Луи Жаколио. В трущобах Индии
страница №10
...евозможной формы ивеличины. Мебель и разные вещи, дорогие Нана-Сагибу по воспоминаниям, были
также перенесены сюда из дворца его в Беджапуре на Декане, который
находился всего в пятидесяти милях расстояния от Нухурмура. Благодаря почти
полному уединению этой местности, совершенно опустошенной последними
войнами махратов, верные Нариндра и Рама-Модели, переодетые разносчиками,
могли в несколько приемов перевезти эти вещи на спине слона, прикрыв их
парусиной.
Вот почему принц, очутившись в этом месте после своего побега, полного
треволнений, не верил своим глазам, увидя себя среди роскошного помещения,
напоминающего одно из помещений его дворца. Целый ряд других гротов,
обставленных более скромно, был занят спутниками изгнанного принца. Отсюда
через коридор, увеличенный беглецами, можно было пройти в глубокую долину с
отвесными стенами, которую Рама-Модели открыл с опасностью для жизни и
которую назвали колодцем Нухурмура.
Нана-Сагиб жил здесь уже почти шесть месяцев с небольшим числом людей,
оставшихся ему верными, а англичане до сих пор еще не могли напасть на его
следы.
Но напрасно превращена была долина в прелестный сад, напрасно был он
окружен всем, чего только желал, напрасно спутники, полные уважения к его
несчастью, обращались к нему, как к царственному лицу, - жизнь, которую он
вел в подземельях Нухурмура, так тяготила его, что он готов был отдать все
спасенные им миллионы золота и драгоценных камней, чтобы вести свободную
жизнь самого последнего из кули, ибо свобода есть первое благо в жизни,
хотя ее ценят только тогда, когда потеряют. С некоторого времени он жил
одною только мыслью: Сердар обещал ему отправиться на "Диане" вместе с
Барбассоном на поиски какого-нибудь пустынного острова среди бесчисленных
групп островов в Зондском проливе и на Тихом океане, куда все они
собирались переселиться вместе с ним, вдали от мстительной Англии. С этого
дня он то и дело побуждал его к исполнению своего обещания; но Сердар не
хотел ехать в такое далекое путешествие раньше, чем не будет уверен в том,
что утомленные войной англичане и целая армия их шпионов прекратят всякие
преследования. В настоящее же время нечего было и думать о том, чтобы не
только Нана-Сагиб, но еще более Сердар, который своими подвигами
прославился по всей Индии, покинули это убежище, не рискуя быть немедленно
узнанными и переданными в руки врагов.
III
Нана-Сагиб и Сердар. - Серьезный разговор. -
Существование Барнета в Нухурмуре. - Орест-Барнет и
Барбассон-Пилад. - Честолюбивый проект. - Слава Барнета
мешает спать обоим друзьям. - Отсутствие Нариндры. -
Грустные мысли. - Барбассон - лингвист.
В ту минуту, когда Сердар входил в грот, Нана-Сагиб сидел на диване и
курил свой гука; шум шагов пробудил его от глубокой задумчивости, и он
бросился к входившему.
- Как я рад твоему возвращению, Сагиб! - принц никогда не звал его
иначе. - Ты запоздал сегодня, и я боялся, не случилось ли с тобой
какого-нибудь несчастья.
- Нас задержало маленькое приключение, принц, в котором мы, к счастью,
не подвергались никакой опасности. Но мы вынуждены были взять с собой
нового сожителя, который, пожалуй, будет несколько стеснять нас.
И Сердар в нескольких словах рассказал Нана-Сагибу о том, что
произошло. Тота-Ведда, которому сняли повязку с глаз, тотчас же упал к
ногам Сердара, которого он, по-видимому, признавал своим господином.
- Дай Бог, чтобы тебе не пришлось раскаиваться в том, что ты спас его,
- сказал Рама, - я знаю людей этого племени, - у них нет середины: или они
бывают злы и дики, как хищные звери, с которыми они живут, или кротки и
привязчивы, как собаки, и бывают такими же мирными, как и они, если только
привязываются к кому-нибудь.
- Ты знаешь, что говорит наш божественный Ману, - отвечал Нана-Сагиб.
- "Каждому доброму делу назначена своя награда владыкою всех вещей".
После нескольких минут разговора Сердар попросил именитого изгнанника
позволить ему удалиться вместе со своими товарищами, потому что всем им
необходимо подкрепить себя пищею и затем ввиду позднего часа отправиться на
покой.
- Всегда один! - грустно прошептал принц, склоняя голову в знак
согласия.
Предрассудки его касты абсолютно запрещали ему есть с Нариндрой и
Рамой-Модели, которые не принадлежали к его касте, и с европейцами, которые
не принадлежали к его племени.
Гастроном Барнет, целый день охотившийся в верхних долинах, где никто
не мог беспокоить его, ибо ни один шпион не рискнул бы туда отправиться,
вернулся домой с двумя молодыми оленьими телятами и поджарил их на вертеле,
следя за приготовлением их со всем вниманием гурмана. Жаркое было дожарено
в самый раз... и он начинал уже браниться за промедление, когда приход
друзей вернул ему снова хорошее расположение духа.
Сибарит вел здесь жизнь как нельзя более подходящую к его вкусам: он
охотился, ловил рыбу, готовил, благодаря всевозможным консервам, которыми
изобиловал Нухурмур, самые изысканные кушанья, какие он придумывал для
собственного своего удовольствия и для удовольствия своего друга
Барбассона. Он почти не сожалел теперь о своем великолепном дворце в Ауде,
откуда его без всякой церемонии выгнал некий капитан Максуэлл после
конфискации этого королевства лордом Далузи, генерал-губернатором Индии.
Ненависть его к вышеупомянутому капитану даже ослабевала со дня на день, не
потому, чтобы он просто в этот момент ничего не желал в этом мире; свежая
дичь каждый день, великолепная лакс-форель из озера, полное изобилие
всевозможных тропических плодов, затем консервы: паштеты из гусиной
печенки, норвежские анчоусы, оренбургская икра, копченая лососина из
Сакраменто, окорока из Йорка и т.д... всего не перечислить. Прибавьте ко
всему этому лучшие вина Франции, Венгрии, Рейнские, из Капштадта,
бесчисленное количество ящиков с портером и индийским пэль-элем, шкап с
ликерами, где Вдова Амфу, Бордо сочетались с Гарнье де ла Шартрез, и вы
поймете, как должен был наслаждаться Барнет среди такого изобилия, которого
он нигде больше не мог надеяться найти.
Он ни в чем не терпел недостатка, даже в дружбе, этой усладе жизни, на
которую так скупы боги, что она встречается на земле лишь в виде
исключения. Барнет встретил Барбассона, как Барбассон встретил Барнета; они
дополняли друг друга, и посмотрите, сколько сходства между ними! Один
родился в Марселе, другой в Нью-Йорке, в двух морских портах; когда один
говорил о Канебьере, другой говорил о Бродвее. Оба почти в одно и то же
время были выгнаны своими отцами пучками веревок; оба получили от почтенных
виновников их существования одно и то же предсказание, что их или
расстреляют, или повесят; заметьте, что в данный момент они находились на
дороге к тому или другому и остановка была только за выбором; для
окончательного решения вопроса им достаточно было прогуляться на равнину к
англичанам. Оба бродили по всему миру и практиковались в разных ремеслах;
если один вырывал зубы в тридцать пять секунд, то другой подшивал новые
подметки под сапоги в двадцать пять минут; если Барбассон был адмиралом без
флота у его высочества имама Маскатского, то Барнет был артиллерийским
генералом без пушек у экс-раджи Ауда. Мы никогда не покончили бы с этим,
если бы захотели перечислить все черты сходства, существующего между этими
двумя знаменитыми особами, которые прибавляли ко всем их качествам еще одно
- быть верными несчастью: правда, они находили это для себя выгодным и не
могли выйти отсюда, не рискуя испытать на себе справедливости предсказания
своих отцов; но совершенства нет на земле, и они во всяком случае
отличались неоспоримым качеством безусловной храбрости, которого никто не
мог отрицать у них. Они, конечно, не бежали сами навстречу опасности, они
предпочитали не встречаться даже с нею, но, если к этому их вынуждали
обстоятельства, бились, как безумные. Чего же больше спрашивать от них?
Они были связаны узами такой тесной дружбы, что Барбассон-Орест не мог
обойтись без Барнета-Пилада, а Пилад-Барнет не мог обойтись без
Ореста-Барбассона. Они пользовались жизнью, не заботясь о завтрашнем дне.
Два существа эти были самые счастливые из всех людей, окружающих
Нана-Сагиба; подчиненные абсолютному влиянию Сердара, они были всей душой
преданы ему и готовы в огонь и воду броситься за него, в том случае,
конечно, если огонь этот был недалеко.
Одна только мысль мешала им быть совершенно счастливыми:
доказательство того, что полного счастья нет на земле. Англичане могли в
один прекрасный день схватить Нана-Сагиба, несмотря на охрану и
преданность, окружающие его. Друзья не сомневались в том, что они найдут
способ скрыться, но что будет тогда с ними, после того как они привыкли к
наслаждениям жизни покойной, свободной от угрызений совести? Начинать снова
бродячую жизнь вокруг света было им не по вкусу; Барбассон мог вернуться в
Маскат, но, во-первых, казначей имама всегда забывал ему платить жалованье
в течение двух лет его службы, что вынуждало его вознаграждать себя,
увеличивая в свою пользу сбор таможенных пошлин в размере 50 на 100, а
во-вторых, он мог найти свое место занятым, ибо благодарность государя -
вещь неверная: "Настроение государя меняется, и безумец тот, кто ему
доверяет", - сказал поэт. Правда, Барбассон Мариус исполнял обязанности
адмирала и дантиста его величества, но так как он вырвал у него последний
зуб за неделю до отъезда своего в Индию, то не мог больше рассчитывать на
зубную боль, чтобы вернуть все прежнее свое влияние. Друзья много раз
ломали себе голову над решением этой трудной задачи; несколько уже месяцев
думали они все об этом, когда в одно прекрасное утро Барбассон в костюме
Архимеда ворвался в грот, где спал Барнет:
- Нашел! Нашел! - крикнул он, как сумасшедший.
- Что такое? - спросил янки.
- Средство устроить свои дела в тот день, когда наш бедный принц...
- Понял, покороче!
- Не ты ли рассказывал мне, что соотечественники твои отличались
страшным легковерием и какой-то Барнум нажил себе от них целые миллионы,
показывая им кормилицу великого Вашингтона?
- Ничего нет более верного, я сам стоял у дверей и зазывал публику...
- По боку Барнума! Мы соблазним какого-нибудь индуса.
- Золотом!
- Где ты его возьмешь? Обещаниями... в этом отношении мы достаточно
богаты.
- Догадываюсь...
- Дай мне кончить. Мы наденем на него старый ковер, тюрбан и саблю и
перевезем его в твою страну.
- Барбассон, ты поражаешь меня!
- Мы будем брать один шиллинг за вход и показывать индуса под именем
великого, несравненного Нана-Сагиба, о которого в течение двух лет
разбивались все силы Англии.
- Барбассон, ты велик, как мир!..
- Это не твои слова, но все равно, я принимаю их - они вполне к месту.
Мы скопим денег, купим дачу в окрестностях Марселя и будем проводить дни,
обладая золотом, вином из Бордо, трюфелями и шелком.
Друзья упали в объятия друг друга и с тех пор не беспокоились больше о
будущем.
Простившись с Нана-Сагибом, наши авантюристы отправились в свой грот,
который выходил на внутреннюю долину, и сели ужинать. Нариндра не занимал
сегодня своего обычного места; вот уже неделя, как он уехал в Бомбей за
получением европейской почты, которая приходила туда для Сердара на имя
преданного члена тайного общества "Духи Вод", к которому принадлежали также
он и Рама.
В этот вечер Барнет и Барбассон были особенно веселы и воодушевлены,
но оригинальные выходки их не веселили сегодня Сердара, который ел с
рассеянным видом и все время после возвращения своего в Нухурмур был мрачен
и озабочен; он не обращал даже внимания на Тота-Ведду, который, сидя на
корточках, ловил на лету, как собака, все, что ему бросали. Отсутствие
махрата, который был всегда олицетворением точности и должен был вернуться
еще сутки тому назад, внушало ему грустное предчувствие. Он не мог
определить своих чувств, но ему казалось, что в воздухе висела какая-то
опасность, против которой он чувствовал себя бессильным, а между тем в
последних известиях, принесенных Рамой-Модели, не было ничего, что
указывало на неминуемую гибель, - он сам это сказал Барбассону.
Все тут, быть может, заключалось в одном только контрасте. От природы
чуткий и деликатный, несколько нервный, человек этот, которого вид и
выдержка указывали на высокое происхождение и которого какое-то странное,
таинственное приключение выбросило из привычной ему среды, должен был по
временам страдать, находясь между авантюристами самого обыкновенного сорта,
не имевшими с ним ничего общего ни по своим мыслям, ни по своим чувствам.
Рыцарь в душе, он мечтал о независимости Индии как о мести Франции и
Дюплекса своим вечным врагам; десять лет своей жизни употребил он на то,
чтобы соединить и держать в своих руках все нити обширного заговора,
который должен был навсегда уничтожить английское владычество на берегах
Ганга. И вот на другой день успеха, когда во власти притеснителей этой
древней страны оставалось всего только три города, без всякого почти
укрепления, Калькутта, Бомбей и Мадрас, он не мог заставить вождей
восстания, чтобы они шли против этих оплотов чужеземца и затем уже
принимались за восстановление трона Дели. Он никак не мог заставить их
понять, что реставрация могольской империи (показав индусам, что они,
сбросив иго одного господина, кладут на себя иго другого) должна была
парализовать общее воодушевление и придать восстанию характер обыкновенного
бунта, а не народного движения. Юг Индии, не желавший владычества
мусульман, отказался принять участие в восстании, и Сердар понял с того же
дня, что победа англичан - вопрос времени. Но он поклялся отнять у них
трофей этой победы и спасти Нана-Сагиба; после целого ряда настоящих чудес
отваги и хитрости он добился своей цели, но сколько еще времени удастся ему
скрывать принца от поисков своих врагов? Бывали дни, когда он совсем
отчаивался в этом, а сегодня вечером будущее казалось ему еще более мрачным
и закрытым черными тучами. Если его схватят, то ему не сделают чести
умереть от двенадцати пуль, как солдату, с ним поступят как с авантюристом
больших дорог и повесят в Калькутте на показ индусам, которых он хотел
освободить.
Какой грустный конец для него... и какое горе для Дианы, его милой
сестры! Она должна знать теперь, что этот брат, которого она еще лет
двадцать тому назад считала умершим, жив еще... Но почему она не пишет ему?
Неужели ее воспитали в той уверенности, что брат обесславил ее?.. Да, он
покинул Францию обесчещенным, разжалованным... он носил уже эполеты и
шпагу... Богу известно, виновен ли он. Что ж из этого? Жизнь отца ее детей
стоила нескольких строчек благодарности... И ни одного слова, ни одного
воспоминания от имени жены и матери, по крайней мере, если сестра не
захотела признать брата... Нет, она не пишет! Фридерик де Монмор де
Монморен не существует больше, есть только авантюрист, которого англичане
повесят в первый удобный момент...
Таковы были размышления, волновавшие Сердара, в то время как другие
два товарища его пили, смеялись и забавлялись с Тота-Ведда, как с животным,
которого дрессируют. Последний, не бывавший никогда на таком празднестве,
пожирал со страшною жадностью все, что ему давали, повторяя за всяким
куском тот членораздельный крик, который он издавал раньше на шлюпке: Ури!
ури! ури! Так как слово это следовало за питьем, предложенным ему Сердаром,
а теперь за каждым куском, который ему давали, то Барбассон решил, что
восклицание это служит дикарю для выражения удовольствия и должно
соответствовать тем словам в других языках, которые выражают понятие о
доброте, превосходстве и применяются ко всем вещам, употребляющимся в пищу
и доставляющим наслаждение.
- Я не знал еще, что вы такой лингвист, Барбассон, - сказал Сердар,
который поборол мало-помалу свои мрачные мысли и с любопытством следил за
упражнениями своего питомца, забывшего, по-видимому, о своей ране.
- Тс! - воскликнул провансалец с комическим увлечением. - Это явилось
у меня по вдохновению.
- Он, быть может, останется с нами, ему здесь нравится, - продолжал
Сердар. - Я того мнения, что его следует назвать Ури, первым словом,
которое он произнес.
Услышав знакомое слово, произнесенное тем, который нравился ему больше
других, Тота взял его руки и несколько раз приложил их себе ко лбу.
- Это знак привета у этих несчастных, - сказал Рама-Модели. - Он хочет
дать тебе понять, Сердар, что он любит тебя и будет предан тебе до смерти.
- И ты думаешь, Рама, что у него могут быть такие высокие мысли?
- Все же у него мозг человеческий, Сердар, но только, живя среди
листвы деревьев, как обезьяна, он не имел сношения с другими людьми и не
научился думать.
- И не имеет понятия о цивилизации, Рама, которая представляет
собрание всех человеческих традиций. В этом отношении ему не много
досталось на долю. Ты сам говорил, что у людей его племени всего
тридцать-сорок слов для изображения тех физических потребностей, которые
они вынуждены удовлетворять. Если же предположить, что привезенный нами
бедный Тота, как это видно по отсутствию у него членораздельной речи, был
брошен в детстве своими родителями, то в мозгу его не могли возникнуть
понятия о привязанности, благодарности и т.д., и мы имеем перед собой
существо, способное поддаться некоторой культуре, но не превосходящее в
данный момент своим духовным развитием тех обезьян, с которыми он жил. Я
думаю даже, что он никогда не научится говорить, потому что мозговые
центры, управляющие членораздельной речью, атрофируются при отсутствии
упражнения. Когда человек в таком виде достигает зрелого возраста, зло уже
непоправимо и орган мышления не поддается развитию.
- Вы говорите как по книге, Сердар, - вмешался Барбассон. - Вы
думаете, следовательно, что это выродившееся существо не способно усвоить
себе никакого языка?
- Нам удастся, конечно, внушить ему кое-какие понятия, он будет даже
понимать смысл наших выражений, я думаю только, что теперь слишком поздно
развивать его мозговой центр речи, т.е. научить его говорить. Это своего
рода опыт; за ним будет очень интересно следить, и он даст нам некоторое
развлечение в нашей уединенной жизни, если только Богу угодно, чтобы она
была такой же мирной, как раньше, и если дикарь этот, дитя леса, согласится
остаться с нами, потому что воля его должна быть в той же мере подвижна, в
какой мозг его мало развит.
Время прошло быстро среди этого разговора, и наступил час отдыха.
Каждый из обитателей Нухурмура удалился в ту часть пещеры, которая ему была
предназначена; Сердар, уходя, поручил Сами непременно разбудить его, как
только вернется Нариндра.
Когда Тота-Ведда, которого мы впредь будем называть данным ему именем
Ури, увидел, что все готовятся ко сну, он стал выказывать явные признаки
беспокойства, и Рама-Модели догадался, что он по привычке своей проводит
ночи на деревьях, ищет также, где бы ему примоститься для сна. Сердар
приказал открыть дверь, сообщавшуюся с долиной, где находилось несколько
вековых банианов, на широких внутренних разветвлениях которых туземец мог
удобно устроиться сообразно своим привычкам. Увидя их, Ури вскрикнул от
радости и бросился на первое из деревьев поближе к нему; скоро послышался
треск ломаемых веток и шум срываемых листьев. Тота готовил себе постель на
ночь.
Европейцы и туземцы вернулись в свои пещеры; мало-помалу все стихло в
Нухурмуре, и молчание нарушалось только криком диких зверей, вышедших на
поиски добычи, или мычаньем буйволов, спешащих на водопой, в ответ на
которые раздавался по временам раздраженный голос Ауджали, стоявшего
недалеко оттуда в помещении, устроенном исключительно для него. Но
авантюристы привыкли к этим крикам; вместо того чтобы стеснять их, эти
лесные голоса вполне гармонировали своей суровой и дикой поэзией с
настоящими их чувствами.
IV
Ночь в Нухурмуре. - Странное рычание. - Танец пантер. -
Ури заклинатель. - Минута страха. - Заслуженное
наказание. - Ури спаситель. - Попытка бежать. - Бегство
Ури. - Сон Нана-Сагиба. - Крик силена. - Ночная
экскурсия по озеру. - Сигнал Нариндры. - Почта из
Франции. - Душевное волнение. - Приезд Дианы. - Новости
извне.
Они спали уже несколько часов, когда их внезапно разбудил странный
концерт, раздававшийся, по-видимому, во внутренней долине. Это было нечто
вроде смягченного рыгания, сопровождаемого мяуканьем, похожим на мяуканье
кошки, но более громкое и резкое; в ответ на это раздавалось другое, еще
более нежное, по-видимому, того же самого происхождения.
Сердар, Рама-Модели и Сами мгновенно вскочили на ноги, но Барнет и
Барбассон продолжали спать спокойным сном людей, легко переваривающих пищу
и не желающих беспокоить себя из-за пустяков.
- Ты слышишь эту бешеную музыку, Рама? Что случилось? - спросил
Сердар.
- Это рычанье, Сагиб, походит на рычанье пантеры, когда она в хорошем
настроении духа играет с своими детенышами и когда ничто не нарушает ее
веселья. Слушайте... Это более нежное мяуканье издают ее детеныши, отвечая
матери.
- Все это происходит в нашей внутренней долине, не правда ли?
- Да, крики эти оттуда.
- И ты думаешь, что это пантеры забавляются там, а не сервали... это
было бы менее удивительно.
- Это пантеры, Сагиб, - настаивал Рама-Модели.
- Странно! - прошептал Сердар.
- Пантеры так же ловки, как и дикие кошки, и им ничего не стоит
спуститься вниз, цепляясь за бамбук и кусты. Я же сделал это.
- Да, но детеныши?
- Они последовали за матерью.
- Удивительно! Сколько месяцев мы уже здесь, и в первый только раз
осмеливаются дикие звери проникнуть в эту долину.
- Верно, Сагиб! Но в первый раз также в долине спит человеческое
существо, добыча значит.
- А ведь твоя правда, но в таком случае, если животные эти привлечены
запахом Ури, они съедят его.
Заклинатель пантер кивнул в знак согласия.
- О, нет, этого не будет... Идем к нему на помощь, нашего присутствия
достаточно, чтобы обратить их в бегство.
- Благоразумнее посмотреть сначала, что там происходит. Нам это будет
тем легче, что луна освещает теперь всю долину и слишком веселое настроение
пантер не показывает, чтобы они ловили добычу.
- Ты уверен в этом?
- Тебе известно, Сагиб, что я всю свою молодость вместе с несчастным
отцом своим, убитым в Гоурдваре, провел в изучении нрава молодых пантер,
которых мы дрессировали для продажи фокусникам. Этих животных, особенно
больших полосатых пантер из Малабара, которые достигают роста королевского
тигра, легче всего укротить и приручить. Я очень хорошо изучил все
изменения их голоса и могу уверить тебя, что те, которые находится теперь в
долине, думают только об игре, а не об удовлетворении своего голода. Когда
пантера преследует или подстерегает добычу, она молчит, и вот почему она
так ужасна для охотника.
- Полагаюсь на тебя, Рама! Будем действовать осторожно и захватим на
всякий случай карабины; мы должны быть наготове, чтобы помочь бедному Тота.
Сами останется здесь; он невооружен и будет стеснять нас.
Они дошли до конца узкого коридора, толкнули осторожно камень,
служивший вместо двери, как у входа со стороны озера, но открыли его не
совсем, а лишь настолько, чтобы в случае надобности его можно было бы сразу
закрыть. Они старались не делать шума, чтобы не встревожить пантер, и стали
на пороге, задерживая даже дыхание и смягчая по возможности свои шаги.
Перед ними открылось тогда зрелище самое странное, самое оригинальное и
самое прелестное в то же время. На некотором расстоянии от того места, где
они находились, Ури спокойно играл с двумя прекрасными полосатыми пантерами
из той породы, о которой говорил Рама-Модели. Он то катался с ними по
земле, причем все трое так сплетались между собой, что превращались в
бесформенную массу, напоминающую одно из фантастических животных,
придуманных воображением китайских живописцев; то, разделившись сразу, они
принимались бегать друг за другом, перепрыгивая один через другого и
принимая самые грациозные кошачьи позы. Зрители этой трогательной сцены,
прислушиваясь и присматриваясь к ней, сразу поняли значение криков, которые
так заинтриговали их. Пантеры, играя со своим другом, ворчали самым нежным
и шаловливым тоном, а Тота в свою очередь подражал им в таком совершенстве,
хотя и не мог придать той же звучности своему голосу, что даже Рама-Модели
ошибся и приписал его крики детенышам пантеры.
- Я никогда не видел ничего более любопытного и более необыкновенного,
- шепнул Сердар на ухо Рамс.
- Это случается не так редко, как думают, - отвечал последний таким же
шепотом. - Тота-Ведда берут пантер еще детенышами, кормят, постепенно
приручают их и так привязывают к себе, что те никогда не расстаются с ними
и ведут вместе один и тот же образ жизни. Когда Тота поймает лань или дикую
козу, он даст пантере известную часть и животное терпеливо ждет подле него,
пока тот делит дичь на куски. Если, напротив, пантера задушит вепря или
теленка буйвола, то дальнейшее совершается в таком порядке: животное
предоставляет дележку своему хозяину и получает кусок, какой тому
вздумается дать ему. Тота-Ведда старается всегда приучить пантеру брать
пищу только из его рук, чтобы ей и в голову не приходило, что она может
сама распоряжаться ею. Большая часть этих животных, которых мы обучали,
была продана нам жителями леса. И всегда это были детеныши, взятые в
логовище во время отсутствия матери, но никогда ни один Тота не соглашался
отдать нам пантеры, спутницы своей жизни.
Пока они шепотом разговаривали между собой, Ури и пантеры, все еще
продолжая играть, удалились на другую сторону долины, и Сердар, не видя их
больше, потому что они скрылись за деревьями, совершенно машинально
подвигался в том же направлении, а за ним Рама, по-прежнему продолжавший
свои объяснения.
Ни тот, ни другой не думали о том, как неосторожно они поступают,
ввиду того особенно, что, увлеченные грациозной игрой, они оставили свои
ружья у входа в пещеры, чтобы ничто не мешало им любоваться зрелищем, столь
же любопытным, как и трогательным. Вдруг одна из пантер, прыжками
возвращавшаяся назад, заметила двух неожиданных посетителей, которые
осмелились нарушить их дружеские забавы. Она сразу остановилась и, положив
морду на передние лапы, приняла кошачью позу, собираясь броситься на
добычу, и громко зарычала... Сердар и Рама хотели бежать, но было уже
поздно... они не успели бы пробежать пространство, отделявшее их от входа,
и были бы настигнуты пантерой... Вторая пантера, продолжавшая играть с
Тотой, присоединилась к ней в четыре, пять громадных прыжков и приняла
выжидательную позу.
Сердар и Рама чувствовали себя погибшими. Стоило им повернуться, и
кошки будут у них на плечах; им ничего больше не оставалось, как стоять
неподвижно и испробовать влияние человеческого глаза на этих животных, чего
нельзя отрицать, хотя средство это удастся не всегда. Взгляните на
укротителя, усмиряющего своего льва или тигра, он ни на секунду не
выпускает их из виду, держа все время под влиянием своего взора. Но ночью,
во всяком случае, сила этого впечатления уменьшается; прошло несколько
секунд - и обе кошки, как бы по обоюдному согласию, испустили еще более
пронзительное рычание, чем в первый раз, съежились и, ударяя себя хвостом
по бокам, приготовились прыгнуть, когда... вся сцена мгновенно изменилась.
Тота подбежал к ним почти в одно время с пантерами, но, не понимая еще
опасности, которой подвергались люди, он остановился подле животных и
скорее с любопытством, чем со страхом, наблюдал за происходившим перед ним
зрелищем. Прошло несколько секунд самого невероятного напряжения, и Сердар
и его товарищ считали уже себя погибшими. К счастью, у людей, закаленных
среди всевозможного рода опасностей, умственная деятельность становится тем
яснее, чем сильнее угрожающая опасность.
- Неужели это грубое создание допустит, чтобы нас разорвали на куски?
- подумал Сердар.
И в ту же минуту в голове его мелькнула мысль, заставившая его
похолодеть от ужаса. Что если Тота думает, что и они также будут играть с
пантерами? Тогда они действительно погибли. И он с отчаянием вскрикнул:
- Ури!
Слово это было произнесено с выражением такого ужасного отчаяния, что
в неподвижном мозгу дикаря что-то шевельнулось... У него, без сомнения,
мелькнуло вдруг сознание опасности, угрожавшей его другу... тому, кого он
два раза признал своим господином, упав к его ногам... Он схватил
моментально висевшую подле него ветку дерева, сломал ее с такой силой,
какой у него и подозревать нельзя было, и, бросившись на пантер, принялся
бить их, как попало, и с выражением необычайного гнева издавал по их адресу
целый ряд восклицаний и странных криков, каких не встретить ни на одном
языке мира.
И удивительная вещь! Пантеры, вместо того чтобы разозлиться за такое
обращение, сразу, успокоившись, подползли к ногам своего хозяина, прося у
него прощения, как это делают молодые щенята, когда их наказывают. Но
дикарь не удовольствовался этим; он погнал их перед собой, как бы
приказывая им воздать должную дань и его новым друзьям. Затем он передал
Сердару ветку и сделал ему знак, чтобы и он в свою очередь хорошенько
наказал пантер. Когда последний отрицательно покачал головой, Ури принялся
жестикулировать с необыкновенным жаром, то указывая ему на животных, то на
свои зубы, и, чтобы лучше дать понять себя, открывал и закрывал рот, делая
вид, что хочет укусить и разорвать что-нибудь.
- Повинуйся ему, Сагиб! - сказал Рама-Модели. - Тота хочет тебе
сказать, если ты не желаешь, чтобы эти животные съели тебя когда-нибудь, ты
сегодня же должен дать им почувствовать свою силу... Он прав, поверь моей
опытности и бей посильней!
Сердар не колебался больше, и пантеры покорно приняли от него
наказание. Он протянул затем ветку Раме, чтобы тот исполнил ту же
экзекуцию, но индус тихонько отстранил его руку.
- Нет, - сказал он, - я не пользуюсь такими средствами, но так как
животные теперь успокоились, то хочу посмотреть, не забыл ли я своего
прежнего ремесла... Оставьте меня одного с ними, на четверть часа только.
- Разве эта последняя формальность необходима? - спросил Сердар,
улыбаясь.
- Непременно, Сагиб! Я, вы знаете, принадлежу к касте заклинателей,
которая состоит из небольшого числа членов; перед тем как нас обучают этому
искусству, мы должны поклясться Питре, т.е. душами наших предков, что
никому не откроем тайны, доверенной нам. Кто нарушает эту клятву, тот сразу
теряет свою власть, вот почему я не решился прибегнуть к заговору, когда
эти ужасные животные набросились на нас.
Сердар не настаивал; он знал давно уже, что нет возможности бороться с
предрассудками даже самых развитых и умных индусов. Он сделал Ури знак
следовать за собой и, взяв его тихонько за руку, заставил войти в пещеру.
Влияние его на этого дикаря было так велико, что последний не выказал ни
малейшего знака удивления к такому поступку, которого он не понимал.
Когда спустя несколько минут Рама позвал Сердара, он лежал, небрежно
развалившись на обеих пантерах, которые нежно лизали ему руки. Не успел,
однако, показаться Тота, как пантеры оставили Раму и бросились к своему
хозяину, осыпая его ласками с нежным прерывистым ворчаньем, чтобы показать,
вероятно, как они рады снова увидеть его. Сердар не пытался даже скрывать
своего удивления при виде такого быстрого результата, потому что друг его в
первый раз показывал ему свое искусство.
- Действительно чудеса! - сказал он Раме, поздравляя его. - Ты также
быстро можешь усмирить и пантер из джунглей?
- Это будет немножечко подольше, Сагиб, - отвечал заклинатель. - Я
уверен, однако...
Он не кончил начатой им фразы. Хорошо знакомые всем обитателям
Нухурмура звуки рога, которыми они давали друг другу знать о себе,
послышались вдруг где-то вдали, но так слабо, что, не будь ночной тишины,
никто не услыхал бы их.
- Это Нариндра, - сказал Сердар с невыразимой радостью. - Это он, я
узнаю его сигнал; слушайте! Ауджали отвечает ему. Умное животное поняло
призыв своего махута.
Это был действительно Нариндра, к числу обязанностей которого
принадлежали и заботы о слоне. Вмешательство последнего произвело
поразительное действие. Испуганные криками колосса, которого боятся все
жители леса, пантеры мгновенно вскочили на ноги и пустились вдоль по
долине; добежав до противоположной оконечности ее, они, нисколько не
колеблясь и не уменьшая быстроты бега, начали карабкаться вверх по
вертикальной почти стене, цепляясь за карликовые пальмы и бамбуки, пока не
добрались до плато, где исчезли из виду в одну минуту. Присутствующие не
успели еще опомниться от удивления, как Тота, следуя данному примеру,
пустился с поразительной быстротой по долине и начал в свою очередь опасный
подъем, хватаясь руками за ветки и кусты. Присутствующие были поражены; они
не считали его способным на такой подвиг, особенно ввиду его раны.
Не сказав ни слова друг другу, Сердар и его товарищ бросились его
преследовать, - у них блеснула одна и та же мысль. Собственная безопасность
их требовала не выпускать из рук этого туземца, который знал теперь тайну
их убежища и мог со дня на день, сам, быть может, не желая и не понимая
важности такого поступка, выдать их врагам. Ему захочется, быть может,
вернуться в долину, и тогда достаточно будет какому-нибудь шпиону видеть
его спуск, чтобы удивиться и пожелать узнать, куда и для чего он спустился.
Оттуда до открытия Нухурмура один шаг... Случай делает и еще более странные
вещи. Несмотря на быстроту бега, Сердар и Рама добежали до конца долины
только для того, чтобы увидеть бесполезность своей попытки... Тота-Ведда
был уже почти наверху.
- Бегство это, Рама, большое несчастье, - сказал Сердар тоном полного
уныния... Ты знаешь, суеверен я или нет? Так вот, у меня предчувствие, что
бедный идиот этот, не желая, без сомнения, этого, будет причиной нашей
гибели.
- Ты напрасно так беспокоишься, Сагиб! Надо невероятное, можно
сказать, невозможное сочетание обстоятельств, - отвечал Рама, - чтобы этот
дикарь, немножко поумнее двух пантер и не говорящий ни на одном понятном
языке, мог бы выдать тайну нашего убежища. Ты знаешь, что одного вида людей
достаточно, чтобы заставить его бежать.
- Я желал бы ошибиться, Рама! Будущее скажет, кто из нас двух прав.
Все случилось с такою быстротой и Сердар придавал такое важное
значение всему этому происшествию, что оба забыли на минуту о сигнале
Нариндры, который, изнемогая, без сомнения, от усталости, не хотел обходить
кругом озера и просил, чтобы за ним выслали шлюпку. Повторные крики Ауджали
напомнили им об этом. Слон очень любил своего махута, у которого всегда
были наготове какие-нибудь лакомства для него; вот почему он не переставал
плакаться и волноваться с первых же звуков рога.
- Не стоит никого будить, - сказал Сердар, - мы одни переедем на ту
сторону озера, а Сами прикажем не спать до нашего возвращения. Я с
нетерпением жду новостей от друзей, - и он прибавил со вдохом: - ах, если
бы получить почту из Франции!.. Прогоним, впрочем, эту тщетную надежду...
так горько бывает разочарование.
Они молча направились в пещеры, закрыли скалу за собой и, сделав
необходимые распоряжения Сами, направились к выходу. Все спокойно спали в
гротах, куда никакой шум не проникал извне. Проходя через комнату Нана, они
остановились на минуту; принц ворочался на диване, который служил ему
вместо постели; ему что-то не спалось, и он говорил бессвязные слова. Вдруг
он приподнялся и, протянув руку, ясно произнес на индусском наречии: "За
веру и отечество, вперед!". Потом снова лег, продолжая бормотать невнятные
слова.
- Бедный принц! - воскликнул Сердар, проходя мимо. - Это те самые
слова, которыми он двигал сипаев на англичан. Будь у него столько же ума,
сколько мужества, ни он, ни мы не были бы здесь.
Придя на берег озера, Сердар взял свой буйволовый рог, чтобы отвечать
Нариндре, который то и дело повторял свои сигналы, не зная, слышат его или
нет. Он извлек из него сначала звучную и продолжительную ноту, которая
означала на условном языке: "мы слышали"; затем вторую - отрывистую,
быструю: "мы поняли", и наконец две, одну за другой: "мы сейчас будем в
шлюпке".
Он остановился и ждал.
В ту же минуту из-за озера послышался целый ряд условных звуков -
ответ Нариндры: "Это я, Нариндра, я вас жду".
Осторожность требовала, чтобы они имели в своем распоряжении целый ряд
всевозможных сигналов; без этого они могли, ничего решительно не
подозревая, попасть в засаду, тогда как при таком способе малейшего
изменения не только количестве нот, но и известной интонации их достаточно
было, чтобы возбудить подозрение.
Пять минут спустя шлюпка быстро и безмолвно неслась по поверхности
воды. Луна скрылась в это время по другую сторону гор, и полная темнота
царила на озере, которое было окружено со всех сторон высокими вершинами
Нухурмурских гор и, не освещенное ни одним лучом света, казалось черным,
как чернила. Темное беззвездное небо нависло над безмолвным пейзажем, точно
мраморная покрышка над могилой.
Зрелище это было создано не для того, чтобы прогонять мрачные и
грустные предчувствия, угнетавшие Сердара в течение всего вечера. Два друга
проехали уже две трети пути, не обменявшись ни одним словом между собою,
когда пронзительный крик, похожий на свист макака-силена, род обезьян,
очень многочисленных в лесах Малабарского берега, прервал вдруг их
молчание.
- Что это значит? - воскликнул Сердар, вскочив на ноги. - Не сигнал ли
это?
- Это значит, что мы приближаемся к берегу, - отвечал Рама, - потому
что леса, окаймляющие берега, дают убежище огромному количеству обезьян
этого рода и крик этот ничего не может представлять для нас особенного.
- Да, но тебе, должно быть, известно также, что в тех случаях, когда
звук рога может выдать наше присутствие врагу, мы заменяем последний
криками животных, которых так много в этих лесах, что это никому не может
внушить подозрения. Так, например, крик макака-силена, повторенный два
раза, означает...
Слова замерли на губах Сердара... тот же крик повторился вторично
среди ночной тишины.
- А! на этот раз я не ошибаюсь, это сигнал, - воскликнул Сердар с
большим еще волнением и, не дожидаясь ответа Рамы, бросился к машине. В ту
же минуту шлюпка уменьшила ход, сотрясения винта прекратились мало-помалу и
судно остановилось на некотором расстоянии от берега, близость которого
невозможно было определить в темноте.
- Я повиновался сигналу, - сказал Сердар Раме, который в этот вечер
был очень оптимистически настроен. - Он означает остановку, в каком месте
земли или воды мы не находились бы! Там происходит что-то необыкновенное.
- В том случае, конечно, Сагиб, - отвечал Рама, - если сигнал этот
подал Нариндра. Я, например, ничего не нахожу удивительного, если второй
макак отвечал первому или один и тот же крикнул два раза.
- Во всяком случае, я должен был повиноваться из осторожности, -
продолжал Сердар с оттенком нетерпения в голосе.
- Я не порицаю того, что ты считал нужным сделать, Сагиб, я ищу только
естественного объяснения фактов, в которых нет ничего удивительного в таких
местах, как эти.
- Я желал бы, Рама, чтобы ты был прав... Во всяком случае, мы скоро
узнаем, в чем тут дело. Третий крик, продолженный с намерением указать его
происхождение, будет означать: "вернуться обратно". Тогда уж никаких
сомнений не будет.
Прошло четверть часа томительного ожидания, но третьего сигнала не
было... напротив, тихий звук рога, придерживаясь условных правил, дал знать
людям в шлюпке, чтобы они продолжали свой путь. Вскоре после этого они без
всяких затруднений пристали к берегу.
- Это ты, Нариндра, мой верный друг? - крикнул Сердар, не выходя даже
из шлюпки.
- Да, Сагиб, - отвечал звучный голос, - это я. - И Нариндра тотчас же
прибавил:
- Почта из Франции, Сагиб!
Услышав эти простые слова, Сердар почувствовал, что у него
подкашиваются ноги и кружится голова. Известие, которого он ждал целые
месяцы и которое должно было показать ему, остались ли у него еще семейные
связи, привязывающие его к жизни, или он ни более ни менее как пария для
своих и авантюрист для общества, это известие Нариндра привез наконец. Оно
здесь, в двух шагах от него; через десять секунд он прочтет его; жизнь его
стояла на карте, решалась судьба... если ему нечего больше любить, не на
что надеяться... но нет, это невозможно. Его милая Диана, обожаемая сестра
не могла изгнать его из сердца... И, весьма понятно, если в тот момент,
когда мысли роем теснились у него в голове, мешались, сплетаясь одна с
другой, ноги не могли его больше держать, руки дрожали, голос был
сдавлен... Вот уже двадцать лет, как он бродит по миру, склоняя голову,
удрученную презрением родных и проклятием своего отца!.. И ничего этого он
не заслужил... Бог тому свидетель! Правосудие людей ошибается, но Его -
никогда!
Вы не можете не понять теперь жгучей скорби человека, так
несправедливо опозоренного... скорби авантюриста, известного под названием
Сердара, при воспоминании об этой прелестной белокурой головке, о сестре,
которую он покинул ребенком и затем в один прекрасный день нашел ее сына и
дочь, явившихся к нему с просьбою спасти их отца от мести сипаев... Он спас
их всех троих, послав им свое имя вместо привета, когда пакетбот уносил их
с бомбейского рейда. Да, при воспоминании об этой сестре, сделавшейся
женщиной, женой и матерью в семье, которая могла быть и его семьей, он
чувствовал ненависть к тем, которые изгнали его, не пожелав даже выслушать
его, и у него в то же время являлось безумное желание вернуться во Францию
с гордо поднятой головой и доказательством своей невинности в руках, чтобы
принудить людское правосудие, поразившее его, признать свое заблуждение и
возвратить ему честное имя, украденное негодяями... Он знал теперь, где ему
достать эти доказательства и то, чего он не сделал для тех, которые
прокляли кровь от своей крови, плоть от своей плоти, не желая его принять,
выслушать, снова разобрать дело, он сделает это во имя воспоминаний своего
детства, во имя сестры, которую он так любил, а для этого было достаточно,
чтобы она написала ему: "Брат, вернись... я никогда не обвиняла тебя, я
никогда не проклинала тебя... брат, вернись, я люблю тебя".
И человек этот узнает минуты через две... секунды через две, написала
ли ему это сестра. - Неужели вы думаете, что он не имел права волноваться?
И он даже не спросил Нариндру, что за причина, по которой он дал ему
сигнал остановиться посреди озера, не спросил своего ловкого посла, следили
ли за ним шпионы, занимаются ли до сих пор английские газеты Наной и им,
Сердаром, подозревают ли о том, где они скрываются... Ее письмо... он думал
только о ее письме, и когда Нариндра в тот момент, как ступил на землю,
протянул ему пакет, он схватил это письмо, как скупец, хватающий потерянное
им и снова найденное сокровище, прижал его к бьющемуся сердцу и, вернувшись
немедленно на борт шлюпки, бросился в каюту, закрыл двери и люки, зажег
лампу и положил драгоценное послание на стол. Писем оказалось пять; почему
пять, когда только три человека знали, куда писать ему: лорд Инграхам,
верный друг, всегда веривший его невинности и давший совет Эдуарду и Мари
обратиться к нему с просьбой спасти отца, бывший консул Калькутты,
уполномоченный восстания в Париже, и сестра, которой он писал.
Он взял наудачу одно из них, желая знать, поможет ли ему слепой случай
найти именно то, которое он желал, и случай не обманул его, - он взял то,
которое бросилось ему в глаза своим изящным видом. Заметили ли вы, что
наружный вид писем почти всегда служит изображением характера тех, кто их
пишет, особенно у женщин; а на этом, кроме изящества, находилась еще печать
с гербом Монморов и Кемпуэллей. Дрожащей рукой сломал он печать, пробежал
первые строчки и остановился... он задыхался от волнения.
Да, это было письмо сестры, и оно начиналось так:
"Дорогой брат!
Я никогда не обвиняла тебя, а следовательно, никогда не судила, но я
много плакала о тебе и люблю тебя, как всегда любила..."
У него не хватило сил читать дальше, он опустил голову на руки и
заплакал... Вот уже двадцать лет, как он не плакал... с того дня, когда
военный совет лишил его чинов, когда с груди его сорвали орден Почетного
Легиона... он плакал теперь второй раз.
Плачь, бедный мученик чести! День оправдания наступит. Какова же будет
твоя радость, когда ты, увидя свою любимую сестру, протянешь ей
доказательства твоей невинности, говоря:
"Читай... Оправданный уже в твоем сердце, я хочу быть оправданным и
твоим умом, прежде чем ты поцелуешь меня в ответ на мой поцелуй".
Фредерик-Эдуард де Монмор де Монморен дал себе действительно клятву,
что он увидится с сестрой только в тот день, когда ему удастся вырвать
доказательство своей невинности у негодяев, которые погубили его. Говорят,
что слезы успокаивают; они, во всяком случае, производят благодетельное
действие на нервы, и Сердар почувствовал мало-помалу их действие... Он мог
продолжать чтение письма.
Письмо было полно благодарности за спасение и за сохранение жизни мужа
и отца. Она все знала, прелестная женщина: насилие, употребленное для
спасения майора, которого честь обязывала умереть на своем посту; она была
ему благодарна за то, что таким способом он спас честь офицера, спасая
жизнь мужа; она знала, что он открыл свое имя Лионелю Кемпуэллю, Эдуарду и
Мари в тот только момент, когда лодка, увозившая его обратно на берег,
отчалила от парохода, шедшего в Англию, и ласково пеняла его за то.
Вдруг Сердара снова охватило сильное волнение. Что он прочел? Почему
вскочил весь бледный, дрожащий?.. Диана писала ему, что Лионель назначен
полковником 4-го шотландского полка, стоящего гарнизоном в Бомбее, а Эдуард
прапорщиком того же полка. Могла ли она после этого оставаться в Англии с
Мари, когда муж ее, сын и брат, все, что для нее дорого в мире, будут
вдали? Нет, сердце ее не могло устоять, а потому все они едут вместе на
следующем военном судне, отправляющемся в Бомбей, и судно это называется
"Принц Уэлльский". Первоклассный броненосец этот находится под командой
лорда Инграхама, который всегда защищал его, всегда был искренним другом
Фредерика де Монмор, т.е. Сердара... Через три недели или через месяц после
того, как он получит это письмо, "Принц Уэлльский" будет на рейде Бомбея...
Диана надеялась, что брат будет там, чтобы получить их первые
приветствия... Она знала об его участии в восстании, но все теперь
кончилось, умиротворение полное, и муж ее, поддерживаемый лордом
Инграхамом, получил от королевы приказ даровать амнистию Фредерику де
Монмор де Монморену, признать его невиновным в участии, принимаемом им в
восстании, как и во всем предыдущем и последующем, и запрещая всякому, кто
бы он ни был, преследовать упомянутого Фредерика де Монмор де Монморена, за
исключением того случая, если он будет по-прежнему упорствовать и с оружием
в руках препятствовать восстановлению власти ее величества в принадлежащих
ей индо-азиатских владениях... И Диана надеялась, что брат ее давно уже
сложил оружие и не нарушит королевского благоволения, продолжая служить
идее, великодушной, без сомнения, но химерной... Быть не может, чтобы он
пожелал иметь своими противниками зятя и племянника, которые, как солдаты,
вынуждены будут повиноваться данным во всякое время приказаниям! Диана не
думала этого, она была убеждена в противном...
- Бедная Диана, если бы она знала! - сказал Сердар, дочитав длинное
письмо до этого места. - Ах! рок преследует меня, несчастие не перестало
рушиться на мою голову. Я не могу изменить своим клятвам, предоставить
этого несчастного принца на волю англичан, которые в виде трофея повезут
его из города в город, отдав его на поношение первым встречным... А с
другой стороны, могу ли я отказаться от свидания, назначенного мне сестрою,
не рискуя ослабить любовь ее к себе?.. И эта амнистия, которая дается
только мне, могу ли я воспользоваться ею, не рискуя прослыть изменником в
глазах моих товарищей?.. Что делать, Боже мой? Что делать? Просвети меня
лучом Твоей бесконечной мудрости... Ты не допустишь торжествовать злу,
разве только с той целью, чтобы заметнее было Твое правосудие... Неужели я
мало еще страдал и не имею право надеяться на мир и покой?
В конце письма Диана сообщала брату, что отец, умирая, простил его,
убежденный в его невинности, благодаря стараниям и доказательствам лорда
Инграхама. Остальные письма были от его зятя, племянника и Мари; в них
говорилось только о любви к нему и подтверждалось все, написанное в письме
Дианы; пятое ему писал его корреспондент из Парижа - оно не представляло
ничего ...
