слушаться
руля. И ее потащило в овраг.
- Подойдите сюда! - закричал Игорь.
Он, бедняга, не мог снять ноги с тормоза. Мы подошли.
- Что случилось? - спросил Игорь.
- Сам не видишь!
- Но как это произошло?
- Черт его знает! Ты стал дергать, и машина потеряла управление.
У Игоря задрожали губы:
- Когда я стал дергать?!
- Тогда! Вадим кричал, чтобы ты остановился, а ты перся вперед.
- Неправда! - вскипел Игорь. - Я тут же остановился.
Я усмехнулся:
- Интересно... Кто же меня тащил но обрыву? Двадцать метров... Пушкин?
- Но как ты не удержал руля?
- Я-то удержал... Только машина перестала слушаться руля. Может быть, в
ней рулевое управление не в порядке... Ведь мы эту машину не знаем.
Буксировать не надо было, вот что! Прокатиться захотелось.
- А кто первый завел машину? Кто первый поехал? - сварливо возразил
Игорь.
- Не будем торговаться, - мрачно сказал я, - ведь ты всегда прав.
Подумаем, что делать.
Никто не знал, что делать.
Шмаков предложил:
- Подложим камни под эту машину, чтобы и ее не стащило вниз.
Мы подложили под все колеса по большому камню. Игорь осторожно снял
ногу с тормоза. Машина стояла на месте.
- Можешь вылезать, - сказал я, - только оставь ее на ручном тормозе и
на скорости.
- Не ты один такой умный, - ответил Игорь и вылез из кабины.
Мы спустились к моей машине.
- Был бы в ней бензин, обязательно случился бы пожар, - сказал Вадим.
Но нам было неинтересно думать, что могло еще случиться. С нас было
достаточно того, что произошло.
- Будет грандиозный скандал! - не унимался Вадим.
Я сказал:
- Уговор: никого не продавать.
Ребята согласились. Возьмем вину на всех.
Мы стали думать, как нам вытащить машину. Буксир был крепкий, но обрыв
был очень крутой, и машина лежала на боку.
Все же Игорь предложил попробовать.
- Опасное дело! - сказал Шмаков. - Загоним сюда и вторую машину. Снимем
с тормоза, ее и потащит вниз.
- Что же делать?
Нам не пришлось думать, что делать. На дороге появились Ивашкин и Зуев.
Не буду передавать нашего разговора. Вместо слов, произнесенных
Ивашкиным, ставлю многоточие...
Однако вместе с многоточием до нас доносился запах водки. Лицо у
Ивашкина было красное, как помидор.
Между тем Зуев присел и осмотрел место, где был привязан трос. Потом
поднялся и спокойно сказал:
- Так и есть!
- За тягу? - спросил Ивашкин, и лицо его налилось кровью.
- Именно.
Опять понеслись многоточия. Пока они неслись, я присел и посмотрел под
машину. И сразу понял причину аварии. Буксирный трос был закреплен не за
раму, как полагается, а за поперечную рулевую тягу. От рывка тяга
вывернулась, и машина потеряла управление. Поэтому я и полетел в канаву.
Привязывать буксирный трос за какую-нибудь часть рулевого управления -
грубейшая техническая ошибка. Она неизбежно кончается катастрофой. Мы еще
легко отделались. Развей машины побольше скорость, да еще на шоссе, где идут
встречные машины, - от нас с Вадимом осталось бы одно воспоминание.
Меня мороз продрал по коже, когда я подумал об этом. Что было бы с
мамой! Страшно подумать!
Я посмотрел на Игоря и на Шмакова Петра. Это они привязывали трос.
Игорь стоял бледный как полотно, он ужасно боялся ответственности. А Шмаков
ничего. Цвет лица у Шмакова был обычный.
Машину в конце концов вытащили. Провозились мы с этим до вечера. Нам
помогали ребята из "Б" и дачники в пижамах. Дачники рассуждали и давали
советы.
Ребята из "Б" упорно расспрашивали, как все произошло. Мы им ничего не
рассказали. Произошла авария, и все! Подробности в афишах...
Начало быстро темнеть. Обе машины стояли на дороге. Все разошлись.
Остались Ивашкин, Зуев и мы четверо.
Ивашкин объявил, что тащить ночью машину, да еще с испорченным рулевым
управлением, невозможно, собрал инструмент, кинул в кузов трос и крикнул
Зуеву:
- Поехали!
- Лезьте в кузов, ребята! - сказал Зуев.
Я спросил:
- Бросим машину?
- Еще рассуждает! - заорал Ивашкин.
- Не беспокойся, парень, ничего с машиной не случится, - сказал Зуев.
Но я твердо решил остаться:
- Нет! Мы не можем бросить машину, мы отвечаем за нее. Поезжайте и
скажите, пусть утром за нами пришлют "техничку".
- Ну и оставайтесь! - крикнул Ивашкин и полез в кабину.
Но Зуев не хотел нас оставлять. Он уговаривал нас поехать.
Все это время Игорь молчал. Потом отвел нас в сторону и сказал:
- Кому-то из нас надо ехать в город. Во-первых, сообщить дома про тех,
кто остался. Во-вторых, организовать помощь.
- Я вижу, тебе очень хочется уехать, - ответил я, - и поезжай. И Вадима
бери с собой. Ему, наверно, тоже хочется домой.
Игорь притворился, что не заметил моей иронии:
- Я думаю, так будет правильно. Вадим оповестит ваших родных, а я
разыщу директора, он тут же вышлет "техничку". С ней и я приеду.
Никакого директора Игорь сейчас, конечно, не найдет, да никто и не
будет ночью высылать "техничку". Но ему очень не хотелось оставаться.
Я насмешливо сказал:
- Поезжай, поезжай, никто тебя не держит.
Игорь опять пропустил мимо ушей мою насмешку и сказал:
- Так будет лучше, увидишь. Впрочем, поезжайте вы со Шмаковым, а мы с
Вадимом останемся.
Я знал, что он ни за что не останется:
- Поезжай, довольно болтать!
- Вы поедете или нет? - рявкнул Ивашкин из кабины.
- Сейчас, сейчас! - крикнул Игорь и спросил меня: - Значит, решили?
- Решили, - угрюмо ответил я.
- Поехали, Вадим! - сказал Игорь.
Вадим вдруг ответил:
- Я не поеду!
- Почему?
- Останусь с ребятами.
- Не валяй дурака! - рассердился Игорь. - Сказали тебе - поезжай,
значит, поезжай!
- Если будешь орать, я тебе так вмажу!.. - ответил Вадим.
И я убедился, что Вадим окончательно вышел из-под влияния Игоря.
- Ну и черт с тобой! - сказал Игорь и полез в кузов.
Машина тронулась. Через минуту красный огонек ее стоп-сигнала скрылся в
лесу.
Мы остались втроем у поломанной машины.
14
Наступила ночь. Было тихо и свежо. Справа темнел лес. Впереди и чуть
слева виднелись огни пионерского лагеря, немного правее - редкие фонари
дачного поселка. Мы присели на обочине дороги и стали рассуждать о том,
почему мы не поехали в Москву.
Рассуждать об этом было поздно. Надо было рассуждать перед тем, как мы
остались. Мы этого не сделали тогда, нам оставалось сделать это сейчас.
Что произошло, если бы мы уехали? Мы явились бы на автобазу без машины,
потому что пустили ее под откос, совершили аварию. И, конечно, во второй раз
послали бы не нас, а шоферов. Получилось бы: мы не смогли пригнать машину, а
они смогли. Мы доказали бы свою несостоятельность.
Совсем другое дело получится теперь. Завтра мы въедем на этой машине в
гараж. И, что бы там ни говорили, факт остается фактом - машину мы все-таки
пригнали. Несмотря на аварию. Этим мы докажем свою состоятельность. А то,
что случилось, ничего не значит! Мало ли что может случиться в дороге. Тем
более с машиной неисправной, незнакомой, всю зиму простоявшей в сарае.
Вот почему мы остались здесь. А вовсе не потому, что боялись за машину.
Кто ее ночью тронет!
Решив вопрос о том, почему мы остались, мы начали обсуждать аварию.
Я сказал Шмакову:
- Эх, ты! Не смог отличить тягу от крюка...
- Я-то отличил, - ответил Шмаков, - да подскочил Игорь и подсунул трос
под тягу.
- А ты молчал...
- Я хотел сказать, да вы уже поехали.
- Соображать надо быстрее.
Вадим похвастался:
- А я правильно закрепил трос.
- Еще бы! - возразил Шмаков. - Под кузовом. Там крюк перед самым носом.
- Крюк не крюк, а я закрепил правильно, - повторил Вадим, очень
довольный тем, что авария произошла не по его вине. Он привык быть всегда
виноватым, а тут виноватыми оказались все, кроме него.
- А убежал ты куда? За километр, - заметил я.
- А где я стоял?! - возразил Вадим. - Машина прямо на меня валилась.
- Мне, думаешь, приятно было сидеть в машине, когда она
переворачивалась? - спросил я. - Я тоже мог выскочить и убежать за километр.
А я сидел за рулем до последней секунды.
- "Не выпускай, моряк, руля..." - запел Вадим.
- Когда ты вылез из машины, у тебя руки и ноги дрожали! - сказал
Шмаков.
- Ничего у меня не дрожало! - ответил я.
Я нащупал на правой штанине дырку величиной в кулак. Когда я ее тронул,
материя под моими пальцами начала расползаться... Ясно! Я сжег брюки
кислотой из аккумулятора. Ведь электролит кожу не сжигает, а материю сжигает
моментально. Вот так штука! Эдак к утру можно остаться без штанов.
Я снял брюки. При свете луны мы стали рассматривать, здорово ли их
прожгла кислота. Смогу ли я завтра ехать в них в город. Дырок оказалось две.
Обе на правой штанине. Одна у колена, другая в самом низу.
- Пропали брюки, - сказал Шмаков Петр.
- Ничего, - утешил меня Вадим, - с вентиляцией лучше.
Подул свежий ветерок. Стоять в трусах было холодно. Я надел брюки.
Мы решили лечь спать. Когда спишь, не так хочется есть. Шмаков залез в
кузов, мы с Вадимом - в кабину.
Мы сели в разных углах, прислонились головами к стенкам кабины.
Хотелось вытянуться, хотелось есть, хотелось натянуть на себя что-нибудь
теплое - стекол-то в кабине не было...
Мне вдруг приснилось, что я ползу на машине по косогору. Меня удивляет,
что работает мотор. Ведь в машине нет бензина. Я сигналю, изо всех сил
колочу по кнопке кулаком. Но Игорь не останавливается. Тогда я грудью
наваливаюсь на сигнал, и он звучит непрерывно... Я наваливаюсь на него еще
больше.
Я почувствовал, что падаю, тряхнул головой и проснулся. Я услышал звуки
горна. В лагере подъем. Рассветало. Неужели уже прошла ночь? Ведь мы только
заснули.
Я разбудил Вадима и Шмакова.
У них были здорово помятые морды. Но, когда я им сообщил об этом, они
возразили, что такой противной физиономии, как моя, они никогда в своей
жизни не видели.
Мы вылезли из кабины. После небольшого совещания решили, что двое
пойдут в лагерь, в столовую, один останется дежурить возле машины.
Кинули жребий. Дежурить досталось мне. Поразительное невезение!
Они ушли. Я остался один и решил пройтись по дороге, чтобы немного
размяться.
Мне ужасно хотелось есть, и я пошел по дороге к лагерю, чтобы встретить
ребят и поскорее съесть то, что они мне несут.
Я шел, поминутно оглядываясь. Конечно, так рано за нами из Москвы не
приедут. Пока придет директор, пока Игорь расскажет ему, что произошло, пока
снарядят "техничку", пока она дойдет сюда. На все это уйдет часа два, а то и
три. Все же я оглядывался. А вдруг приедут раньше?
Так я шел и шел. Свернул один раз, потом другой. Уже не видел нашей
машины, но утешал себя мыслью, что, если подойдет "техничка", я ее сразу
услышу.
Строя в уме эти расчеты, я добрался до лагеря. Запахи свежего хлеба,
каши, жареного мяса ударили мне в нос. Шум в столовой обозначал, что завтрак
идет вовсю. Я со всех ног помчался под навес, где кормили ребят из класса
"Б".
15
Нас поразило количество людей, приехавших за нами на "техничке". Два
шофера и слесарь - понятно. Бригадир Дмитрий Александрович - ладно. Игорь
должен быть в центре событий. Но зачем приехали главный инженер и наша
классная руководительница Наталья Павловна?! Мы обалдели от изумления,
увидев, как они посыпались из фургона.
Наталья Павловна бросилась к нам и стала ощупывать, проверяя, мы ли
это? А если мы, то живы ли? А если живы, то целы ли?
Главный инженер ей сказал:
- А вы беспокоились!
Но по его лицу было видно, что он тоже не надеялся застать нас в живых.
- Наделали делов, - сказал бригадир Дмитрий Александрович. Он даже снял
свой берет. Под беретом обнаружилась лысина, и он сразу перестал быть
похожим на испанца.
Нам стало ясно, что в Москве большой переполох.
- Если бы вы не заупрямились и поехали со мной в город, - с укором
сказал Игорь, - то никакого шума бы не было.
- Но ты-то знал, зачем мы остались, - ответили мы Игорю.
- Никто не хотел верить, что вы остались стеречь эту балалайку, -
сказал Игорь.
Опять, выходит, мы виноваты.
- Подумайте, мальчики, сколько волнений вы доставили своим родным! -
сказала Наталья Павловна. - Перевернулась машина - и вас нет! Что они должны
были подумать?
Еще бы! Разве могут родные рассуждать оптимистически. Или хотя бы
логически.
Пока происходил этот разговор, нашу машину наладили и прицепили к
"техничке". Не тросом, а длинной металлической палкой. Она называется
"жесткий буксир". Теперь с нашей машиной уже ничего не случится.
Главный инженер сел в кабину передней машины, бригадир Дмитрий
Александрович - в кабину задней, остальные - в фургон "технички". Наталье
Павловне предложили сесть в кабину, но она объявила, что поедет с нами. При
малейшем толчке она хватала нас за рукава. Боялась, что мы вылетим из
фургона. Ей очень хотелось доставить нас домой в целости и сохранности.
Всю дорогу она расспрашивала нас, как все произошло. Мы, конечно,
ничего не скрывали. Скрывать что-либо бессмысленно, все известно. Мы только
не уточняли, кто в чем виноват. Обо всем говорили во множественном числе:
"мы".
"Мы решили вывести машину за ворота", "Мы неправильно закрепили трос",
"Мы виноваты"...
Вдруг Наталья Павловн...
