Луи Жаколио. В трущобах Индии
страница №15
...руки, и Барбассон медленно, не спеша,направился в свои комнаты, находившиеся в первом этаже правого флигеля
дворца. Ему одному из всех приглашенных на бале было отведено помещение во
дворце; те же из остальных, которые не желали возвращаться ночью в Пуант де
Галль, заняли помещение в гостиницах Канди. Таким образом, никто из
посторонних не мог помешать своим присутствием исполнению планов Сердара.
Загородный дом губернатора Цейлона, выстроенный в изысканном вкусе,
представляет настоящий дворец по своей обширности и величине своих служб и
пристроек. Он находится в прелестной долине с богатой растительностью,
тенистыми и благоухающими рощами, большим количеством ручейков и потоков,
которые журчат по склонам гор, окружающих ее со всех сторон.
Непосредственно над нею громоздится целый ряд крупных уступов, которые
постепенно переходят в знаменитый пик Адама, где, по преданию, появился в
первый раз праотец человеческого рода. Путешественникам до сих пор еще
показывают на верхушке знаменитого пика след ноги, оставленный там Буддой,
когда он перед восходом на небеса извлек из своего мозга первую
человеческую чету.
Этот загородный дом, в котором губернаторы живут обыкновенно в течение
всего жаркого времени года, начиная от мая и до октября, снабжен всем
комфортом, какого только можно желать и о котором самые роскошные дома
Европы дадут лишь весьма слабое понятие. Он состоит из главного корпуса,
где находятся гостиные, праздничные залы, приемные, рабочий кабинет
губернатора, столовые и зал совета, в котором, по желанию начальника
колонии, собираются служебные лица. К главному корпусу примыкают два
боковых флигеля, где находятся жилые помещения. В левом находились комнаты
"леди губернаторши", так зовут на Цейлоне жену губернатора, а в правом -
комнаты сэра Вильяма Броуна. Дети и прислуга европейского происхождения
занимали соседний павильон.
Обширная веранда окружает весь второй этаж, соединяя между собой все
комнаты и давая таким образом возможность не проходить через внутренность
дворца. Комнаты, отведенные сэром Вильямом для Барбассона, примыкали, как
уже сказано, к его собственному помещению. Они оставались всегда пустыми за
исключением тех редких случаев, когда губернатор Цейлона принимал у себя
своих коллег из Мадраса и Бомбея или вице-короля Калькутты.
Заблуждение сэра Вильяма Броуна относительно настоящего происхождения
человека, выдававшего себя за благородного португальского пэра, не так уж
неправдоподобно, как оно кажется с первого взгляда, если принять во
внимание богатство и красоту яхты ценностью в несколько миллионов, -
воистину королевская прихоть, возможная только при известном богатстве и
высоком социальном положении.
За исключением адъютанта, друга и поверенного губернатора, никто
другой не спал в этой части дворца, где кроме спальни находились курильная,
ванная, библиотека, семейная гостиная, бильярдная, частный кабинет - все,
что требуется комфортом для джентльмена, любящего свои удобства; это был,
так сказать, частный "home" сэра Вильяма, куда могли входить только жена
его, дети и близкие друзья. В Индии, где температура воздуха требует
постоянного проветривания, двери в различных комнатах существуют только для
виду; их никогда не закрывают, и обыкновенные портьеры, всегда подхваченные
и приподнятые с одной стороны, - единственный известный там способ
изолирования. Прислуга поэтому никогда туда не допускается и появляется
только, когда раздается электрический звонок и на табличке показывается
номер комнаты и имя слуги, который туда требуется.
Поднявшись во второй этаж, Барбассон немедленно воспользовался
удобством расположения комнат и отсутствием прислуги, чтобы познакомиться с
порядком помещений и наметить направление, которого друзья его должны будут
держаться, чтобы проникнуть в спальню губернатора. Он нигде не
останавливался, чтобы полюбоваться неслыханным богатством внутреннего
убранства, из боязни быть застигнутым врасплох сэром Вильямом, который сам
говорил ему, что желает раньше удалиться на покой.
Он застал на веранде трех друзей своих, которые по обычаю туземцев
сидели на полу у дверей его комнаты; подле них стояла клетка,
предназначенная, по-видимому, для пантер, но тот, кто знал это назначение
ее, очень удивился бы, открыв дверцу и найдя ее пустою. Внизу у веранды
спали на циновках четыре матроса из свиты дона Васко Барбассонто... или,
вернее, им приказано было казаться спящими. Друзья не сопровождали
Барбассона во время осмотра им комнат во избежание могущих случиться важных
последствий. И хорошо сделали, ибо не прошло и пяти минут после возвращения
его из этой экскурсии, как появился губернатор, сопровождаемый двумя
слугами с факелами в руках.
- Как ведут себя ваши новые пансионеры? - спросил сэр Вильям
мимоходом.
- С мудростью, достойной высших похвал, милый губернатор, - отвечал
Барбассон с обычной находчивостью, - не желает ли ваше превосходительство
взглянуть на них?
- Не стоит беспокоить их, мой милый герцог!
И он прошел мимо, послав ему привет рукой. Спустя несколько минут он
сказал своим слугам, отправляя их:
- Передайте господину О'Келли, - это был его любимый адъютант, - что я
прошу его не оставлять всей тяжести приема на одной миледи; пусть остается
с нею до конца бала.
Губернатор сам удалял таким образом последнее препятствие, которое
могло помешать его похищению. Слуги скромно удалились, и Барбассон остался
со своими друзьями.
Было два часа утра. Ночь принадлежала к числу тех чудных ночей, о
которых имеют понятие только люди, бывшие под тропиками. Луна серебрила
верхушки лесов, расположенных этажами по уступам долины и прорезанных там и
сям, смотря по расположению почвы, огромными полосами непроницаемой черной
тьмы. Тишина прерывалась одними только звуками оркестра, и аккорды его
смешивались с звонким и журчащим шумом ручьев, прозрачные волны которых
низвергались каскадами с высоких скалистых утесов. Прохладный ветерок,
пропитанный приятным запахом гвоздичных деревьев, корицы и злаков полей,
освежал атмосферу, раскаленную дневным зноем. Все покоилось мирным сном
среди этой тихой и мечтательной природы: туземцы в своих шалашах из ветвей,
усталые птицы среди пустой листвы и насытившиеся хищники, загнанные
утренней свежестью в свои логовища. Одна только неутомимая молодежь,
опьяненная аккордами вальса, все еще носилась по залам дворца, тогда как
заспанные слуги, завернувшись в свои запоны и ожидая выхода господ,
пестрили белыми пятнами луга и соседние рощи...
Не спали также на веранде и четыре человека, готовые по условному
знаку одного из них исполнить самый отважный, самый необыкновенный, самый
неслыханный план, на какой решались когда-либо авантюристы... похитить из
собственных покоев, в самый разгар бала, несмотря на присутствие
многочисленных гостей, бесчисленных слуг, стражи, караульных, офицеров и
целой толпы любопытных позади решеток двора... первого сановника в стране,
сэра Вильяма Броуна, коронного губернатора Цейлона. О, как билось у них
сердце, у этих людей, и особенно у начальника, управлявшего остальными
тремя.
Сэр Вильям уже спал давно глубоким сном; двадцать раз уже пробирался
Барбассон к дверям его комнаты и, возвращаясь обратно, объявлял всякий раз,
что он ясно слышал спокойное дыхание спящего... Приступая, однако, к
задуманному им плану, который являлся справедливым воздаянием за двадцать
лет страданий и нравственных пыток, Сердар колебался... В данный момент он
боялся не неудачи, но успеха... Великодушный человек этот, высеченный из
античного мрамора, не думал в этот час о неоспоримой законности своего
поступка, нет! Он говорил себе: человек этот погубил меня, это правда; он
поступил хуже, чем отняв жизнь у меня, он лишил меня честного имени, изгнал
из общества, к которому я принадлежал, из армии, мундир которой я носил...
Но с тех пор прошло двадцать лет; теперь он генерал, член Палаты Лордов, он
занимает одно из самых высоких положений в своей стране... Будь только это,
моя ненависть еще увеличилась бы, - ибо и я мог бы достигнуть такого
положения, чина и почестей... Но он женат, у него пять человек детей,
которые, насколько я заметил, одарены всем, что может наполнить сердце отца
гордостью и любовью к ним. Пять молодых девушек, которых я видел, когда мы
ждали у решетки, раздавали несчастным обильное подаяние и обращались к ним
с кроткими словами утешения... Сердар спрашивал себя, имеет ли он право
разбить в свою очередь эти пять жизней, повергнуть в отчаяние ни в чем не
повинных девушек, поразить двойным ударом сердце жены и матери. Бог
заповедал людям прощение грехов ближних, и само общество учредило
юридическую давность для самых ужасных преступлений, а потому не будет ли и
с его стороны великодушнее простить?
А пока он размышлял, время быстро неслось вперед... Барбассон начинал
терять терпение, а Сердар не смел сообщить друзьям своих мыслей... он
чувствовал, что они ответят ему: твой отец умер от отчаяния, твоя мать с
горя последовала за ним в могилу, родители твои, которых преждевременно
сгубило твое бесчестие... наконец твоя сестра... Диана скоро должна
приехать.
- Полно! - сказал Барбассон, вернувшись еще раз после своей
рекогносцировки, - будет это сегодня или же вы хотите дождаться восхода
солнца, чтобы нас легче было схватить еще до прибытия нашего в
Пуант-де-Галль?.. Сердар, если вы опять ломаете себе голову над
какой-нибудь сентиментальностью, то я сейчас же отправлюсь спать и остаюсь
по-прежнему Васко Барбассонто... разбирайтесь там сами, как хотите.
- Полно колебаться, - в свою очередь шепнул Сердару Рама, - подумайте
о вашей сестре, племянниках, о нас, наконец, которых вы затащили сюда.
Отступать было поздно. Сердар употребил над собой последнее усилие
воли и отогнал осаждавшие его мысли. Затем, чтобы отрезать себе всякое
отступление, он сказал друзьям:
- Вперед!
- Давно пора, - отвечал провансалец. - Следуйте за мной! У меня с
собой кляп, веревки, платок и... тысячи чертей! Никаких колебаний.
Все четверо медленно, скользя по веранде, как тени, двинулись вперед и
с этой минуты не произнесли ни единого слова. Роли были распределены между
всеми: по человеку на каждую руку, Нариндре, как человеку с геркулесовой
силой, две ноги, а четвертый, т.е. Барбассон, должен был заложить кляп в
рот и обвязать голову платком, чтобы губернатор не мог видеть своих
похитителей.
Все живущие в Индии имеют обыкновение, ложась в постель, надевать
короткие, по колени, панталоны из легкого сырцового шелка и из такого же
материала курточку, - ввиду известного устройства комнат, открытых для всех
сквозняков.
Заговорщики скоро добрались до гостиной, которую они прошли, стараясь
по возможности умерить шум своих шагов. Барбассон приподнял портьеру и
сделал друзьям знак, означавший: он здесь. Все четверо остановились; при
свете ночника - "веррин" - они увидели, что лица их бледны, как у
алебастровых статуй. Барбассон заглянул в комнату.
- Он спит! - сказал он еле слышным шепотом.
Отступать было поздно, надо было действовать быстро... Сэр Вильям мог
проснуться каждую минуту и надавить электрическую кнопку, находившуюся у
него под рукой. Они вошли... восемь рук опустились сразу на несчастного; он
не успел еще проснуться, как во рту у него был уже кляп, а на голове
платок, и вслед за этим руки и ноги его были так крепко связаны веревками,
что он не в состоянии был шевельнуть ими. Нариндра в одно мгновение
подхватил сэра Вильяма на руки и, как перышко, снес его на веранду, где его
уложили в клетку для пантер, снабженную матрацем.
- Возьмите его одежду, чтобы он мог одеться завтра, - скомандовал
Барбассон Раме в тот момент, когда Нариндра уносил свою ношу... С той
минуты, когда сэр Вильям был связан, Сердар не притронулся к нему.
Едва слышное "Гм!" предупредило матросов, спавших в саду, что пора
отправляться. Четыре малабара вскочили все сразу и мгновенно исчезли из
виду. Приближался момент, требовавший наибольшего хладнокровия, чтобы на
виду у всех уйти спокойно, не внушив никому ни малейшего подозрения.
- Я беру все на себя, - сказал торжествующий Барбассон.
Клетку несли на палках, прикрепленных с двух сторон; Рама и Нариндра
подняли ее и двинулись вперед с Сердаром во главе. Провансалец заключал
шествие. Все шло хорошо, пока они двигались по веранде и спускались с
лестницы; это была наименее опасная часть пути и - хорошее предзнаменование
- пленник не делал ни малейшего движения. А между тем, хотя он был крепко
связан веревками, он ничем не был прикреплен внутри клетки и потому ничто
не могло помешать ему стучать локтями и ногами по ее стенкам. Наши
авантюристы поступили, таким образом, крайне неосторожно, оставив ему
свободу движений. В ту минуту, когда они приблизились к самому опасному
месту своего пути, т.е. к веранде перед парадной гостиной, которой никак
нельзя было миновать, внутри клетки послышался сильный стук и клетка так
покачнулась, что Рама и Нариндра еле удержали равновесие. Они были
моментально окружены гуляющими, которых было очень много, так как танцующие
вышли немного отдохнуть и подышать чистым воздухом в промежуток времени
между двумя кадрилями.
- Мы погибли! - подумали авантюристы.
Сердар и оба носильщика страшно побледнели. К счастью для них,
провансалец не растерялся.
- Предоставьте мне свободу действий, а сами идите вперед, - шепнул он
своим друзьям.
- Ах, гадкие животные, им там по-видимому, не очень-то нравится! -
сказал он громко, чтобы все могли его слышать.
К нему подошел адъютант О'Келли.
- Вы, следовательно, милорд герцог решили отослать их на борт?
- Да! Они подняли там такой шум, что я боялся, как бы они не разбудили
сэра Вильяма.
Не успел Барбассон произнести этих слов, как в клетке поднялось такое
движение и она так сильно раскачалась, что Раму едва не отбросило к одной
из ближайших колонн; но он, по счастью, не выпустил из рук своей ноши.
- Странно, - послышался женский голос, - почему они не рычат? Можно
подумать, что там внутри сидит человек, а не животное.
Сердце Сердара и обоих носильщиков замерло от ужаса, одну минуту они
подумали, что все погибло.
- Прекрасная дама, - сказал Барбассон, - да будет вам известно, что
пантеры рычат только на свободе!.. Ну, вы там, вперед! - грубо крикнул он
на носильщиков. - Вы обманули меня, говоря, что пантеры ваши привыкли к
клетке... А если двери откроются под их толчками, кто поручится мне, что
обезумевшие животные не бросятся на толпу? - и он прибавил еще громче,
чтобы слова его были слышны: - Со мною к счастью, револьвер, и прежде чем
они успеют выскочить, я размозжу им голову!
Он нарочно сделал ударение на последних словах: "я размозжу им
голову!"
И несчастный губернатор, несмотря на состояние, в котором находился,
понял это, вероятно, так как толчки прекратились, как бы по волшебству.
Благородный герцог продолжал, и на этот раз с намерением делая ударение на
своих словах.
- Имей возможность бедные животные понять, как хорошо будут с ними
обращаться, они не тратили бы напрасно своих сил.
Так или иначе, но веранда осталась позади. Адъютант, сам провожавший
их до дверей, снова предупредил стоявший у выхода караул, и авантюристы
скоро очутились на улице. Карета, запряженная четверкой лошадей, которая
привезла Барбассона и его людей и наружным видом своим напоминала охотничий
экипаж, стояла уже наготове, и лошади от нетерпения фыркали и раздували
ноздри.
- Вы также нас покидаете, господин герцог? - спросил удивленный
адъютант.
- О нет - отвечал Барбассон с невозмутимым хладнокровием, - мне
необходимо только отдать кое-какие приказания.
Адъютант из скромности удалился и направился в танцевальный зал.
- А теперь, друзья мои, - шепотом сказал провансалец, - во весь дух,
вперед! Счастливо же мы отделались, клянусь Богом! Пары разведены на
"Радже"... часа через два мы выйдем из форта.
- Нет, - отвечал Сердар, - вы сказали, что не уезжаете, и часовой,
слышавший ваши слова, может удивиться.
- Вы правы, чуть не сделал промаха! Садитесь все в экипаж и поезжайте
шагом до того места, где нас не будет больше видно. - И затем он громко
добавил: - Сойди сюда, Рама, мне нужно поговорить с тобою... я хочу
прогуляться и не прочь пройтись сотню метров.
Заклинатель понял и поспешил к нему. Экипаж проехал медленно, шагом,
расстояние в четверть мили, а затем, когда дворцовый караул не мог больше
никого ни видеть, ни слышать, Барбассон и Рама заняли места подле своих
друзей. Лошади, почувствовав, что поводья опущены, понеслись, как стрела,
по направлению к Пуант де Галлю.
- Спасены! Спасены! - кричал с торжеством Барбассон.
- Пока еще нет! - отвечал Сердар.
- Эх, милейший! Хотел бы я знать, кто догонит нас теперь.
- А телеграф? Не слишком-то еще хвастайте победой, мой милый! Не
знаете вы разве, что кабинет губернатора в Канди соединен проволокой с
Пуант де Галль и с его береговыми фортами. А потому, если происшествие это
заметят раньше, чем через два часа после того, как мы выйдем в открытое
море, нас не только арестуют по приезде нашем в Пуант де Галль, но еще
пошлют ко дну ядрами из форта: ведь туда дадут знать в тот момент, когда мы
сядем в лодку.
- Верно, вы ничего не забываете, Сердар! - сказал разочарованный
Барбассон. - Ба! Надо иметь больше доверия к своей звезде.
Легко понять после этого, с каким тяжелым сердцем проезжали наши
авантюристы пространство, отделявшее их от Пуант де Галля, куда они все же
прибыли без всяких препятствий. На "Радже", как сказал Барбассон, были уже
разведены пары и из предосторожности даже поднят якорь, а потому ничего не
оставалось больше, как сесть на борт вместе с ящиком, в котором находился
несчастный губернатор. Луна только что зашла, и как нельзя более кстати,
так как это давало возможность пройти канал, не будучи замеченными. Что
касается опасности наскочить на берег, то на борту находились прекрасная
карта и компас, а провансалец, как опытный моряк, брался вывести яхту в
море без всяких приключений. Он сам поместился у руля и взял к себе двух
матросов, чтобы те помогли ему в случае надобности. Машинисту он дал один
только приказ:
- Вперед! На всех парах!
И как раз вовремя! Не успели они выйти из узкого входа в канал, как
два потока электрического света, пущенных из фортов, скрестились друг с
другом и осветили порт, канал и часть океана, ясно указывая на то, что
похищение и побег уже открыты. В ту же минуту раздался выстрел из пушки и
ядро, скользнув по поверхности воды, пролетело в нескольких метрах от
борта.
- Да, как раз вовремя! - сказал Сердар, вздохнув с облегчением. -
Только теперь вправе мы сказать, что спасены.
Он приказал двум матросам поскорее освободить сэра Вильяма от
связывающих его пут и затем запереть его в комфортабельной каюте в
междупалубном пространстве, не обращая внимания на его протесты и не
отвечая на его вопросы. Прежде чем вступить в разговор, для которого он
только что рисковал своею жизнью, он хотел убедиться в том, что "Раджа"
окончательно вышел из цейлонских вод. Сэр Вилльям, против всякого ожидания,
увидя, с кем он имеет дело, замкнулся в презрительном молчании. Когда
матросы собрались уходить от него, он сказал им с величественным видом:
- Скажите вашему хозяину, что я прошу только одного: я желаю, чтобы
меня расстреляли, как солдата, а не вешали, как вора.
- Тоже еще фантазия! - сказал Барбассон. - Знаем мы этих героев,
подкупающих Кишнаев для убийства!
- Он вспомнил, что хотел нас повесить, - вмешался Нариндра, - и сам
боится той же участи.
- Так же верно, как и то, что я сын своего отца, он хочет показать
себя стоиком, чтобы затронуть чувствительную струнку Сердара и тем спасти
свою жизнь... Увидим, увидим, но, по-моему, он в сто раз больше Рам-Шудора
заслуживает веревки.
Из форта послали вдогонку еще несколько ядер, но, убедившись в своем
бессилии перед быстрым ходом "Раджи", который находился теперь вне
выстрела, решили прекратить стрельбу.
Так как во всем порту Пуант де Галле не оказалось больше ни одного
судна, которое можно было бы отправить по их следам, наши авантюристы
решили не ждать "Дианы" и направились в Гоа.
Они буквально падали от усталости после целого ряда ночей, проведенных
без сна, а потому Сердар, несмотря на все свое желание тотчас же вступить в
решительный разговор со своим врагом, вынужден был уступить просьбе своих
товарищей и дать им несколько часов отдыха. Решено было поэтому отложить до
вечера торжественное заседание, на котором все они должны были
присутствовать.
IV
Суд чести. - Сэр Вильям Броун перед судом. -
Обвинительный акт. - Ловкая защита. - Важное показание.
- Хитрость Барбассона. - Бумажник сэра Вильяма Броуна.
День прошел без всяких приключений, и в условленный час, после того
как Барбассон дал нужные приказания для дороги, чтобы ничто не мешало им,
Сердар и товарищи его собрались в большой гостиной яхты, приготовленной для
этого случая.
- Друзья мои, - сказал Сердар, - вы представляете настоящий суд, и я
приглашаю вас быть моими судьями; я желаю, чтобы вы могли взвесить все, что
произошло с той и с другой стороны, и решить, на какой из них все права и
справедливость. Все, что вы по зрелом и спокойном размышлении найдете
справедливым, чтобы я исполнил, - я сделаю без страха и колебания, клянусь
в том моею честью. Забудьте все, что я говорил вам в часы душевного
излияния, потому что ради Барбассона, который ничего или почти ничего не
знает, я должен рассказать все с самого начала.
Барбассон был избран двумя своими коллегами президентом военного суда,
как более способный дать отпор сэру Вильяму. Все трое сели кругом стола, и
тогда по приказанию их привели сэра Вильяма. Последний с презрением окинул
взглядом собравшееся общество и, узнав Барбассона, тотчас же открыл
словесную пальбу, бросив ему в лицо следующую фразу.
- Вот и вы, благородный герцог! Вы забыли познакомить меня со всеми
вашими титулами и не прибавили к ним титулов атамана разбойников и
президента комитета убийц.
- Господа эти не ваши судьи, сэр Вильям Броун, - вмешался Сердар, - и
вы напрасно оскорбляете их. Они мои судьи... я просил их оценить мое
прошлое и сказать мне, не злоупотребил ли я своими правами, поступая
известным образом по отношению к вам. Вы будете иметь дело только со мной,
и если я приказал доставить вас сюда, то лишь для того, чтобы вы
присутствовали при моих объяснениях и могли уличить меня в том случае, если
какая-нибудь ложь сорвется у меня с языка.
- По какому праву позволяете вы себе...
- Никаких споров на этой почве, сэр Вильям, - прервал его Сердар,
голос которого начинал дрожать от гнева при виде человека, столько лет
заставлявшего его страдать. - Говорить о праве не смеет тот, кто вчера еще
подкупал тугов убить меня... Клянусь Богом, замолчите, не смейте говорить
оскорблений этим честным людям, которые не способны на подлый поступок,
иначе я прикажу бросить вас в воду, как собаку!
Барбассон не узнавал Сердара, не узнавал того, который, по
собственному выражению его, был "мокрая курица". Он ничего не понимал
потому, что никогда не имел случая видеть Сердара, когда вся энергия его
подымалась на защиту справедливости, - а в данный момент дело шло о том,
чтобы не позволить низкому негодяю, сгубившему его, оскорблять близких ему
друзей. Выслушав это обращение, сэр Вильям опустил голову и ничего не
отвечал.
- Итак, вы меня поняли, сударь, - продолжал Сердар, - собственные свои
поступки предаю я на суд своих честных товарищей... Будьте покойны, мы с
вами поговорим потом лицом к лицу. Двадцать лет ждал я этого великого часа,
вы можете подождать десять минут и затем узнаете, что я, собственно, от вас
хочу.
И он начал:
"Друзья мои, вследствие обстоятельств более благоприятных, быть может,
чем того заслуживали мои личные достоинства, я уже в двадцать два года был
капитаном, имел орден и был причислен к французскому посольству в Лондоне.
Как и все мои коллеги, я часто посещал "Military and navy Club", т.е.
военный и морской клуб. Там я познакомился с многими английским офицерами и
в том числе с поручиком "horse's guards" Вильямом Пирсом, который после
смерти его отца и старшего брата унаследовал титул лорда Броуна и место в
Палате Лордов. Человек этот был моим близким другом.
Я работал в то время над изучением береговых укреплений и защиты
портов. Мне разрешили черпать необходимые для меня сведения в архивах
адмиралтейства, где находится множество драгоценных документов по этому
предмету; я часто встречался там с поручиком Пирсом, который был тогда
адъютантом герцога Кембриджского, начальника армии и флота и президента
совета в адмиралтействе. Как-то раз, придя в библиотеку, я застал там всех
чиновников в страшном отчаянии; мне объявили, что вход и чтение в архивах
навсегда запрещены иностранным офицерам; - тут я узнал, что накануне кто-то
открыл потайной шкап и похитил оттуда все секретные бумаги и в том числе
план защиты Лондона на случай, если бы он был осажден двумя или тремя
союзными державами.
Я ушел оттуда сильно взволнованный. Вечером ко мне зашел Вильям Пирс с
одним из своих молодых товарищей, которого звали Бюрнсом; мы долго
разговаривали о происшествии, так сильно взволновавшем меня ввиду того,
главным образом, что я не мог кончить начатой мною весьма важной работы.
Молодые люди сообщили мне, что между украденными бумагами находились
настолько важные документы, что, будь виновником этого похищения английский
офицер, его расстреляли бы как изменника; затем они удалились. Не знаю
почему, только посещение это произвело на меня тяжелое впечатление. Оба
показались мне крайне смущенными, сдержанными, что вообще не было
свойственно им; затем, странная вещь, они попросили меня вдруг показать им
планы, рисунки и разные наброски, которыми я сопровождал свои письменные
занятия, тогда как раньше никогда этим не интересовались. Они их ворочали,
переворачивали, складывали в картон, снова вынимали оттуда... Одним словом,
вели себя крайне непонятным образом.
Каково же было мое удивление, когда на следующий день рано утром ко
мне явился старший секретарь посольства в сопровождении английского
адмирала и двух незнакомых мне прилично, в черный костюм одетых мужчин,
принадлежавших, по-видимому, к высшим чинам полиции.
- Любезный товарищ, - сказал мне секретарь, - посещение наше
исключительно формальное и делается по распоряжению посланника с целью
положить конец неблаговидным толкам по случаю похищения в адмиралтействе.
- Меня! Меня! - пробормотал я, совсем уничтоженный. - Меня обвиняют!
Посетители с любопытством следили за моим смущением, и я уверен, что
оно произвело на них худое впечатление. Ах! Друзья мои, правосудие слишком
много придает значения внешним проявлениям, чтобы сразу напасть на истину.
Верьте мне, никто так худо не защищается в подобных случаях, как люди
невинные.
Секретарь отвел меня в сторону и сказал:
- Успокойтесь, мой милый, я понимаю ваше удивление, но дело в том, что
среди исчезнувших бумаг находится переписка английского посланника по
поводу смерти Павла I, бросающая странный свет на это происшествие, в
котором русские обвиняли англичан, а потому правительство делает все
возможное, чтобы помешать этой переписке выйти за пределы государства. Вы
работали в адмиралтействе в двух шагах от потайного шкапа, а потому весьма
естественно, что находитесь в списке тех лиц, которых желают допросить.
- Хорошо, - отвечал я, - пусть меня допрашивают, но предупреждаю вас,
что я ничего не знаю; о происшествии я узнал от чиновников адмиралтейства,
которые сообщили мне также о мерах, принятых после похищения.
- Вам придется также, - продолжал секретарь со смущенным видом, -
допустить нас к осмотру ваших бумаг.
- Только-то? - воскликнул я, уверенный в своей невинности. - Все, что
у меня здесь, в вашем распоряжении.
- Я был в этом уверен, - заметил секретарь. - Господа, мой товарищ - и
он сделал ударение на этом слове - не противится исполнению вашего дела.
Ах, друзья мои, как мало был я опытен тогда! Мне следовало прибегнуть
к дипломатическим тонкостям, против которых сам посланник не мог бы ничего
поделать. Прежде чем министр иностранных дел и военный министр во Франции
пришли бы к какому-нибудь решению, а оно во всех случаях было бы
благоприятно для меня, я имел бы достаточно времени, чтобы разрушить злые
оковы, опутавшие меня... Уверенный же в своей честности, я погубил сам
себя.
Что было дальше? Между моими рисунками чиновники нашли два самых
важных письма из знаменитой похищенной переписки. Вся сцена моментально
изменилась...
- Вы нас опозорили! - воскликнул секретарь с презрительным видом.
Уничтоженный этим непредвиденным ударом, я упал, как громом
пораженный.
Напрасно, когда поднялся, негодовал я, напрасно протестовал,
рассказывая о посещении накануне.
- Не доставало еще этого, - прервал меня секретарь, - обвинить людей,
принадлежащих к самому древнему дворянству Англии.
Я понял, какая глубокая пропасть разверзается подо мною... я должен
туда упасть - и ничто не может спасти меня оттуда... Я сокращаю свой
рассказ... Двадцать лет прошло со времени этих событий, но я до сих пор при
одной мысли о них испытываю самые ужасные страдания... Я был отправлен во
Францию на усмотрение военного правительства, настоятельно требовавшего
моего наказания, а потому меня судили военным судом.
Там я сумел защищаться... Я рассказал все подробности посещения двух
английских офицеров и их необъяснимого поведения; я сообщил о том факте,
что тот из двух офицеров, который сделался впоследствии лордом Броуном,
уплатил неожиданно более полумиллиона долгов. Я закончил свою речь
следующими словами: "Это дело, господа, стоило, вероятно, нескольких
миллионов и могло соблазнить младшего сына знатной семьи, не имеющего
никакого состояния. Но чего мог желать французский офицер, капитан двадцати
двух лет, награжденный орденом и имеющий ежегодный доход в триста тысяч
франков... Офицер, который, как я уже доказал вам, не играл в карты, не
держал пари, не участвовал в скачках и расходовал только десятую часть
своих доходов? На что мне было золото России, которая будто бы купила эти
нужные ей бумаги"...
Я говорил два часа, говорил отрывисто, внушительно, с негодованием - и
меня выслушали... Но была одна существенная улика, которой я никак не мог
уничтожить, - присутствие двух писем у меня. Я убедил своих судей, но они
не могли оправдать меня. Они сделали все, что могли: устранили обвинение в
краже со взломом и в простой краже, но так как обвинение было необходимо во
избежание серьезных столкновений с Англией, то мне предъявили обвинение в
злоупотреблении доверенными мне документами, содержание которых было будто
бы мне сообщено, что являлось крайней нелепостью и в нравственном отношении
было равносильно оправданию. Последствия этого были для меня ужасны; я
избежал тюрьмы, но меня разжаловали и отняли орден Почетного Легиона.
Не буду говорить вам об отчаянии своей семьи, я много рассказывал вам
об этом в минуты своего отчаяния... Я хотел умереть, но мать заклинала меня
жить и искать доказательств своей невинности для восстановления своего
честного имени. Я поклялся ей, что ни при каких обстоятельствах не буду
покушаться на свою жизнь. Я отправился в Лондон и, как призрак, как тень,
преследовал двух негодяев, которые погубили меня, надеясь рано или поздно
найти что-нибудь для уличения их в подлости. Я был богат и мог бросать
золото, покупать преданных себе людей; я достиг того, что завел свою
собственную полицию, которая день и ночь преследовала их. Горе тому,
который совершил бы какую-нибудь неосторожность, чей разговор подслушали
бы, ибо даже у стен были глаза и уши. Негодяи, чувствуя себя окруженными
непроницаемой сетью шпионов и надсмотрщиков, обратились к влиянию своих
родных и добились, чтобы их отправили в Ост-Индскую армию. Но об этом я
узнал только, когда потерял их из виду и не мог найти их следов.
Был, однако, один человек, который знал, что я невиновен, но не мог
исправить ошибки правосудия. Лорд Инграхам, бывший в то время английским
посланником в России, сделал по время интимного разговора с одним из
тамошних высоких сановников, когда они заговорили о пропаже знаменитой
корреспонденции, следующее заявление:
- Клянусь честью, капитан де Монмор де Монморен неповинен в том, в чем
его упрекают.
Да будет благословенно имя благородного лорда! Он всегда, при всяком
удобном случае, защищал меня, и мой отец, благодаря ему, мог закрыть глаза,
сняв с меня проклятие, которое он призвал на мою голову; он был в отчаянии,
что ему не удастся дожить до дня моего оправдания.
Я мог бы кончить на этом, друзья мои, но я хочу познакомить вас еще с
одним фактом, который является главной побудительной причиной, заставившей
меня просить вас помочь мне в сегодняшнем акте правосудия. Один из двух
негодяев, которые похитили переписку и затем, чтобы отвлечь от себя
подозрение, положили мне два письма в мои папки, - а именно поручик Бюрнс,
получивший затем чин полковника и смертельно раненный в крымской кампании,
- не хотел умереть, имея такое преступление на своей совести. Он написал
подробный отчет о случившемся, указал своего сообщника, способ, с помощью
которого они открыли потайной шкап, и как погубили меня; в конце он просил
у меня прощения, чтобы, говорил он, получить прощение верховного Судии,
перед которым он готовился предстать... Он просил католического священника,
который присутствовал при этом, и тот согласился в качестве свидетеля
подписать этот отчет.
Вильям Пирс, бывший в то время генералом, командующим бригадой, в
которой служил Бюрнс, был свидетелем его раскаяния. Он боялся его
порицания, а потому поручил следить за ним и и решительную минуту дать ему
знать обо всем. В ночь, последовавшую за смертью полковника, это важное
признание, отданное на хранение священнику, было украдено из палатки
последнего в то время, как он спал. Кем? Вы должны догадаться... генералом
Пирсом, теперешним лордом Броуном".
- Это ложь! - прервал его последний, не произнесший ни единого слова
во время этого длинного рассказа.
- О! Только на это из всего моего показания вы нашли возможность
возразить мне? - спросил Сердар с презрительной улыбкой. - Вот что уличит
вас: сообщение священника, который, негодуя на совершенную у него кражу,
написал обо всем этом моей семье.
И Сердар вынул из своего портфеля письмо и передал его Барбассону.
- Клянусь честью, - продолжал сэр Вильям, - я не похищал признание
Бюрнса, о котором вы говорите.
И он сделал инстинктивное движение рукой, как бы собираясь достать
какую-то бумагу. Жест этот поразил Барбассона.
- Надо будет посмотреть! - подумал он про себя.
- Честь сэра Броуна! - воскликнул Сердар с нервным смехом. - Не
играйте такими словами! Кому же другому, кроме вас, интересно было
завладеть этим письмом? Если вы не сами взяли его, то поручили украсть
кому-нибудь из ваших уполномоченных. Я кончил, друзья мои! Вы знаете, что
он с тех пор, опасаясь моей мести, преследовал меня, как дикого зверя,
унижаясь до союза с тугами, лишь бы убить меня. Мне только одно еще
остается спросить у вас: неужели двадцать лет моих страданий и преступлений
этого человека недостаточно для того, чтобы оправдать мое поведение, и что
право жизни и смерти, которое я присвоил себе, не есть мое самое
обыкновенное право законной защиты?
После нескольких минут совещания Барбассон отвечал торжественным
голосом:
- По единодушному согласию нашему и по чистой совести человек этот
принадлежит вам, Сердар.
- Благодарю, друзья мои, - отвечал Сердар, - это все, чего я хотел от
вас. - И, обернувшись к сэру Вильяму Броуну, он сказал ему: - Вы сейчас
узнаете мое решение. Я не могу просить вас возвратить мне признание Бюрнса,
которое вы, конечно, уничтожили; но я имею право требовать, чтобы вы
написали это признание в том виде, как оно было сделано, чтобы не
оставалось никакого сомнения в моей невинности и в вашей виновности и чтобы
я имел возможность представить его военному суду для отмены приговора,
позорящего меня. Только на этом условии и ради жены вашей и детей могу я
даровать вам жизнь... Напишите, о чем я вас прошу, - и, когда мы
приблизимся к берегу Цейлона, лодка свезет вас на берег.
- Следовательно, - возразил сэр Вильям, - вы хотите отправить к жене
моей и моим детям опозоренного мужа и отца?.. Никогда!.. Скорее смерть!
- Не выводите меня из терпения, сэр Вильям; бывают минуты, когда
человек самый кроткий становится беспощадным, неумолимым... и забывает даже
законы человеколюбия.
- Я в вашей власти... мучьте меня, убейте меня, делайте со мной что
хотите, мое решение непреложно... Я совершил в молодости преступление,
большое преступление, и не отрицаю этого... я горько сожалею об этом и не
хочу, сославшись даже на Бюрнса, игравшего главную роль во всем этом деле,
умалить значение этого преступления. Но так постыдно отказаться от
положения, которое я занимал, потерять чин генерала и место в Палате
Лордов, вернуться к жене и детям, чтобы они с презрением встретили меня, -
здесь он не мог побороть своего волнения и со слезами, которые вдруг
оросили все его лицо, задыхаясь от рыданий, закончил свой монолог, - не
могу согласиться, никогда не соглашусь... Вы не знаете, что значит быть
отцом, Фредерик де Монморен.
- Бесчестие сына было причиной смерти моего отца, сэр Вильям!
- Не будьте же на меня в претензии, если я хочу умереть, чтобы не
опозорить своих детей! Выслушайте меня, и вы не будете настаивать и
возьмете мою жизнь, которую я отдаю, чтобы искупить свой грех. Да, я был
негодяем, но мне было двадцать лет, мы проиграли огромную сумму, Бюрнс и я;
я не хочу, поверьте мне, оскорблять его памяти, уменьшая свою вину против
вас, но должен сказать все, как было. Он один взломал шкап в
адмиралтействе, он против моего желания согласился на постыдный торг,
толкнувший его на преступление; я виновен только в том, что согласился
сопровождать его к вам, чтобы разделить с ним плоды его преступления. Вы
почти не были знакомы с ним, и посещение его показалось бы вам странным...
Это, конечно, не уменьшает вины и преступление не заслуживает извинения, но
искупление, которого вы требуете от меня, выше моих сил... Неужели вы
думаете, что и я не страдаю? Двадцать лет живу я с этим угрызением совести;
я пытался преданностью своей стране, честным исполнением своих обязанностей
войти, так сказать, в соглашение со своею совестью, но это не удалось
мне... И с тех пор, как вы блуждаете по всему миру, мысли мои, трепещущие,
беспокойные, следуют за вами, и я дрожу каждую минуту, что вот наступит час
возмездия. Ибо этого часа, часа правосудия Божьего, я жду также двадцать
лет, уверенный, что он наступит, роковой, неумолимый! Какая пытка!
Лоб несчастного покрылся крупными каплями пота, и члены его судорожно
подергивались. Невольное чувство сострадания начинало овладевать Сердаром;
великодушный, он в эту минуту тем легче поддался этому чувству, что не было
возможности думать, чтобы пленник играл комедию, заранее придуманную им.
- Вы говорите о семье вашей, пораженной вашим несчастьем! - продолжал
несчастный среди рыданий. - Чем больше вы правы, тем больше я думаю о
своей... помимо моих детей и всего рода Броунов, мой позор падет еще на
четыре ветви... многочисленный род Кемпуэллов из Шотландии, Канарвонов из
графства Валлийского.
- Кемпуэллов из Шотландии, говорите вы... Вы в родстве с Кемпуэллами
из Шотландии? - прервал его Сердар с горячностью, которая удивила всех
свидетелей этой сцены.
- Леди Броун, - бормотал пленник, выбившийся из сил, - урожденная
Кемпуэлл, сестра милорда д'Аржиль, главы рода, и полковника Лионеля
Кемпуэлла из 4-го шотландского полка, прославившегося во время осады
Гоурдвар-Сикри.
Услышав эти слова, Сердар судорожно поднес руку ко лбу... Можно было
подумать, что он боится потерять рассудок; глаза его с безумным взором
устремились в пространство... тысячи самых несообразных мыслей зашевелились
в мозгу... Жена лорда Броуна урожденная Кемпуэлл? И месть должна поразить
их... Вдруг точно черный покров заслонил ему глаза; он сделал несколько
шагов вперед, размахивая руками... кровь прилила ему к сердцу, к вискам, он
задыхался... Наконец, под влиянием какой-то высшей силы он хрипло вскрикнул
и упал на руки Рамы, который бросился, чтобы поддержать его. Барбассон вне
себя хотел броситься на пленника, но Нариндра удержал его знаком.
- Сэр Вильям Броун, - сказал махрат громовым голосом, - знаете вы, кто
этот человек, которого вы поразили в самое сердце... знаете ли?
Последний, пораженный всем происшедшим, не знал, что ему отвечать, а
потому Нариндра с ожесточением бросил ему в глаза следующие слова:
- Этот человек, молодость которого вы загубили, зять Лионеля
Кемпуэлла, брата леди Вильям Броун.
Черты лица несчастного сразу изменились; он всплеснул руками и, рыдая,
упал на колени подле Сердара, лежавшего без сознания.
- Поди-ты! - пробормотал Барбассон сквозь зубы. - Плачь слезами
крокодила, ты можешь поставить пудовую свечу этому случайному родству, ибо,
клянусь Магометом, моим также случайным пророком, без этого ничто не
помешало бы мне надеть на тебя конопляный галстук и отправить в гости к
твоему другу Рам-Шудору.
Сэр Вильям Броун схватил руки Сердара, все еще лежавшего неподвижно, и
с выражением глубокого горя воскликнул:
- Боже Великий, да поразит Твое правосудие виновного, но пощади этого
человека, так много страдавшего! Клянусь перед всеми вами, что честь его
будет восстановлена!
- Неужели он говорит искренно? - сказал Барбассон, начиная
колебаться... Ба! Не будем терять его из виду!
Придя в себя, Сердар долго смотрел на сэра Вильяма, все еще стоявшего
на коленях подле него и орошавшего слезами его руку.
- О, оставьте ее мне, - говорил сэр Вильям с выражением отчаяния,
казавшегося на этот раз глубоким и искренним, - не отнимайте ее у меня в
знак прощения, я сделаю все, чего вы ни потребуете от меня. Я дал клятву в
этом, когда вы лежали без сознания, и каковы бы ни были для меня
последствия этого, ваша честь будет восстановлена.
Сердар не отнимал руки, но и не отвечал; видно было по всему, что в
нем происходит та героическая борьба, из которой благородные и великодушные
люди всегда выходят победителями. Рама и Нариндра, хорошо знавшие характер
своего друга, ни одной минуты не сомневались в том решении, которое он
примет, а также в том, что на этот раз они не должны мешать Барбассону.
Говоря языком матросов, последний был "опрокинут вверх дном" оборотом,
какой принимали события, и, чтобы не присутствовать при том, что он называл
слабостью характера, отправился на капитанский мостик, чтобы бросить взгляд
на маневры, как сказал он Раме. Уходя, он бормотал про себя:
- Все это притворство!.. Видал я уже это в Большом театре Марселя,
когда давали "Два брата поляка"... Павловский хотел убить Павловского,
который украл у него документы... Там тоже были украденные бумаги, и был
также болван, исполнявший комическую роль, тоже Барбассон. В ту минуту,
когда Павловский хочет помиловать Павловского, который не хочет отдавать
ему бумаги, вот как Вильям Броун, они вдруг узнают друг друга и проливают
слезы на жилете один другого: "Мой брат!.. Мой брат! Прости меня!.." А
Женневаль, который играл Павловского, бросился на колени, как Броун,
восклицая: "Прости! Прости!" И Павловский простил Павловского, как Сердар
простил Вильяма Броуна. Все это было красиво, черт возьми! Но тогда я
заплатил всего двадцать пять су, а сегодня я раз десять чуть не потерял
своей шкуры... Хватит с меня и одного раза, я ухожу.
И, довольный своим монологом, провансалец отправился на мостик; но что
бы там он ни говорил, как ни старался придать всему смешной вид, он был
гораздо больше взволнован, чем хотел показать. Несомненно, что некоторые
чувства, и особенно родственные, всегда находят отголосок в сердце
человека, всего наименее расположенного чувствовать их, даже в тот момент,
когда их изображает искусный актер.
Сердар, как и предвидел Барбассон, не замедлил произнести это слово
прощения, которое хотело сорваться с его языка еще накануне, когда он
увидел хорошеньких дочерей губернатора. Нет поэтому ничего удивительного,
если открытое им родство положило конец его колебаниям.
- Да, я прощаю вас, - сказал он с глубоким вздохом, - я останусь
проклятым людьми, авантюристом, Сердаром... Зачем призывать отчаяние и
несчастье на голову молодых девушек, которые еще только начинают жить,
имеют все, чтобы быть счастливыми, и первые серьезные мысли которых будут,
так сказать, осквернены презрением к отцу?
- Нет, Сердар! Дело так поставлено в настоящую минуту, что я не приму
этой жертвы, хотя бы вся семья моя погибла от этого... Но могу вам
сообщить, что... жертва ваша не нужна.
- Что вы хотите сказать?
- Бюрнс в своем признании не говорит о сообщнике; перед смертью он
обвинял только себя и в воровстве, и в том, что подбросил письма в вашу
папку, не считая себя, вероятно, вправе призывать на меня правосудие людей,
когда сам готовился предстать перед правосудием Бога. Вы можете оправдать
себя, нисколько не замешивая меня в это дело... я все время хранил это
признание.
- Быть не может! - воскликнул Сердар с невыразимым восторгом и
счастьем. Затем он с грустью прибавил, взглянув на своего прежнего врага: -
Вы, должно быть, очень ненавидите меня, если не хотите отдать мне...
- Нет! Нет! - прервал его сэр Вильям. - Но после того, что вы
выстрадали, я не верил вашему прощению, и хотя признание Бюрнса не могло
служить основанием для обвинения меня, но я хотел избежать скандала,
который должен был неминуемо разразиться, если бы вздумали привлечь меня к
ответственности...
- А признание это? - живо спросил его Сердар.
- Оно заперто в моем собственном письменном столе в Пуант де Галль...
Нам стоит только вернуться, и завтра же оно будет в вашем распоряжении.
Сердар устремил на него продолжительный взгляд, который хотел,
казалось, проникнуть в самую душу его собеседника.
- Вы не доверяете мне? - спросил сэр Вильям, заметив это колебание.
- Моя сестра приезжает через пять-шесть дней, - отвечал Сердар, не
умевший лгать, а потому избегавший прямого ответа, - мне некогда больше
сворачивать в сторону, если я хочу вовремя встретить ее... Но, раз слово
прощения сорвалось с моего языка, я не буду больше удерживать вас здесь!
Точно молния, сверкнула радость в глазах негодяя, который все еще не
верил своему спасению. Сердар это заметил, но чувство радости было так
естественно в этом случае, что он продолжал:
- Сегодня вечером, когда пробьет полночь, мы проедем мимо
Жафнапатнама, последнего сингалезского порта; я прикажу высадить вас на
землю. И если вы действительно заслуживаете прощения прошлого... вы
немедленно перешлете мне это признание по каналу через Ковинда-Шетти,
хорошо известного судохозяина в Гоа. Клянусь вам, сэр Вильям Броун, что имя
ваше не будет упомянуто на разборе дела, возбужденного мною по приезде во
Францию.
- Через сорок восемь часов после приезда моего в Пуант де Галль
признание Бюрнса будет у Ковинды, - отвечал сэр Вильям, который не мог
скрыть своих чувств, несмотря на всю свою хитрость.
В эту минуту Барбассон открыл дверь.
- Парус! Траверс впереди! - сказал он. - Я думаю, это "Диана",
которая, прокатив порядком "Королеву Викторию", посеяла ее преспокойно по
дороге и бежит теперь на всех парах к Гоа.
Все поспешили на мостик, чтобы удостовериться в этом. Да, это была
"Диана", которая виднелась вдали на севере и со своими белыми парусами
казалась огромным альбатросом, несущимся над волнами.
- Держитесь ближе к берегу, Барбассон! - сказал Сердар. - Мы высадим
сэра Вильяма в Жафнапатнаме.
- А! - отвечал провансалец, кланяясь губернатору. - Вы лишаете нас
своего присутствия?
- Я очень тронут выражением такого сожаления, - отвечал ему в тон сэр
Вильям.
Сердар удалился со своими друзьями... Барбассон подошел к англичанину
и, глядя на него в упор, сказал:
- Смотрите прямо на меня! Вы насмеялись над всеми здесь, но есть
человек, которого вам не удалось провести, и это я! - и он ударил себя в
грудь. - Если бы это зависело от меня, вы бы еще два часа тому назад
танцевали шотландский джиг у меня на реях. - И он повернулся к нему спиной.
- Если ты только попадешься мне на Цейлоне!.. - мрачно пробормотал сэр
Вильям.
Спасен! Он был спасен! Негодяй не мог верить своему счастью; но зато
как хорошо играл он свою роль... сожаления, угрызения совест...
