Александра Яковлевна Бруштейн. Дорога уходит в даль...
страница №3
... со скорбнымиглазами строчит письма. Гулять со мной в этот день некому. Мама занялась
укладкой зимних вещей в нафталин, Юзефа на кухне рубит сечкой мясо, овощи и,
по обыкновению, ворчит как нанятая:
- Чи ж я им не говорила? Смотрите, говорила, кого берете! Нет, привезли
дуру ребенка учить!
Я взбираюсь на подоконник в передней - оттуда видны окна квартиры, где
живет знакомая девочка, Любочка Зильберберг. Раскрываю окно настежь и зову
сперва не очень громко:
- Люба! Люба! Потом громче:
- Любочка-а-а! Юбочка-а-а! Потом:
- Любка-а! Юбка-а!
И, совсем расшалившись, кричу во весь голос:
- Любочка! Юбочка! Бочка! Очка! Чка! Ка! А!
Наконец одно из окон Любочкиной квартиры чуть-чуть приоткрывается. В
узенькую щель виден бледный носик Любочки Зильберберг и белокурая прядка ее
волос.
- Что ты кричишь? - сердито бросает она в оконную щель.
- Мне скучно,- говорю я откровенно.- А тебе?
- Тоже.
- А что ты делаешь?
- Ничего,- грустно признается Любочка.- Сидю себе.
- Так приходи ко мне играть!
- Нельзя,- вздыхает Любочка.- И не зови меня! Мне к окошку подходить не
велено: я простудюсь...
- Ну, хочешь, я к тебе приду? - предлагаю я великодушно. .
Любочка кивает: "Приходи!"
Я соскакиваю с подоконника. Но... надо еще, чтобы мне разрешили идти к
Любочке в гости. Ведь я вчера ездила с папой к Шабановым, а мама считает,
что ходить каждый день по гостям не к чему. И папа тоже так думает. Так что
меня могут и не отпустить к Любочке.
К счастью, папы нет дома, мама тоже куда-то ушла. Значит, можно ни у
кого не спрашиваться. Да ведь и иду я не на какую-нибудь другую улицу, а к
Любочке, соседке, живущей на одном дворе с нами. Зайду на полчасика,
поиграем во что-нибудь - и прибегу домой.
А мне, по правде сказать, интересно побывать у Любочки: я у нее еще
никогда не была. Я ее вообще никогда не видела иначе, как в окне. Родители
Любочки совсем недавно купили тот дом, в котором мы живем, и переселились в
одну из квартир. До сих пор на воротах дома висела табличка: "ДО БР. (то
есть братьев) АДАМОВИЧ". А теперь ее заменили другой: "ДОМ К-ХИ (то есть
купчихи) А. ЗИЛЬБЕРБЕРГ". "К-ха" - это Любочкина мама.
На двери, ведущей с улицы к Зильбербергам, - вывеска. Белыми буквами по
черному фону:
ССУДНАЯ КАССА
Мне интересно, что делается там, куда (как папа говорил Юзефе) люди
несут закладывать самовары. Я храбро вхожу с улицы в ссудную кассу. Это -
помещение, похожее на магазин, с аккуратно сложенными на полках самыми
разнообразными предметами. Тут и в самом деле самовар - даже несколько
самоваров,- и мандолина, и кастрюли, и посуда. На вешалке висят шубы,
мужские костюмы, женские платья. В углу - два велосипеда и детская
колясочка. Над всем этим - надпись: "Продается". Помещение перегорожено
прилавками, тоже как в магазинах. В одном месте прилавка - откидная доска,
чтобы можно было входить за прилавок и выходить из-за него.
За прилавком сидит человек. Я его знаю, видела из окна, это Любочкин
папа. Забрав в горсть курчавую темную бороду и сосредоточенно покусывая ее,
он совершенно поглощен чтением книги. Услыхав, что кто-то вошел, он
неторопливо откладывает книгу в сторону, встает и, упершись обеими руками в
прилавок, приветливо обращается ко мне'
- Чем могу служить, барышня?
Но в эту минуту из внутренней двери, ведущей, вероятно, в их квартиру,
выбегает Любочка:
- Папа, это моя гостья...
Папа Зильберберг мгновенно теряет ко мне всякий интерес и снова садится
за прерванное чтение. А Любочка, взяв мою руку, увлекает меня за собой в ту
дверь, из которой она появилась. Там, оказывается, лестница, по которой мы
попадаем в квартиру Зильбербергов. Прежде чем войти туда, Любочка деловито
спрашивает:
- Ноги у тебя чистые? Потому что у нас паркеты...
Мы входим сперва в комнату с зелеными бархатными портьерами на окнах и
дверях. Великолепный письменный стол поразительной чистоты. На нем - очень
красивая чернильница: бронзовый медведь обнимает лапами древесный пень.
Чернильница - без чернил. На столе - ни одного карандаша, ни одной ручки.
Однако мое внимание привлекает не это, а два внушительных книжных шкафа,
битком набитых книгами.
- Твои книги?
- Нет! - Любочка энергично мотает головой.- Я не люблю читать. Это
папины...
- А можно посмотреть?
- Только через стекла. Шкафы заперты, а ключи у мамы. Я чувствую
уважение к Любочкиному папе. Вон у него сколько книг! И, даже сидя в своей
ссудной кассе, он читает! Я говорю это Любочке, но она меня разочаровывает:
- Нет, папа этих книжек не читает. А там внизу, в кассе, у него
молитвенник. Папа у нас очень набожный,- добавляет Любочка с гордостью.-
Всякую свободную минуту он молится!
Бог с ним, с Любочкиным папой! Он, оказывается, как Цецильхен, сидит
над молитвенником. Наверно, тоже про Абрахама читает!
Эти книги, со шкафами вместе, папа достал по случаю. Немецкие,
французские, английские. Найдется покупатель - папа продаст... Ну, идем
дальше!
Мы входим в следующую комнату.
- Это зал! - торжественно возглашает Любочка.
Мебель в зале обита голубым шелком, выглядывающим из-под чехлов
сурового цвета. Паркетный пол блестит, как ледяное поле катка. А на окнах
удивительные занавеси: с вышитыми на них разноцветными попугаями - розовыми,
синими, зелеными,- летающими, сидящими на ветках.
- А кто у вас играет? - спрашиваю я, показывая на большой концертный
рояль с хрустальными копытцами под каждой ножкой.- Ты играешь?
Это я спрашиваю с уважением: мне музыка не дается! Мама учит меня
играть на фортепьяно, и это стоит нам обеим немало слез. Мама приходит в
отчаяние от моей музыкальной тупости. Сама она играет хорошо, а брат ее, мой
дядя Миша, даже очень хорошо. Только я одна некудышняя в музыке.
Любочка смеется.
- Нет,- говорит она,- я играть совсем не умею. И учиться не хочу...
Очень мне это нужно!
- Кто же играет на этом рояле?
- Никто. Папа его по случаю достал...
Из зала мы входим в почти темную столовую. Стены в ней заставлены
массивными буфетами, полубуфетами, горками. Сквозь стеклянные их дверцы
сверкает хрустальная, серебряная, вызолоченная посуда.
Любочка остановилась, следя за впечатлением, какое производит на меня
это великолепие. А я стою и думаю: где я все это уже видела? Где-то в
темноте... при слабом свете мерцали золото, серебро... Где это было? Или
рассказывал мне кто-то об этом? Или читала я? Не могу вспомнить... Но только
знаю: было это.
- Вы тут едите? - спрашиваю я почти шепотом.
- Не-е... Это парадная столовая. Если придут когда-нибудь очень важные
гости, тогда стол накроют здесь. А мы тут, рядом.
И Любочка вводит меня в соседнюю небольшую комнату с обыкновенной
мебелью - кушеткой, небольшим обеденным столом, венскими стульями, простым
шкафчиком вместо буфета.
- Мы тут кушаем,- объясняет Любочка,- чтоб не пачкать в парадной
столовой. Понимаешь?
Мы с Любочкой сидим на кушетке и разглядываем друг друга. Мы ведь,
собственно, в первый раз встречаемся. До сих пор мы только переговаривались
через окно.
У Любочки лицо бледненькое и какое-то кисленькое, невеселое. На шее у
ней повязано что-то вроде компресса.
- У тебя горло болит?
- Да нет! - говорит Любочка с досадой.- Это все мама...
Боится, что я простужусь. Сегодня выдумала, будто я ночью так кашляла,
что у нее сердце разрывалось! А я сплю и даже не слыхала, что я кашляю.
Разве это может быть?
Дальше Любочка изливает передо мной свои огорчения:
- Мама всегда боится, что я простудюсь. Все дети ходят уже по улице в
одних платьях, одна я ходю в драповом пальте, в вязаных рейтузах и гамашах!
А уж зимой... - Любочка с отчаянием машет рукой.- И ведь подумай - ничего не
помогает! Я все-таки нет-нет да и простудюсь! То горло болит, то насморк...
- Это оттого, что тебя кутают,- говорю я авторитетно.- Мой папа доктор,
и он не велит, чтоб меня кутали. И велит, чтоб я бегала босиком. Даже зимой
я каждый день бегаю босиком целый час!
- По снегу? - ужасается Любочка.
- Нет, дома,- смеюсь я.- По полу. А летом, если на даче, так и по
земле... Целые дни! Это очень весело: земля тепленькая, трава щекотная... И,
знаешь, я ведь в самом деле почти никогда не простуживаюсь.
Любочка смотрит на меня, пораженная. Подумать только: я хожу босиком!
Так смотрела бы она, наверно, на людоеда: ох, он ест человечину!
- Ты нарочно... - говорит она недоверчиво.- Приличные дети не бегают
босиком. Они же не нищие! - И вдруг с интересом спрашивает: - А какое
мороженое ты ешь? Холодное?
- Обыкновенное... - недоумеваю я.
- А для меня,- Любочка чуть не плачет,- блюдце с мороженым ставят на
край плиты.. Когда оно растает, я пью тепленькую жижицу...
В общем, у Любочки неинтересно. Ни в прятки, ни в жмурки играть нельзя
- негде. В парадных комнатах это запрещено. Есть еще две тесные комнатушки -
в одной спят Любочкины папа и мама, в другой - она сама. В общем, прятаться
негде. У Любочки, правда, много игрушек, но чуть возьмешь которую-нибудь в
руки, Любочка начинает тревожно зудить:
- Осторожно! Не урони! Не сломай! Это очень дорогая кукла! Заграничная!
Я делаю последнюю попытку поддержать разговор:
- Любочка, а ты учишься?
- Немножко. Мама боится, что я слабенькая...
- А в гимназию ты поступишь?
- Ой, нет! - даже пугается Любочка.- В гимназии много девочек, я еще от
них чем-нибудь заразюсь! Корью, скарлатиной... Спаси бог!
- Как же ты будешь, без гимназии?
- Подумаешь! Мама говорит, при наших средствах можно нанять каких
хочешь учителей, чтоб они приходили к нам домой.
Приблизившись ко мне, Любочка добавляет "секретным голосом":
- Мы богатые. Папа скоро свою банкирскую контору откроет.
В общем - скучно. Я прощаюсь и ухожу.
Спустившись с лестницы, я открываю дверь в ссудную кассу, чтобы выйти
через нее на улицу, но останавливаюсь и невольно вслушиваюсь.
Любочкин папа занят с посетительницей. На меня они не обращают
внимания.
- За это колечко, пани,- говорит Любочкин папа,- могу вам дать максимОм
два рубля. МаксимОм!
- Оно стоило пять,- тихо говорит женщина.
- Переплатили, пани! Красная цена - три рубля за новое. А ведь вы его
уже не один год носили - стерлось! Предлагаю справедливую цену: два рубля.
Будете платить мне по двадцать копеек проценту в месяц. Удерживаю вперед за
три месяца проценту - шестьдесят копеек. Итого можете получить сейчас один
рубль сорок копеек.
И Любочкин папа берется за свою конторку, чтобы взять из нее деньги.
- Пане,- просит женщина.- Это же мое венчальное кольцо. Подумайте,
пане!
- А что мне думать? Это не мое, а ваше венчальное кольцо,- вы и
думайте! Сейчас я вам отсчитаю один рубль сорок копеек, а через три месяца
вы принесете мне два рубля и получите обратно свое колечко. А не принесете -
имею право взять кольцо себе... или продать... как хочу! Моя воля!
- Получу я его, как же! - с горечью говорит женщина.- Все свои вещи я
сюда к вам перетаскала! В последний раз сахарницу серебряную,
вызолоченную... Вон она стоит на полке, выставлена на продажу. А что я
обратно выкупила? Ничего!
- Это уж, пани, не я виноватый, что вы не могли выкупить в срок свои
вещи! Все бог, его воля...
Любочкин папа выкладывает на прилавок деньги. Женщина, сосчитав, кладет
их в кошелек и уходит. Любочкин папа снова углубляется в свой молитвенник.
Меня он не замечает.
Я стою неподвижно и с усилием вспоминаю... Где я все-таки это уже
видела? Темную комнату... золото, серебро... и женщина просила, на коленях
просила, говорила, что не может отдать долг...
И вдруг в памяти встают стихи:
Тут есть дублон старинный... Вот он. Нынче
Вдова мне отдала его, но прежде
С тремя детьми полдня перед окном
Она стояла на коленях, воя...
Пушкин... "Скупой рыцарь"... Любочкин папа - как пушкинский барон в
своем подвале! Наверно, он ходит по своим комнатам со свечой или лампой и
любуется вещами, которые он "достал".
Эта женщина в ссудной кассе не плакала, не стояла на коленях, не
выла... Она взяла рубль сорок копеек за вещь, которая стоила пять рублей,
Любочкин папа небрежно бросил ее венчальное кольцо в ящик...
Глава шестая. ЕЩЕ ОДИН ПОДВАЛ
Тихонько выскальзываю из ссудной кассы. По улице спешат люди неизвестно
куда, едут извозчичьи пролетки, под которые сохрани бог попасть, ругаются
дворники. По тротуарам, элегантно поднимая шлейфы платьев, идут нарядные
дамы, скользят между прохожими черные, как вороны, католические священники -
ксендзы, на углах просят милостыню нищие в лохмотьях, шныряют уличные
воришки, норовящие вытащить из чьего-либо кармана кошелек - портмоне...
Кстати, у меня в кармане десять копеек, сумма немалая: на это можно купить
целую кучу обыкновенных картинок, или переводных, или большой лист бумажных
кукол для вырезывания.
В витрине писчебумажного магазина - с ума сойти, какая красота! Среди
карандашей, тетрадей, пеналов - большой развернутый лист вырезных картинок.
Вверху листа - заглавие: "Ромео и Джулия". Под каждой нарисованной фигуркой
напечатано ее имя. Ослепительная красавица в подвенечном наряде - "Джулия".
Она протягивает руки к невозможно прелестному юноше в красном костюме и
черном плаще - "Ромео". Рядом нарисован молодой человек, весь в голубом,-
"принц Париж". Толстая, румяная женщина - "кормилица", старая дама в темном
платье и ее муж - "граф и графиня Каплет". Старый священник в коричневой
рясе - "фра Лоренцо". И еще много всяких других, таких же великолепных.
Картинки напечатаны аляповато, неряшливо, краска местами выходит за
пределы рисунка, отчего, например, у Джулии пальцев на руках не десять, а
больше. Но я совершенно заворожена и ничего этого не замечаю. Никогда в
жизни я не видела такой красоты!
Вхожу в лавку, спрашиваю, сколько стоит... А вдруг дороже, чем десять
копеек?
- Последняя новость, дорогая барышня, только что получили! - И толстая
лавочница, очень похожая на рисунок с подписью "Кормилица", услужливо
расстилает передо мной целый рулон листов "Ромео и Джулия". - Десять копеек
за лист! Это надо вырезать ножницами, наклеить на картончик - и пожалуйста!
Кто-то из покупателей замечает, что десять копеек дороговато.
- Дорого? - взвивается лавочница.- Вы понятия не имеете, что делается в
высшем свете с этими картинками! Там все просто с ума посходили через это!
Я выхожу из лавки. В руках у меня свернутый в трубочку лист "Ромео и
Джулии". Не могу удержаться - останавливаюсь посреди тротуара и снова
любуюсь чудесными картинками... Незаметно для себя самой держу голову в том
горделивом полуобороте, с каким изображена красавица Джулия. При моих
"кудлах" это выглядит, вероятно, страшно смешно!
- Па-а-звольте, мармазель! Па-азвольте па-а-сматреть! - И перед моими
глазами вырастает рука пьяного мужчины. Он хочет вырвать у меня лист с
"Ромео и Джулией!"
Сильнее прижимаю к груди свое сокровище и невольно подаюсь назад. Но
пьяный продолжает наступать, прижимая меня к воротам соседнего дома.
- Очень дивные картинки, мармазель-стриказель ди бараньи ножки... -
бормочет он.
И, внезапно приблизив ко мне лицо, шипит:
- Отдавай, дура, портмонет! А не то ка-ак дам!
Впервые за свою короткую жизнь я вижу так близко пьяного! С криком
отшатываюсь, проскальзываю в ворота соседнего дома, бегу через первый, потом
через второй двор. Мне кажется, что я кричу страшным голосом, но это не так.
Рот у меня в самом деле открыт, как у рыбы, вытащенной из воды, но из него
не вырывается даже слабого писка. Крик словно замерз от ужаса в моем горле.
Юркнув за бочку, подставленную под водосточную трубу, я начинаю немного
успокаиваться. От бочки пахнет плесенью и дождевой водой,- это спокойные, не
враждебные запахи. Вор, вероятно, отстал, потерял мой след. Выглядываю из-за
бочки - во дворе никого. Только слышу, как нежный детский голосок поет
польскую песенку:
Э-гей! Цыгане толпой веселой
Бродят беспечно по нашим селам...
Страх мой начинает утихать. Я соображаю: это дом Гружевских, отсюда два
шага до того дома, где живем мы. Постою еще немного здесь, в безопасности,
за бочкой, и побегу домой,
А детский голосок поет. В песне цыган гордо говорит девушке:
"С пером на шляпе, в плаще шелковом,
Слушай, дивчина, мое ты слово:
Люби не графа, люби не пана-
С ласковым сердцем найди цыгана!"
Откуда доносится голосок? Из окон дома? Нет, он идет словно из-под
земли. Я хочу узнать, кто это поет. Голосок такой легкий, светлый... Я иду
туда, откуда он вытекает, как ручеек из-под земли...
Так подхожу я к темному отверстию в стене почти на уровне ног. Голосок
несомненно струится оттуда! И цыган, про которого поется, кончает песню:
"Нет у цыгана ни земли, ни хаты,
Но он свободный! Но он - богатый!
Над ним не свищет нагайка пана...
Куда не взглянет - земля цыгана!"
Подхожу вплотную к черному отверстию. Оно похоже на вход в звериную
нору, какие я видела на картинках в детских книжках. Какой милый, какой
нежный голос! Так должна петь красавица Джулия...
- Кто тут поет? - спрашиваю я, нагнувшись к темному отверстию входа.
Секунда молчания, потом детский голос говорит:
- Ну, я пою... А что, нельзя?
- Ой, нет, наверно, можно! - говорю я с жаром. - Вы так чудно поете!
Голосок, помолчав, говорит снова:
- Зачем ты говоришь "вы"? Я тут одна... А ты кто?
- Я Сашенька... Сашенька Яновская...
- А я Юлька... Заходи,- приглашает голосок.- Заходи до нас... Видишь
лестницу? Только осторожно!
К. этому времени я успеваю разглядеть, что от черного отверстия входа
идет вниз, в темноту погреба, лестница. Но не такая, как в обыкновенных
домах - с перилами, со ступеньками, по которым люди всходят и сходят,
выпрямившись во весь рост, переступая одними только ногами, - нет, это такая
лестница, какую приставляют к деревьям в садах или к слуховым окнам,
чердаков: две слегка наклонные стойки с поперечными перекладинами. Лазить по
такой лестнице можно, только если одновременно, переступая ногами, цепляться
еще и руками за верхние перекладины.
Стою в нерешительности. Мне страшно спускаться по такой лестнице, да
еще куда-то в темноту, где неизвестно кто и непонятно что!
- Юлька,- прошу я робко,- а ты не можешь помочь мне сойти?
Снизу из погреба,- короткий смешок и короткий ответ:
- Нет, не могу.
Я все стою, переминаясь с ноги на ногу. Очень боязно... Но в эту минуту
во двор входит мой давешний вор! Теперь он веселый, смеется, но от этого он
кажется мне еще более страшным!
Не стоит и говорить, что я мгновенно, да еще так быстро, как только
могу, начинаю спускаться по лестнице.
- Не так идешь! - кричит мне снизу Юлька, -Задом иди! Задом!
Это означает, что спускаться надо, повернувшись ко всему на свете
спиной, а к лестнице и ее ступенькам - лицом. К сожалению, я поступаю как
раз наоборот: спускаюсь боком, держась руками за одну перекладину и
нашаривая ногой, на какую нижнюю перекладину стать. Страх подхлестывает меня
- я боюсь, что вор тоже меня увидел и сейчас прибежит! Сердце колотится
сильно, толчками, руки-ноги соскальзывают с перекладин.
Всего обиднее мне то, что Юлька ничего не делает, чтобы помочь мне
спуститься по лестнице! Ведь сама звала меня... Так хорошо поет, а какая
недобрая девочка!
Кончается мой спуск самым плачевным образом: поскользнувшись, я
скатываюсь кубарем с последних трех перекладин. При этом я проезжаю по ним
спиной и задом и пребольно об них стукаюсь.
В общем, вид не геройский. Я сижу на полу у подножья лестницы и
всхлипываю.
- Ну что ты, что ты плачешь? - говорит Юлькин голосок.- Подойди ко мне.
- Не вижу в темноте... - ною я.- Помоги мне!.. А то я опять упаду...
- Я ж тебе сказала, что не могу! Встань сама с полу и подойди ко:
мне...
Глаза мои уже немного привыкли к темноте, и я кое-что начинаю
различать, тем более что в стакане, поставленном на ящике, плавает в
лампадном масле зажженный фитилек.
Всматриваюсь... Я в погребе. В таких погребах продают фрукты,
картофель. Но это погреб пустой. Потому-то он и кажется особенно большим. У
стены - топчан, на котором, укрытая тряпьем, лежит Юлька. Около топчана -
большой опрокинутый ящик - это стол и маленький ящик - стул. Свет от
фитилька такой слабенький, что он колеблется от малейшего движения и даже от
громкого слова. Потому свет ложится на все полосами - то ярче, то бледнее...
В погребе какой-то странный запах. Не могу вспомнить, чем это пахнет...
- Ну как, успокоилась? - спрашивает Юлька.
И такой ласковый у нее голос, что я вот именно сразу успокаиваюсь!
Я разглядываю Юльку. Она тоже в упор и очень пристально всматривается в
меня. У Юльки очень бледное лицо, такое серьезное и неулыбчивое, какое не
часто увидишь даже у взрослых. Темные волосы острижены, как у мальчишки.
Очень темные тоненькие, словно нарисованные, брови над серыми глазами. И
очень пряменький нос, тоже какой-то серьезный и даже требовательный. На
бледной щеке - большая темная родинка. Я принимаю ее за муху и даже
протягиваю руку, чтобы ее согнать!
И тут Юлька в первый раз улыбается. Так весело, так светло улыбается,
что и мне становится веселее.
- Это не муха! - показывает она на свою родинку.- Ее согнать нельзя: не
улетит.
Юлька улыбается еще шире. Становится видно, что два передних зуба у нее
надеты друг на друга "набекрень".
В общем, Юлька нравится мне страшно. Кажется, и я ей тоже довольно
нравлюсь.
- Садись! - показывает она мне на маленький ящик.- Как ты сюда попала?
Я рассказываю про пьяного рыжего вора, как он кричал: "Отдавай
портмонет!" (я умалчиваю о том, что он при этом называл меня еще и дурой),
как я его испугалась и сейчас еще боюсь: вдруг он во дворе подкарауливает
меня?
- Не... - успокаивает меня Юлька.- Это рыжий Вацек. Я его знаю, он к
нам ходит. И вовсе он не вор, просто пугает, и то только когда выпьет.
Чем здесь все-таки пахнет? У Шабановых пахнет главным образом едой:
"Кушайте, кушайте, самое важное в жизни - побольше кушать!" От папы пахнет
лекарствами, всего сильнее карболкой: "А ну-ка, кто тут болен, я сейчас
посмотрю!" От нарядных дам пахнет духами. От Юзефы - кухней... Чем же это
пахнет здесь, в погребе у Юльки? Здесь пахнет затхлостью, нежилью.
Вспомнила, вспомнила! Так пахнет от нового платья или белья, только что
принесенного портнихой или белошвейкой. Мама всегда просит Юзефу повесить
эти новые вещи на балконе, пока у них не выветрится запах.
"А чего ж там "запах"! - удивляется Юзефа.- Звестное дело, не енаральша
шила: бедностью пахнет..."
В погребе, где живет Юлька, пахнет бедностью.
- Хочешь, я тебе картинки подарю? - Я протягиваю Юльке заветный лист с
"Ромео и Джулией".
Юлька цепенеет от восторга.
- Матерь божия! - качает она головой, как взрослая.- Какие красивые
люди! И как одеты!
Я объясняю Юльке, что это надо вырезать ножницами - осторожненько, в
точности по рисунку! - наклеить фигурки на картон и играть с ними.
- Не... - Юлька отдает мне лист.
- Ты не хочешь?
- А где я тот картон возьму? И еще клей...
- Ну, хочешь, я дома все вырежу, наклею и принесу тебе... Хочешь?
Юлька смотрит мне в глаза пристально, очень грустно:
- Не... Не придешь ты... Все говорят: приду, принесу... И никто не
приходит! Мама говорит: кому весело с калекой?
- С калекой? - переспрашиваю я.
- Ах да, ты не знаешь... - спохватывается Юлька.- Ну вот, смотри!
Юлька отбрасывает в сторону тряпье, которое служит ей одеялом. При
неверном, полосатом свете ночника я вижу Юлькины ноги. Конечно, это ноги. На
них пальцы с ногтями, подошвы, все как у людей, и все-таки - ах, что это за
ноги! Никогда я таких не видела. Худые, тонкие, как макароны, на щиколотках
круглые опухоли, как браслеты, а коленки выпячены вперед и в стороны, словно
вывихнуты.
Я невольно подбираю ближе к себе мои собственные ноги. Как-то неловко,
что они здоровые, могут бегать...
- Ты ходить нисколько не можешь? - спрашиваю я тихо, словно боюсь
разбудить или потревожить горестные ноги Юльки.
- Не... Нисколько!
- Это такая болезнь, да? - догадываюсь я. Но Юлька отвечает строго,
словно повторяя слова кого-то очень умного, очень уважаемого:
- Нет. Не болезнь. Ксендз Недзвецкий говорит: это бог меня наказал.
- За что?
- Не знаю. Разве люди могут понимать то, что делает бог? Ксендз
Недзвецкий говорит - надо молиться утром и вечером: "Боженька, боженька,
верни мне ноги!" И дома молиться и в костеле.
- Знаешь что? - предлагаю я робко.- Мой папа доктор. Я приведу его
сюда, пусть он тебя вылечит.
- Э!.. - небрежно отмахивается Юлька.- Что доктор может? Ничего! Мама
хочет поползти на коленях аж до самого Кальварийского костела - это много
верст ползти надо,- тогда, может быть, боженька пожалеет нас и я стану
здоровая... Только у мамы времени нет,- вздыхает Юлька.- То она ходит
работать по людям - белье стирает, ну, всякую работу делает,- то она бегает
по городу ищет работы... Вот и сегодня побежала, с самого утра!
Мы с Юлькой некоторое время молчим. Я даже подумываю о том, что мне
пора уходить. Но в это время в погребе становится еще темнее - кто-то
заслонил собой отверстие, выходящее во двор. Кто-то быстро, уверенно
спускается по перекладинам лестницы.
- Мама! - радуется Юлька. - Мамця моя!..
Руки Юлькиной мамы обнимают Юльку, гладят ее волосы, лицо, плечи,
быстрым движением проводят по ее безжизненным ногам, которые не могут
ходить.
Потом Юлькина мама поворачивается ко мне и вопросительно смотрит на
Юльку.
- Это Сашенька! - объясняет Юлька.
- Какая еще "Сашенька"? - Юлькина мама смотрит на меня недоверчиво,
даже недружелюбно.
- Яновская... - шепчу я.
- Мама, она будет ко мне приходить. В гости! - заступается за меня
Юлька.
- Ах, она будет приходить? В гости? - насмешливо переспрашивает Юлькина
мама.
- Будет! - упрямо настаивает Юлька.- Она придет. И картинки принесет!
- Ах, она еще и картинки принесет? - продолжает издеваться Юлькина
мама.
Этого я уже не могу вынести!
- Если я сказала: "приду и принесу",- голос мой дрожит от обиды, как
фитиль в ночнике, - значит, я приду и принесу, да!
Юлькина мама испытующе смотрит на меня, потом на Юльку, которая
заглядывает ей в глаза, словно прося ее быть со мной поласковее.
- Ну, посмотрим... - И Юлькина мама опускается на топчан рядом с
девочкой.
Юлька благодарно трется щекой о материнскую руку.
- Нашла, мамця, работу?
- Нет... - с горечью отзывается мать.- Нигде ничего нету. У Левицких -
такое огорчение! - вчера была уборка, полы мыли, окна, а я и не знала,
другую наняли. У Морачевских белье недавно стирали. В одном доме велели
прийти после дня святого Георгия, в другом - в день святого "Никогда"...
В подвале тихо. От слов Юлькиной мамы пахнет горем, пахнет голодом.
- Цурэчка! (Доченька!) А покушать я тебе все-таки принесла!
И Томашова (так, по мужу, зовут Юлькину мать) ставит на стол узелок,
закутанный в старенький, потерявший цвет вязаный платок, с такими
движениями, словно она говорит, как фокусник: "Вот-вот! Сейчас-сейчас! Раз,
два, три - готово!" Томашова достает из узла черный котелок, прикрытый
большой краюхой хлеба.
- Ой! - восторженно кричит Юлька.- Хлеб!
- А в котелке - борщ! - сияет Томашова.- Хороший, мясной! Кухарка
Морачевских - дай боже ей здоровья! - налила больше половины котелка. И еще
положила в борщ - видишь, что?
- Косточка... Мозговая! - Юлька даже порозовела от радости.
- Кушай, кушай! - Томашова дает ей ложку. Но Юлька отрицательно качает
головой:
- Без тебя не буду!
- Ну, и я поем...
Мать и дочь черпают ложками борщ из котелка. Но я вижу - Томашова
зачерпывает борщ реже, чем Юлька.
Борщ съеден, Томашова подносит котелок к губам Юльки:
- Выпей все, до последней капли!
Юлька обгладывает косточку - глодать, впрочем, нечего, косточка голая,
как ветка, с которой содрали кору. Потом она стучит косточкой по чистой
бумажке, которую мать положила на ящик,- из косточки вываливается на бумажку
небольшой комок мозга.
- Пополам! - командует Юлька.- Тебе и мне.
- Да я его и на дух не терплю, этот мозг! - уверяет Томашова.
- Мамця!
- Вот як бога кохам, никогда я этот мозг не ем!
- Мамця!
- Еще когда я девчонкой была, всегда, бывало, младшему братишке
мозговую кость отдавала! Кушай, кушай все...
Юлька съедает с бумажки костный мозг. Потом, приложив к губам круглое
отверстие в кости и щелкая языком, она старается высосать остаток мозга,
засевший в глубине кости. Это ей удается, и она с восторгом съедает все.
- Цурэчка моя... - Томашова смотрит на Юльку затуманенными глазами.-
Чего бы только не дала я... чего бы не сделала... Только бы выросла ты,
перепелочка моя! Только бы стала ходить...
Набравшись храбрости, я говорю:
- Надо показать ее доктору... Доктор вылечит!
- Ах, док-тор? - Томашова снова насмешлива и недружелюбна ко мне.- А
где я возьму полтинник для доктора? А доктор лекарство пропишет - опять
плати: аптекарю! Я за стирку двадцать копеек в день получаю. И не всякий
день у меня работа есть...
- Мой папа с вас денег не возьмет! - горячо уверяю я.
- Не слыхала я,- ворчит Томашова, вымывая котелок и ложки,- не слыхала
про таких докторов, чтобы даром лечили!
Юлька, послюнив худенький палец, тщательно подбирает с ящика немногие
оставшиеся хлебные крошки. Ворвавшийся было ненадолго в подвал запах еды -
борща, хлеба - уже испарился без остатка.
- Носила я Юльку к одному доктору,- рассказывает Томашова.- На курорт,
сказал, везите, к морю. Давайте ей свежие яички, мясо и бульон... Нет уж! Я
ее на днях к Острабрамской божьей матери понесу. Целый день с нею на коленях
перед иконой стоять буду. Молиться буду, плакать буду!.. Ксендз Недзвецкий
говорит: божия матерь сделает чудо - поправится Юлька!..
- Буду ходить, мамця? Ногами?
- Будешь ходить, цурэчка! Бегать будешь!..
Тихонько простившись с Юлькой ("Завтра прибегу - с картинками!") и
вежливо поклонившись ее маме (она на мой поклон не отвечает), я ухожу из
погреба. Поднимаюсь по лестнице гораздо лучше, чем давеча спустилась,- без
всяких неприятностей.
Выхожу на улицу - ох, какими светлыми кажутся мне весенние сумерки
после темного погреба, освещаемого полосатым светом фитилька! Пахнет
свежестью - только что, видно, прошел теплый, весенний дождик. Пахнет
почками, распускающимися на чахлых деревцах вдоль уличного тротуара. Из
открытых дверей магазинов вырываются десятки интересных запахов. Откуда-то
доносится смех, где-то во дворе звучит песня. Издалека слышно, как в
городском саду духовой оркестр играет вальс "Дунайские волны"... От улицы
пахнет жизнью!
Толстая булочница, пани Гринцевич, бросает на тротуар горсть хлебных
крошек, на них набрасываются воробьи и синицы... Мне вспоминается, как
Юлька, послюнив худенький палец, собирала с ящика хлебные крошки...
Я бегу домой.
Впервые замечаю: почти во всех домах - крохотные оконца на уровне
тротуара. Теперь я знаю, что это окна подвалов, где живут люди. Такие, как
Юлька и ее мама.
В тот вечер, как на грех, папа возвращается домой так поздно, что я уже
лежу в постели и с величайшими усилиями стараюсь не заснуть.
- Ой, папочка! Я так тебя ждала... Если у кого ссудная касса, так это
Скупой Рыцарь?
- Нет. Это ростовщик.
Папа устало опускается на стул около моей кровати.
- Папа! А если у человека ноги - как макароны и он совсем нисколько не
может ходить, ты такого лечишь? Чтоб он ходил, как все люди...
- Пуговка! - говорит папа с укором.- Я все-таки думал, что ты умнее.
Как я могу тебе на это ответить? Я же должен сам видеть, что за человек, что
за ноги, почему они не ходят... Пусть мне покажут этого человека.
- А ее мать не хочет!
- Чья мать? Чего не хочет?
- Юлькина... Девочки Юльки мать... Она не хочет, чтоб Юльку лечил
доктор!
- А не хочет, так из-за чего нам с тобой волноваться?
- Юлькина мать хочет, чтоб Юльку боженька вылечил!
- Фью-у-у-у! - свистит папа и встает, чтобы идти в столовую: он сегодня
еще не обедал.
- Папа... - Я удерживаю его за руку.- Посмотри Юлькины ноги!
Пожалуйста!
- Нет.
- Почему, папа? Почему ты не хочешь?
- Как же я тебе объясню, когда у тебя мозги пуговичные! Ну, попробуй
все-таки понять. У меня с боженькой разделение труда: или он, или я. Вместе
мы не лечим. Понимаешь?
Я не очень понимаю. Неясные, смутные мысли толпятся в моей голове,
беспокойные, как вода, которая вот-вот закипит в кастрюле. Вот-вот поймаю...
Вот-вот пойму...
Но тут я засыпаю.
А на следующее - прохладное, туманное - утро я вбегаю во двор, где
живет Юлька. В коробочке я несу ей все фигурки с листа "Ромео и Джулия",
вырезанные, наклеенные на картон, и даже с картонными подставочками, чтобы
они могли стоять на столе (я встала рано, чтобы успеть все это сделать). Но
уже издали вижу, что отверстие, ведущее в их погреб, закрыто чем-то вроде
ставня с большим висячим замком.
- Нету их! - объясняет мне соседка, высунувшаяся из соседнего оконца.-
Унесла Томашова свою Юльку! К Острабрамской божией матери понесла...
Глава седьмая. ОЧЕНЬ ПЕСТРЫЙ ДЕНЬ
Из Юлькиного двора я возвращаюсь очень подавленная. Я хорошо знаю и
живо представляю себе,- что происходит там, куда Юлькина мама понесла свою
калеку-девочку.
Острабрамская (по-русски - Островоротная) улица, как река, запруженная
плотиной, перерезана поперечной стеной и большими старинными воротами: стена
соединяет обе стороны улицы. Это и есть Остра Брама - Острые Ворота. Узкая
Острабрамская улица вливается в эти ворота, как под мост, и снова, вылившись
из них, течет дальше. Ворота глубокие и двухэтажные. В верхнем их этаже, над
самым проездом, помещается часовня с чудотворной католической иконой
Острабрамской божией матери.
Икона почти всегда скрыта завесами. Только в часы богослужения завесы
откидываются; в теплые месяцы распахиваются и большие зеркальные окна. Из
часовни льются тогда глубокие звуки невидимого органа, и в мерцании
множества свечей видна чудотворная икона. На иконе изображена Острабрамская
божия матерь: склонив голову, украшенную драгоценным венцом, и прижимая к
груди руки, божия матерь не то молится, не то прислушивается к чему-то.
Говорят, будто Острабрамская божия матерь творит чудеса: исцеляет
больных - люди, разбитые параличом, начинают ходить, слепые прозревают.
Правда, случаев такого исцеления никто в городе сам, своими глазами, никогда
не видел, но ксендз Недзвецкий - ксендз нашего прихода, тот самый, которого
так слушается Юлькина мать (и Юзефа его уважает, и полотер Рафал тоже!),-
так вот этот ксендз Недзвецкий говорит, что Острабрамская божия матерь
исцеляет теперь больных реже, чем в былое время, потому что сами люди стали
хуже, слабо верят в бога, вообще очень испортились... Но, может быть,
Острабрамская божия матерь все-таки исцелит Юльку?
Левый тротуар Острабрамской улицы начинается от костела святой Терезии.
Тут, прямо на улице, стоят столики, покрытые зеленым сукном, и монахини в
больших рогатых чепцах, похожие на сушеные грибы, продают здесь крестики,
четки, иконки, молитвенники. А дальше, за этими столиками,- на каменных
плитах тротуара стоят на коленях молящиеся. Иные из них молятся даже не на
коленях, а распростершись во весь рост ничком. Юзефа говорит, это значит:
"Острабрамская божия матерь, вот я лежу перед тобой на земле,- услышь,
исполни мою мольбу!" Некоторые богомольцы стоят и лежат так целыми часами,
глаза их устремлены на часовню с иконой. Они часто крестятся, иногда с силой
ударяют себя в грудь, губы их быстро-быстро шевелятся, что-то шепчут, они не
видят ничего вокруг себя, не чувствуют холода каменных плит тротуара.
Вот так, наверно, стоит сейчас Юлькина мама со своей дочкой. И может
быть, лежит с нею, распростершись на каменных плитах?.. День сегодня
холодный, сумрачный, небо все в облаках, таких грязно-белых, как вата,
пролежавшая всю зиму между оконными рамами. Только бы не было дождя!
Юзефа как раз занимается окнами. Отскоблив ножом замазку и бумажные
проклейки, она выбрасывает вату и моет окна. С самой осени они были заперты
и теперь раскрываются с легким треском облегчения.
В доме тихо. Папы, конечно, нету. Цецильхен куда-то ушла, маме
нездоровится, и она лежит у себя. Я расставляю на столе фигурки, вырезанные
из "Ромео и Джулии", заставляю их здороваться: "Здрасте, как вы поживаете?",
или расходиться в разные стороны: "Прощайте, я уезжаю в Брамапутру!"
Юзефа делает то, что вчера начала делать мама: переводит квартиру на
летнее положение. Я это очень люблю! Убирают в нафталин все, что мешает жить
и бегать,- ковры, занавески. Везде - самый роскошный беспорядок: в папином
кабинете, где обычно сохрани бог забыть не то что куклу, а хотя бы один
кубик, теперь все сдвинуто с места, и посреди комнаты нахально раззявил
пасть большой обшарпанный сундук - он уже сожрал ковер, сейчас проглотит
папину шубу. На мебель надеты чехлы, это тоже отлично: с них пятна
отстирываются в раз-два-три, не то что с мебельной обивки! Комнаты кажутся
просторнее, чем зимой, в них как-то по-весеннему гулко. Юзефа моет окна,
макая тряпку в ведро в водой, и промытые стекла кажутся веселыми, как
деревья после дождя...
Ох, что-то там с Юлькой!..
Ну вот, так я и знала! Ветер сдунул со стола все мои фигурки, и две из
них, "графиня Каплет" и "граф Монтекки", упали в ведро с водой!
Я уношу все свое хозяйство к маме и там сосредоточенно стараюсь
обсушить обоих утопленников, выловленных мною из ведра.
- Что там у тебя? - спрашивает мама.
Я показываю ей фигурки из "Ромео и Джулии". Но мама почему-то не
восхищается ими.
- Какой вздор! - говорит она.- Почему "Джулия"? Почему "Каплет"? Что с
нее каплет? И еще какой-то "принц Париж"!
Можно подумать, что это я придумала для них имена!
- А как же их звать?
- Во-первых, не "Джулия", а "Джульетта"...
- Разве это не все равно? - удивляюсь я.
- Нет, не все равно! - упрямо настаивает мама.- Я тебе сейчас расскажу
эту историю, и ты поймешь, что в ней нельзя изменить ни одной буквы... А
впрочем, ты, пожалуй, этого не поймешь... - начинает сомневаться мама.
Я клянусь, божусь, уверяю, что все пойму!
И мама рассказывает мне то, что всякий человек, однажды узнав, помнит
всю жизнь до самой смерти.
- В итальянском городе Вероне жили две семьи: семья Монтекки и семья
Капулетти... И они смертельно враждовали между собой!
- Как это - смертельно?
- Ну, они по всякому поводу затевали ссоры, драки, нападали друг на
друга, даже убивали...
- Умалишоты? - догадываюсь я.
- Нет, просто это было очень давно, несколько сот лет тому назад, а
тогда люди имели привычку решать все споры оружием. И до того они между
собой враждовали, эти Монтекки и Капулетти, что даже слуги их, чуть, бывало,
сойдутся, начинают драться!
- Совсем дураки какие-то!
- Слушай дальше. В семье Капулетти была дочка, Джульетта. А в семье
Монтекки - сын, Ромео.
- Вот эти, да? - показываю я на фигурки.- И они тоже дрались и
ссорились?
- Нет! - говорит мама очень серьезно, даже торжественно.- Нет, они
полюбили друг друга. Полюбили больше всего на свете. Они хотели пожениться.
Но ведь, их семьи были во вражде! Ромео и Джульетта не смели даже заикнуться
о своей женитьбе - там сейчас же началась бы такая кутерьма, такая резня! Им
бы не позволили пожениться...
- И они не поженились?
- Они поженились! Вот этот,- мама показывает на фигурку с подписью "фра
Лоренцо",- этот был священник, и он тайком обвенчал их...
- Молодец! - говорю я бумажной фигурке.- Молодец, фра Лоренцо!
- Но в тот же вечер,- продолжает мама, - случилась страшная беда!
Молодые люди из семьи Капулетти затеяли ссору с Ромео и его приятелями,
пошли в ход шпаги, и Ромео, защищаясь, убил в драке двоюродного брата
Джульетты!..
Я слушаю, боясь пропустить хоть одно слово.
- Тогда веронский герцог - он у них был вроде царя - повелел изгнать
Ромео из города. "Уходи куда хочешь, живи где хочешь, но не смей появляться
в нашем городе Вероне!"
- А Джульетта?
- А Джульетту ее родители решили выдать замуж вот за этого, за принца
Париса... Что было делать Джульетте? Ведь она-то знала, что у нее есть муж -
Ромео! Их обвенчал фра Лоренцо. Но она не могла бежать к Ромео, как он не
смел примчаться к ней в Верону, откуда его изгнали... Ну вот, ты сломала
карандаш!.. Пожалуйста, перестань портить вещи!
Я прижимаю мамины руки к своему лицу. Я не могу выговорить ни одного
слова...
- И вот назначили свадьбу Джульетты с принцем Парисом... Но тут опять
пришел на помощь фра Лоренцо. Он предложил Джульетте выпить такой напиток,
от которого она сделается совсем как мертвая: холодная, ничего не будет
слышать, видеть, чувствовать... Как мертвая!
- Но это будет "как будто"?
- Да, это будет "как будто", только на несколько часов, а потом она
опять оживет. Но пока все поверят, что она умерла, ее положат в гроб и
снесут в подземелье, где ставят гробы со всеми покойниками...
- Ой!
- А фра Лоренцо тем временем пошлет гонца к Ромео, чтобы тот сейчас же
мчался в Верону, и поспел к той минуте, когда Джульетта оживет... Когда
действие напитка прекратится, Джульетта очнется, увидит Ромео, который уже
будет ждать ее пробуждения. Они скроются вместе и будут жить где-нибудь, где
их никто не знает. И будут счастливы...
Я вздыхаю с таким облегчением, я так весело хлопаю в ладоши, что маме
жалко разрушить мою радость.
- Все, мамочка?.. Так все и случилось?..
Мама смотрит r окно и неохотно отзывается:
- Да, в общем... Почти все...
- Почему "почти"? А что было еще?
- Так ведь фра Лоренцо только придумал это... А вышло-то не так!..
- А как? - пугаюсь я.
- Джульетта согласилась выпить напиток. Она стала как мертвая, ее
положили в гроб и снесли в подземелье... Но гонец, которого фра Лоренцо
послал к Ромео, чтобы все ему объяснить, этот гонец не застал Ромео!..
Потому что до Ромео еще раньше дошла весть о том, что его Джульетта умерла.
Жить без Джульетты Ромео не мог. Он купил флакон яду и помчался в Верону,
чтобы выпить этот яд около гроба своей Джульетты...
— А фра Лоренцо не объяснил ему?
- Ромео не встретился с фра Лоренцо. Он пришел ночью в подземелье,
увидел мертвую Джульетту в гробу. Ромео не знал, что она скоро оживет, он
выпил яд и умер...
- А Джульетта? - спрашиваю я "насморочным" голосом.
- Джульетта скоро очнулась. Ей было страшно ночью в подземелье среди
гробов, но она думала: "Сейчас придет Ромео!" и радовалась! Но Ромео лежал
мертвый около ее гроба. Тогда Джульетта взяла его кинжал и закололась...
Потому что жить без Ромео она не могла так же, как он не мог жить без нее.
- А эти? Эти? - показываю я с ненавистью на супругов Монтекки и
супругов Капулетти.
- Когда они прибежали в подземелье, фра Лоренцо сказал им: "Вот что
наделала ваша бессмысленная вражда! Вы сами убили своих детей!"
Я долго молчу, потом говорю с огорчением:
- А я еще давеча вытащила этих проклятых дураков из ведра!
И тут же, уйдя в соседнюю комнату, яростно топлю в Юзефином ведре все
четыре бумажные фигурки супругов Капулетти и Монтекки! Легкие бумажные
фигурки все снова всплывают на поверхность, и я свирепо стараюсь затолкать
их шваброй поглубже, на самое дно ведра. Пусть тонут! Так им и надо!
- Что это вы делаете? - раздается над моей головой мужской голос, такой
густой и низкий, как будто он идет не из горла, а из-под ног своего
обладателя.
Я оборачиваюсь. Надо мной стоит незнакомый человек, до того занятный,
что я мгновенно забываю о злополучных родителях Ромео и Джульетты. У
незнакомца совершенно круглое лицо, как луна, вышитая на спине у клоуна (я
видела недавно в цирке). Это круглое незнакомое лицо без бороды и усов
кажется таким мягким, ласковым, что хочется его потрогать пальцами! На этом
ласковом лице словно не хватает кожи, так что всегда закрыты либо рот, либо
глаза. Когда незнакомец улыбается, глаза пользуются тем, что освободилась
кожа, закрывавшая рот, и закрываются. Он и сейчас, разговаривая со мной,
улыбается, И такая у него приветливая, заразительная улыбка, что и у меня
вдруг расплывается рот до ушей!
- А кто вы такой? - спрашиваю я.
- Я пришел к вам в гости...
- В гости? А папы нет, он в госпитале... И мама лежит..
- Знаю,- говорит незнакомец.- Но я пришел в гости к вам, Саша Яновская.
Никто никогда не говорит мне "Саша",- я даже сама говорю о себе, что я
"Сашенька", и, когда пишу письмо кому-нибудь из моих дядей или теток,
подписываюсь: "Твоя любящая Сашенька". А этот незнакомец называет меня "Саша
Яновская!" Это звучит для меня торжественно, словно бы гость говорил мне,
как денщик говорит нашему соседу-офицеру: "Ваше благородие"... И потом, этот
взрослый человек пришел в гости - к кому? Ко мне!
Я важно усаживаюсь на диван и величественным жестом предлагаю
незнакомцу сесть в кресло. Потом я говорю самым "взрослым голосом":
- Как вы поживаете? Как ваше здоровье?
Однако, вместо того, чтобы ответить, как полагается взрослому человеку:
"Мерси, ничего себе, а вы?", гость вдруг говорит:
- А вы бы лучше спросили, как меня зовут... Павлом Григорьевичем меня
зовут.
Я делаю последнюю судорожную попытку двинуть разговор по "взрослому"
руслу:
- Павел Григорьевич? Очень красивое имя!..
Но Павел Григорьевич вдруг подмигивает на ведро:
- А что это вы делали там с ведром, когда я пришел? Вы были так
заняты... я даже боялся вам помешать!
- Это так... пустяки,- объясняю я, снисходительно махнув рукой.- Просто
надо было утопить нескольких человек... Ужасно подлых!
- Зачем?
- А чтоб они больше не делали ничего плохого!
- Так-так-так...
Павел Григорьевич кивает одобрительно. Очевидно, он тоже считает, что
подлецам нельзя позволять делать подлости.
Но тут взгляд Павла? Григорьевича падает на только что вымытое Юзефой
окно, и он качает головой уже неодобрительно. Окно в самом деле вымыто
плохо. Юзефа не успела протереть его как следует - ей надо было бежать на
кухню, чтобы помешать супу выкипеть, жаркому - подгореть, молоку - уйти,- и
окно осталось в неровных полосах.
Павел Григорьевич встает с кресла, подходит к окну, быстро достает из
кармана газету и необыкновенно ловко, умело протирает этой газетой стекла.
Можно подумать, что он всю жизнь только этим и занимался! Стекла сразу
благодарно светлеют, как сияющие человеческие глаза.
- К-к-как вы это хорошо умеете! - восхищаюсь я.
И тут выясняется, Павел Григорьевич умеет... Ох, чего только он не
умеет! Он умеет засеять поле рожью и, когда рожь поспеет, сжать ее серпом.
Умеет класть заплаты на сапоги. Он умеет поставить избушку, - правда, как он
сам говорит, "кривоватенькую",- и даже сложить в ней печку. Умеет ставить
капкан на зверя, стрелять дичь, ловить рыбу, он умеет даже печь хлеб!
Впрочем, это, по-моему, не очень нужное дело: гораздо проще купить хлеб в
булочной. Услыхав это мое соображение, Павел Григорьевич смеется; на его
лице, похожем на полную луну, показываются ровные белые зубы, а глаза сразу
исчезают в освободившихся складках кожи.
- Ох, Саша Яновская, вы думаете, везде есть булочные?!
Оказывается, Павел Григорьевич живал в таких местах, где нет ни
булочных, ни кондитерских, ни колбасных, даже почты нет! И людей тоже почти
нет на много верст кругом!
- Ко мне-то все-таки люди приезжали... даже издалека.. Лечиться
приезжали...
- Значит, вы доктор?
- Нет. Не совсем доктор. Я почти доктор... Учился на медицинском
факультете, только доучиться мне не пришлось. Но я доучусь! Через два-три
года доучусь и буду совсем настоящий доктор... Вот какая вы хитрая, Саша
Яновская! - Павел Григорьевич грозит мне пальцем.- Все выспросили, что я
умею, а про себя ничего не рассказали. Ну, выкладывайте, - вы-то что умеете?
Ну вот... Что я умею? Ничего я не умею... Ох, если бы я умела петь, или
плавать, или еще что-нибудь выдающееся! Что же мне ответить? Что я умею,
играть в крокет, прыгать через веревочку, ловить сеткой бабочек? Это всякий
дурак умеет...
Я смущенно молчу, теребя бахрому диванной подушки.
- Понимаю! - серьезно говорит Павел Григорьевич.- Вы умеете ковырять
диван. И - топить подлых людей в ведре с водой... Ну, а, например, читать?
Писать?
Я хватаюсь за это, как утопающий за корягу.
- Умею! Конечно, умею! Очень даже умею!
- А ну, прочитайте мне что-нибудь... что-нибудь ваше любимое!
Я иду к этажерке с моими книгами. Любимое? Там много книг, и почти все
- любимые. Среди них есть одна, синенькая, и называется она очень скучно:
"Галерея детских портретов". Но это совсем не скучная книга, наоборот! Там
описано детство разных людей из взрослых книжек: Наташа Ростова и брат ее
Петя - из книги "Война и мир"; Илюша Обломов и Андрей Штольц - из
"Обломова"; Марфенька и Верочка - из книги "Обрыв" и другие еще.
- Ну, прочитайте мне вслух что-нибудь очень хорошее,- просит Павел
Григорьевич.
Что мне прочитать? Я очень люблю рассказ о Пете Ростове. Во время
нашествия Наполеона на Россию Петя Ростов, совсем молоденький, почти
мальчик, пошел добровольцем в армию. Он был добрый ко всем, ласковый,
раздаривал все, что имел: перочинный ножик, кофейник, изюм. "Отличный изюм,
берите,- говорил он,- без косточек". Он жалел пленного
мальчишку-барабанщика... А сам какой храбрый был! Ночью, переодетый во
французский мундир, поехал с другим офицером в разведку - прямо в
неприятельский...
