Юрий Михайлович Корольков. Кио ку мицу!
страница №11
...ьстен тоже стояли клетки, как в птичнике, но совсем маленькие,
затянутые очень плотной металлической сеткой, такой плотной, что
сквозь нее не могла бы проскользнуть даже полевая мышь.
За бетонной оградой возникли и обычные жилые здания - в каждом
корпусе по несколько квартир с ванными, туалетами, большими светлыми
окнами. Таких домов было большинство. И если бы не служебное здание с
непонятными котлами и звериными клетками да тюрьма во внутреннем
дворе, можно было бы подумать, что в этой глуши вырос просто маленький
благоустроенный городок...
По мере того как строительство приближалось к концу, сюда все
чаще наведывались японские военные чины. Они расхаживали по корпусам,
отдавая какие-то распоряжения, и торопили, без конца торопили
саперов-строителей. Но кругом еще валялся мусор, лежали груды извести,
битого кирпича, да и не все здания еще стояли под крышами. Чан вместе
с другими занимался уборкой строительного мусора. Было по всему видно,
что работа их на том и закончится. Куда-то их отправят теперь?
Говорили даже, будто японцы распустят всех по домам.
Как-то раз Чан убирал мусор около главного здания. Они вдвоем
тащили носилки с камнями мимо подъезда, когда рядом с ними
остановилась грузовая машина, закрытая брезентом. Японские солдаты
откинули брезент, и Чан увидел под ним клетки с крысами. Их было
великое множество. Один из солдат, заметив Чана, закричал на него,
замахал руками, и рабочие торопливо отошли в сторону. Но Чан успел
разглядеть, что в кузове машины стояло несколько клеток и в каждой
кишмя кишели длиннохвостые крысы. Они тыкались мордами в сетку,
перелезали друг через друга и противно пищали.
Чан хорошо запомнил все это, потому что увиденное было одним из
последних впечатлений о стройке, где он провел много месяцев. Той же
ночью произошли события, которые оказались даже страшнее тех, что он
пережил под Мукденом во время внезапной японской атаки.
Когда все уже спали, в барак пришел комендант в сопровождении
вооруженных солдат. Он разбудил спящих и приказал взять вещи и
собраться на площадке перед бараками, где обычно проводили вечернюю
поверку. Стояла темная ночь, и только электрические фонари на столбах
неярко освещали лагерь за колючей проволокой. Он был оцеплен
солдатами, словно поднятыми по боевой тревоге - в касках, с оружием и
патронными сумками на поясах. Рабочих построили и стали грузить в
машины.
Тем временем несколько японцев подошли к баракам с горящими
факелами. Они плескали из маленьких ведерок бензин и совали под крыши
пылающие факелы. Сухие, успевшие обветшать кровли занялись быстро, и
багровые отсветы огня прорвали темноту ночи. Стало совсем светло, и
лампы на столбах будто погасли.
В каждую машину с рабочими садилось по два солдата с винтовками и
электрическими фонарями, длинными и толстыми, как дубинки. Они
опускали брезентовый полог, и машина трогалась. Чан оказался в самой
последней. Он видел сквозь щель в брезенте пламя разгорающегося
пожара. Неровные блики словно просачивались сквозь плотную ткань
брезентового полога. Потом машина повернула, и в кузове наступила
непроглядная тьма.
Остановились на берегу какой-то реки. Рядом темнела чуть
выступавшая над водой баржа, чуть дальше тарахтел катер. По хлипким,
прогибающимся сходням рабочих загнали в трюм. Под ногами хлюпала вода,
и ноги скользили по деревянному днищу, заваленному камнями. Погрузка
шла медленно, в трюм набивалось все больше людей, стало очень тесно.
Но вот затолкнули последних, и над головами захлопнулся тяжелый люк,
сбитый из толстых досок. Чан вспомнил крыс, которыми были набиты
клетки, здесь люди сгрудились в такой же тесноте...
На палубе затих топот солдатских башмаков, баржу качнуло, и
катерок потянул ее вверх по течению. Наступила такая тишина, что
слышно было, как плещутся волны, ударяясь в деревянный борт.
Становилось душно, не хватало воздуха. Чан попытался приподнять
головой люк, но он не поддавался. Вдруг раздался глухой взрыв, баржу
качнуло, и в трюм хлынули потоки воды. Раздались крики людей,
охваченных ужасом смерти. Вода поднималась все выше, ее потоки
врывались через пролом где-то рядом. Чан кричал и не слышал своего
голоса. Он откинул руку, чтобы удержать равновесие, и в темноте
ухватился за какую-то скобу. Он вцепился в нее и повис, сопротивляясь
водяному потоку. По мере того как прибывала вода, крики замирали,
баржа все погружалась. И вода, точно насытившись, потекла медленней,
напор ее ослаб, и Чан бросился вперед, навстречу потоку. Теперь уже
воздух, сдавленный водой, остававшийся под самой палубой, с бульканьем
и свистом вырывался из трюма... Чан нащупал пролом в борту и, напрягая
силы, задыхаясь, преодолевая ленивый, но все же сильный поток,
выскользнул из трюма. Он поднялся на поверхность, всей грудью хлебнул
воздух и снова погрузился в воду. С катера падали лучи прожектора,
освещавшего реку в том месте, где только что плыла баржа. Ее уже не
было.
Теряя сознание, стараясь уйти как можно глубже под воду. Чан
несколько раз всплывал на поверхность и вновь исчезал, чтобы не
оказаться под лучами прожектора. Он уже не помнил, как добрался до
берега, сколько времени пролежал на отмели, вцепившись в корягу,
торчавшую из песка. Ему казалось, что он все еще держится за скобу
там, в трюме, наполненном водой и криками.
Встав на ноги, качаясь от усталости, он поднялся на высокий берег
и еще долго брел среди ночи, пока не дошел до одинокой фанзы и устало
свалился у ее порога. У него не было сил даже для того, чтобы
постучать в дверь.
Хозяин фанзы нашел его утром. Вместе со старшим сыном он внес
Чана и положил его на кане, чуть теплом со вчерашнего вечера. Скрывая
любопытство, крестьянин молча ждал, когда ночной пришелец сам
заговорит о том, что с ним случилось. Чан рассказал, что работал на
маковых плантациях, что люди, выдавшие себя за рыбаков, взялись
перевезти его через реку, в лодке ограбили, хотели убить, но он
вырвался и бросился в воду... Чан решил никому не говорить о событиях
ночи, иначе узнают, найдут и убьют его заморские дьяволы. А старику
маньчжуру он не мог ответить, где были плантации, близ какого селения
его ограбили. Чан и сейчас не знал, где он находится. Окольными путями
Чан выведал у старика, что ближайший город - Харбин. Но хозяин сам
никогда не бывал в городе, не видел даже железной дороги. Места здесь
глухие.
Скорее всего, Чан остался единственным свидетелем гибели рабочих
военного строительства, которых много месяцев японцы держали за
проволокой, а потом утопили на старой барже, чтобы сохранить свою
тайну. Но Чан Фэн-лин не знал, в чем заключается эта тайна. Не знал,
что в городке, обнесенном рвом и колючей проволокой, в больших домах,
которые они строили, разместилось "Управление водоснабжения и
профилактики штаба Кван-тунской армии". А если бы и знал, то удивился:
что же здесь может быть секретного и таинственного - в
водоснабжении...
В ПРАЗДНИК ЦВЕТУЩЕЙ ВИШНИ
Принцесса с длинным и труднопроизносимым именем Коноя
Модзакура-химе шла с юга по всем островам Японии, и все газеты, даже
самые солидные, каждый день печатали сводки о ее приближении.
Волшебная принцесса, превращая на своем пути нежные бутоны в
прекрасные цветы, пришла в Киото, в Нагоя и, наконец, в Токио.
Наступил праздник цветущей вишни, самый красивый, самый веселый
праздник цветов.
В матсури - в праздники - нечего и думать пригласить гейш, они
нарасхват, поэтому пришлось это сделать заранее, за несколько дней,
когда принцесса Коноя Модзакура-химе была еще далеко от столицы.
Доктор Зорге после долгих поисков нашел себе отдельный домик в
тихом районе Акабу-ку на улице Нагасаки и покинул изрядно надоевшую
гостиницу. Двухэтажный, почти игрушечный домик с традиционной энгава -
крытой галереей вдоль стен - притулился рядом с просторным домом
токийского аристократа. От такого соседства он казался еще меньше, еще
невзрачнее. Пройти к домику можно было только узким переулком, таким
тесным, что никакая машина и даже коляска рикши не могла бы
протиснуться сквозь эту городскую расщелину. В проулке на бамбуковых
шестах, как на веревках, висело белье; вместо мостовой посередине
тянулся деревянный настил, покрытый слоем засохшей грязи. С улицы
Нагасаки за деревьями и забором виднелась крыша домика да окна
верхнего этажа. Это обстоятельство имело немаловажное значение при
выборе доктором Зорге своей новой квартиры: он хотел иметь именно
такое жилье - подальше от улицы, но чтобы окна были видны издалека.
Через дорогу, выше по улице, стоял дом полиции с железными
решетками на окнах, дальше шли магазинчики, лавки, портняжная
мастерская. Чередовались фонарики, вывески - обычный токийский пейзаж.
Недалеко находилось советское посольство, и Рихард по дороге в центр
часто проезжал мимо него. Дом стоял в глубине двора, ворота были
открыты, но Зорге ни разу не бывал внутри этого дома. Немецкое
посольство тоже находилось неподалеку.
После того как Зорге переселился на улицу Нагасаки, у него не раз
уже собирались приятели, но он решил устроить официальное новоселье и
приурочил его к празднику вишни.
Среди гостей был князь Альбрехт Урах - корреспондент "Фелькишер
беобахтер", руководитель нацистской организации посольства и к тому же
двоюродный брат бельгийского короля. Сплошной набор высоких титулов и
постов! С помощью Ураха Рихард оформил свое вступление в партию и
теперь на лацкане пиджака постоянно носил нацистский значок. Приехали
Пауль Венекер - военно-морской атташе посольства, полицейский атташе
Хуберт, другие работники посольства, знакомые корреспонденты, их жены.
Были здесь также Ходзуми Одзаки, Иотоку Мияги, Бранко Вукелич, ради
которых, собственно, доктор Зорге и затеял все это празднество.
Сначала поехали в парк Муиядзима любоваться цветущими вишнями,
огромными, как старые сосны. Их вершины сплетались, образуя
великолепный розоватый свод. Здесь, как условились, встретились с
гейшами. Молодые женщины тоже были похожи на цветущие вишни в своих
светлых кимоно, расшитых нежно-розовыми цветами. Потом, в праздник
лотоса, они наденут белые кимоно, в сезон ирисов их праздничные наряды
приобретут лиловые оттенки, затем цвета хризантем... Такова традиция,
соблюдаемая тысячи лет.
Кавалькадой разноцветных машин вернулись на улицу Нагасаки, когда
стало уже темнеть. Здесь всюду - над входными дверями, на окнах - в
керамических вазах стояли вишневые ветви, еще не успевшие обронить
лепестки. Батарея винных бутылок вызвала веселые возгласы. Щедрость
хозяина великолепна! Пили много, бурно веселились и только за полночь
начали расходиться. Расходились группами. Кто-то пытался разбудить
Мияги, прикорнувшего в кресле, но попытки эти не удались. Он пьяно
бормотал что-то и опять закрывал глаза.
Ушли гейши, они низко кланялись, касаясь ладонями своих колен, и
- по старинному обычаю - их провожали до ворот с зажженными фонарями.
Вот поднялись последние гости. Рихард, покачиваясь, вышел их
проводить. Опершись на косяк и беспричинно смеясь, он неуверенно
помахал им рукой, потом вошел в комнату, запер дверь. В квартире
оставались четверо - Рихард Зорге, спящий Мияги и Вукелич с Одзаки,
отставшие от гостей, чтобы выпить последнюю рюмку. Как по мановению
жезла все они вдруг протрезвели. Зорге оглядел все закоулки дома и, не
обнаружив ничего подозрительного, пригласил всех наверх. Маленький
кабинет казался совсем тесным от множества книжных полок, поставленных
вдоль стен. У окна на письменном столе, подобрав ноги, сидел на лотосе
бронзовый Будда - копия Большого Будды из Камакура.
- Сегодня нам нужно поговорить, - сказал Зорге, - такая
возможность вряд ли скоро представится еще раз. Надо распределить
роли, уточнить задачи. - Рихард говорил тихо, будто раздумывая вслух.
- Зачем мы здесь? - спросил он, задумчиво стиснув рукой подбородок, и
сам ответил: - Чтобы бороться против войны, против агрессивных планов
нацистской Германии, против японской военной клики. Это главное. Мы не
враги Японии. Мы должны сделать все возможное и невозможное, чтобы
устранить даже саму возможность войны между Японией и Советским
Союзом. И мы должны выполнить эту благородную, возвышенную миссию. Я
не боюсь употреблять таких слов...
- Вы правы, - взволнованно воскликнул Одзаки, - именно
благородную! Вы очень правы, и хорошо, что вы сказали эти слова именно
сейчас, сегодня, когда мы начинаем борьбу. Да, мы патриоты, мы не
враги Японии! Пусть думают обо мне что угодно, - я чист перед
собственной совестью. Вот моя рука, Рихард!
Он протянул руку Зорге, и она потонула в большущей ладони
Рихарда. Сверху легла рука Вукелича, потом Мияги...
Зорге снова повторил товарищам, чего ждет от их группы Москва.
Центр поручает им выяснить, собирается ли Япония совершить нападение
на Советский Союз на маньчжурской границе. Готовит ли она свои
сухопутные и морские силы для этого? Как складываются отношения между
Японией и Германией после прихода Гитлера? Какова будет политика
Японии по отношению к Китаю, к Англии, к Соединенным Штатам? Какие
тайные силы движут японской политикой на международной арене, какова
здесь роль военной, наиболее агрессивно настроенной, группировки?
Переходит ли японская промышленность, вся экономика на военные рельсы?
Зорге одну за другой перечислил задачи, на которые требовалось
дать ответ.
- Но прежде чем отвечать на поставленные вопросы, - сказал Зорге,
- мы должны уяснить себе очень многое. Мы не должны быть только
"почтовыми ящиками", пересыльными пунктами для чьих-то сообщений. Мы
сами должны стать источниками информации, а для этого нам нужно
досконально изучить обстановку, стать учеными, исследователями,
настоящими специалистами в каждой области, которая привлекает наше
внимание.
Еще раньше Зорге говорил с каждым в отдельности о его работе. Вот
Ходзуми Одзаки - он специалист по Китаю, пользуется популярностью,
уважением, доверием. Это даст ему возможность приблизиться к правящим
кругам Японии. Он должен прежде всего добывать сведения о планах
правительства, планах генерального штаба, военного министра. Конечно,
это неимоверно трудно. Но все же Одзаки, такому видному обозревателю
крупнейшей газеты, тут легче добиться успеха, чем кому-либо другому.
Мияги должен расширять и поддерживать свои связи с военными
кругами, наблюдать за внутренней жизнью страны, собирать факты,
обобщать, делать выводы.
Бранко Вукелич уже сумел установить связи с корреспондентами, он
будет собирать информацию от журналистов - англичан, французов,
американцев - о политике западных стран, касающуюся дальневосточных
проблем, особенно тех, которые связаны с перспективами
советско-японских отношений.
На себя Зорге брал изучение связей нацистской Германии с японским
правительством. Здесь, как в фокусе громадной невидимой линзы,
сосредоточивались исходные линии международной политики, от которой
зависело очень многое.
Спустя годы, когда выполнено было задание Центра и эта встреча
разведчиков в праздник цветущей вишни стала воспоминанием, Рихард
Зорге писал:
"Мое изучение Японии не ограничивалось изучением книг и
журнальных статей. Прежде всего я должен упомянуть о своих встречах о
Одзаки и Мияги, которые состояли не только в передаче и обсуждении тех
или иных сведений. Часто какая-нибудь реальная и непосредственная
задача, казавшаяся мне довольно трудной, представала в совершенно ином
свете в результате удачно подсказанной аналогии, сходного явления,
развивающегося в другой стране, или же уводила русло беседы в глубины
японской истории. Мои встречи с Одзаки были просто бесценными в этом
плане из-за его необычайно широкой эрудиции как в японской, так и
всеобщей истории и политике. В результате именно с его помощью я
получил ясное представление об исключительной и своеобразной роли
военной верхушки в управлении государством или природе Генро - Тайного
совета государственных деятелей при императоре, который хотя и не был
предусмотрен в конституции, но на деле являлся наиболее влиятельным
политическим органом Японии...
Никогда не смог бы я понять и японского искусства без Мияги. Наши
встречи проходили на выставках и в музеях, и мы не видели ничего
необычного в том, что обсуждение тех или иных вопросов нашей
разведывательной работы или текущих политических событий отодвигалось
на второй план экскурсами в область японского или китайского
искусства...
Изучение страны имело немаловажное значение для моего положения
как журналиста, так как без этих знаний мне было бы трудно подняться
над уровнем среднего немецкого корреспондента, который считался не
особенно высоким. Они позволили мне добиться того, что в Германии меня
признали лучшим корреспондентом по Японии. Редактор "Франкфуртер
цайтунг", в штате которого я числился, часто хвалил меня за то, что
мои статьи поднимали мой международный престиж. Именно благодаря моему
солидному положению, как журналиста, германский МИД предложил мне
высокую официальную должность пресс-атташе... Вместе с тем моя
журналистская слана влекла за собой бесчисленные просьбы о статьях от
различных немецких периодических изданий, а "Франкфуртер цайтунг" и
"Геополитика" настаивали, чтобы я как можно быстрее написал книгу о
Японии..."
Все это Зорге написал позже, а тогда, весной тридцать четвертого
года, все его помыслы были направлены на организацию своей группы.
Политическая обстановка все усложнялась, и время не ждало.
В стране совершенно отчетливо проступали фашистские тенденции.
Военщина рвалась к власти. Генералы все настойчивее тянулись к
управлению государственным кораблем. Военный министр Араки потребовал
от кабинета, чтобы вся государственная политика определялась
правительством с участием военных кругов.
Это требование военщины Зорге связывал с другими явлениями,
фактами. В минувшем году военные расходы в государственном бюджете так
возросли, что пришлось исключить статьи экономической помощи
разоренной японской деревне. В бюджете следующего года почти половина
расходов падала на военные нужды. Морской флот и сухопутная армия
требовали все новых ассигнований.
Рихард знал, что это такое - военный бюджет. Пушки делают для
того, чтобы они стреляли. Куда они будут стрелять? В гитлеровской
Германии тоже готовят военную машину, там утверждают, что пушки нужнее
масла.
Военное министерство Японии издало брошюру, которая начиналась
словами: "Война является отцом созидания и матерью культуры..."
Все это настораживало, требовало дополнительных исследований,
изучения, глубокого анализа. Тем более что генерал Араки открыто
заявил на совещании губернаторов:
"В проведении государственной политики Япония неизбежно должна
столкнуться с Советским Союзом, поэтому Японии необходимо овладеть
территориями Приморья, Забайкалья, Сибири..."
Эти слова стали известны Зорге.
Еще определеннее Араки написал в военном журнале:
"Монголия должна быть Монголией Востока... Вероятно, даже при
распространении принципа Кондо - императорского пути - монгольская
проблема станет гораздо большим препятствием, нежели проблема
Маньчжурии. Однако, коль скоро могут появиться враги императорского
пути, здесь необходимо ясно и прямо изложить наши позиции: нам надо
отбросить этих врагов, кто бы они ни были".
Статья называлась "Миссия Японии в эпоху Сева". Сева - эпоха
царствования современного императора Хирохито.
Весной генерал Араки ушел с поста военного министра, но вскоре
сделался министром просвещения. Возникло бюро по вопросам идеологии,
началось преследование интеллигенции - первый признак усиления
реакции. Уволили профессора Такикава из Киотского университета. В знак
протеста вместе с ним ушли сорок профессоров, доцентов,
преподавателей. Но это ничего не изменило. К руководству наукой,
культурой пришли солдафопы. Преследование интеллигенции продолжалось.
Зорге знал, к чему приводит наступление против интеллигенции,
против рабочих организаций. В Германии тоже всем жанрам литературы
предпочитали военные уставы. Было совершенно ясно: военизация страны
принимала угрожающие масштабы.
Япония шла к войне. Усилилась активность кемпейтай. Японские
контрразведчики стремились сохранить в тайне все, что было связано с
подготовкой к войне. Уничтожали всякого, кто пытался дерзнуть
приподнять завесу над государственными тайнами.
Вот почему в праздник цветущей вишни Зорге подробно говорил со
своими друзьями о конспирации. Это было одним из главных условий
успешной работы.
Рихарду Зорге конспиративная сторона работы представлялась так,
как говорили еще там, в Москве: прежде всего, участники подполья ничем
не должны вызывать подозрений в своей обычной жизни, в быту, в работе.
Чтобы не привлечь внимания агентов кемпейтай, они не должны
поддерживать никаких контактов с японскими коммунистами.
Каждый должен иметь кличку и в конспиративной работе нигде не
называть свою настоящую фамилию: Одзаки стал "Отто", Вукелич -
"Джиголо", Мияги - "Джо", Рихард остался "Рамзаем"...
Все записи могут вестись только на английском языке и должны
немедленно уничтожаться, как только в них отпадает надобность. Каждый
из четверки сам подберет себе нужных людей, но эти люди ничего не
должны знать ни о ком из руководящей четверки...
Эти правила стали непреложным законом.
Благодаря строгой конспирации, дисциплине, которая всегда
соблюдалась участниками организации, не было случая, чтобы по вине
разведчиков была допущена какая-то оплошность. А между тем у одного
только Ходзуми Одзаки было немало людей, на которых он опирался, - от
старого, семидесятилетнего портного из самого модного токийского
ателье до молодого, начинающего клерка из "Китайского института
экономических проблем", под вывеской которого скрывалось японское
разведывательное бюро.
Связь с Центром лежала, естественно, на самом Зорге. Здесь тоже
вся переписка велась только по-английски и сразу же уничтожалась после
каждого радиосеанса. Москву называли "Мюнхеном", Владивосток -
"Висбаденом". Хабаровск, Шанхай, Кантон и другие города тоже имели
свои зашифрованные названия. В радиопередачах, в переписке упоминались
только клички и никогда - настоящие имена.
Работой связи в своей группе Зорге пока был недоволен.
Технические неполадки часто нарушали радиопередачи, и накопленные
материалы приходилось отправлять курьерами через Шанхай, Гонконг, что
подвергало их дополнительному риску. Возможно, не исключено, что в
нарушениях связи виноват был радист Бернгардт, не привыкший к такой
сложной работе, и Рихард все чаще вспоминал Макса Клаузена.
Стрелка часов показывала далеко за полночь, а разведчики все еще
продолжали свой разговор.
- Я согласен с доктором Зорге, - сказал Одзаки, - мы должны
сочетать конспирацию со знанием дела и умением анализировать факты.
Нам нужно рисовое зерно, очищенное от половы. У людей, занимающих
высокие посты, не должно возникать ни малейшего подозрения, что мы
хотим что-нибудь выпытать у них. Наоборот, если создать впечатление,
что знаешь гораздо больше, чем собеседник, он сам расскажет все, что
знает. Это старый журналистский прием, но ведь журналисты тоже порой
должны добывать информацию, как разведчики.
Я проверил это на своем опыте, - продолжал Одзаки. - Ко мне
обращаются за консультацией по китайским проблемам, я отвечаю,
высказываю свое мнение и при этом сам получаю очень много интересных
сведений... Еще мне хотелось бы договориться о связи. Встречи
журналистов не вызовут подозрения, но встречи с Мияги, - он положил
руку на плечо художника, - покажутся странными. Я хочу предложить вот
что: раз в неделю я буду присылать к вам, Мияги-сан, свою дочь на урок
рисования. Тогда все станет на свои места - мы сможем спокойно с вами
встречаться.
Зорге согласился с Одзаки. Наконец как будто бы все вопросы были
решены. Каждый знал, что ему делать...
Вышли на улицу, когда занимался рассвет и контуры деревьев, крыши
соседнего особняка уже четко вырисовывались в неясном токийском небе.
Рихард стоял на крыльце и, опять покачиваясь как пьяный, махал
приятелям розовой вишневой веткой.
Прошло еще несколько месяцев, наступило лето, знойное токийское
лето - его не каждому европейцу по силам выдержать. Но Зорге оставался
в городе. Лишь несколько раз выбирался он на берег моря к Эйгену Отту;
тот поселился с семьей на взморье в селении Акия, километрах в сорока
от Токио. Рядом находилась запретная зона, которая интересовала Зорге.
Эйген Отт всего несколько недель назад вернулся в Токио из
Германии, приехал окрыленный успехом, обласканный Гитлером. Его отчет
признали удачным. Отта назначили на должность военного атташе, а
вскоре пришло сообщение, что ему присвоено звание полковника. Было
много поздравительных телеграмм, в том числе от советника Гитлера
полковника Йодля, от генералов фон Бека, Кейтеля и других. Теперь
Эйген Отт круто полез в гору. К его карьере негласно был причастен
Зорге - без него артиллерийский подполковник, заброшенный в японские
казармы Нагоя, конечно, не смог бы представить такой отчет, не смог бы
выйти "в люди". Эйген Отт помнил об этом и был глубоко признателен
Зорге. Эйген и Рихард становились все большими друзьями.
Утром они пошли на прогулку, Отт попросил Зорге захватить с собой
"лейку". Бродили долго, как-то незаметно оказались в запретной зоне.
Много снимали. Зорге перезарядил "лейку", сунув в карман заснятую
пленку, собирался снимать еще - редко ведь выпадает такая удача, - но
вдруг на дороге со стороны Акия появились два жандарма и с ними
человек в штатском.
- Кажется, мы с тобой попадаем в неприятное положение, - сказал
Зорге, который первым заметил жандармов, вышедших из-за пригорка.
Засвечивать пленку на глазах у шпика было рискованно - это сразу
вызовет подозрение, но и оставлять такие кадры, чтобы их проявили в
полиции, тоже невозможно.
Жандармы были уже совсем близко.
- Послушай, - небрежно сказал Зорге, - у тебя ведь
дипломатический иммунитет, положи в карман мою пленку и аппарат тоже,
иначе так просто не выпутаться...
Незаметно он передал Отту заснятую кассету и аппарат - военный
атташе пользовался дипломатической неприкосновенностью.
- Предъявите документы, - потребовал человек в штатском.
Зорге кивнул на Эйгена Отта. Тот показал свой дипломатический
паспорт. Штатский внимательно прочитал, заулыбался и возвратил.
- Ваш паспорт, - повернулся он к Зорге.
- Он со мной, сотрудник посольства, - ответил за Рихарда Отт. -
...Можете идти.
- Благодарю вас, - несколько растерянно произнес штатский.
Жандармы ушли.
- Слушай, Эйген, - захохотал Зорге, - да я за тобой как за
каменной стеной!.. Ты меня спас!..
- Так это ж моя вина, - возразил Отт. - В самом деле, пришлось бы
тебе объясняться в полиции... А теперь пошли обедать. Ты сам
проявляешь пленку?
- Нет, отдаю лаборанту.
- Эту кассету оставь мне. Снимки пригодятся.
- Пожалуйста, - беззаботно ответил Рихард.
Военный атташе и не предполагал, от каких неприятностей он
избавил во время прогулки по берегу океана руководителя советской
разведки в Японии.
Вечером, когда они играли на веранде в шахматы, полковник сказал:
- А ты и не представляешь, Рихард, какой я тебе приготовил
сюрприз! Завтра обязательно приезжай в посольство к пяти часам. Больше
ничего не скажу... Останешься доволен!
В академии японского генерального штаба, где шел прием по случаю
выпуска нового отряда штабных офицеров, собрался цвет императорской
армии. Кроме выпускников, которые держались несколько скованно и по
привычке еще робели перед своими учителями, сюда приехали старые
генералы, помнившие корейскую войну, русско-японскую кампанию,
интервенцию в Сибири... Те, что помоложе, - обеспечивали "мукденский
инцидент", продвигались во главе своих войск к границам Монголии,
высаживались с десантами в Китае, располагались на Хейлудзяне - на
Амуре, вдоль советских границ. Молодые и пожилые военные были
одинаково самоуверенны. Все они вступили на императорский путь -
Кондо, путь завоеваний далеких и близких земель, все исповедовали
единый принцип своих далеких предков "Хакко Итио!"
Знающим древнюю книгу "Ниппон-секи" - историю Японии - дано знать
рескрипт императора Дзимму, жившего больше тысячи лет тому назад:
"Накроем весь мир одной крышей и сделаем его нашим домом".
Таков был завет божественного предка нации Ямато, живущей в
Стране восходящего солнца.
Как раз об этом и рассказывал в машине доктор Зорге своему новому
приятелю Эйгену Отту по пути на прием в академию генерального штаба.
Среди приглашенных было всего несколько штатских, и среди них доктор
Зорге. Об этом постарался полковник Отт, который приобретал все
больший вес в Токио.
В академии собралось много военных, снискавших честь получить
приглашение. Оставив в гардеробе свои мечи и фуражки, они проходили в
конференц-зал и прежде всего кланялись портрету императора,
изображенного на троне, в парадной одежде.
Когда входили в конференц-зал, Отт шепнул Рихарду:
- Сегодня я покажу тебе много интересного, только не отставай...
Гостей принимал начальник академии, совсем уже дряхлый генерал с
лентой через плечо, увешанный орденами. Но и другие генералы не были
обойдены вниманием императора Хирохито - орденов на всех было великое
множество.
Полковник Отт и Рихард Зорге выделялись среди собравшихся своим
ростом, каждый из них был на голову выше любого японского генерала.
Церемонно раскланиваясь, они пробирались вперед, лавируя между
группами военных. Подобострастный майор-порученец вел за собой
полковника Отта, чтобы проводить и представить прибывшему на прием
министру, сменившему генерала Араки. Он тоже был украшен лентой -
наградой за выдающиеся заслуги. В зале находились начальник
генерального штаба, военные советники, члены императорского военного
совета, командующий флотом, его начальник штаба... Поклоны, улыбки,
рукопожатия...
Майор-порученец куда-то исчез, и полковник Отт с доктором Зорге
были предоставлены самим себе. Теперь уже Отт вел за собой Зорге и
представлял его японским военным либо называл ему имена генералов, с
которыми сам не был знаком. Некоторых из них Рихард уже знал, о других
слышал, но многие были ему неизвестны.
- Генерал Тодзио, - Отт указал на крупнолобого генерала с коротко
подстриженными усами. - Представляет наиболее решительную группу
военных...
- Командующий Квантунской армией генерал Хондзио... Говорят,
получил повышение, будет императорским адъютантом...
- Это глава синтоистских общин в Маньчжурии генерал Таракасуки, -
указал Отт на военного, который прошел мимо них. - Кроме того, он еще
начальник полиции Квантунской армии.
- Вот принц Асаки, женат на дочери императора Мейдзи...
- А это генерал Доихара... Подойдем...
Так вот он, генерал Доихара Кендези! Рихард знал всю его
подноготную - крупнейший японский разведчик, которого называют
дальневосточным Лоуренсом. Сейчас он управляет японской
разведывательной службой на континенте. Зорге узнал бы его сразу по
фотографии, которую видел прежде, рассматривал, изучал. Перед ним
стоял коротко, под машинку, остриженный невысокий генерал-майор с
очень широким лбом и большими ушами. Нос луковицей - узкий у
переносицы и очень широкий книзу. Крупный рот и бесцветные,
приподнятые брови, бесстрастное, как у рыбы, выражение лица... На
груди ордена "Священного сокровища" всех пяти степеней, ордена
"Тигра", "Золотого коршуна", "Двойных лучей Восходящего солнца",
какие-то еще...
"Да, разведка у них в почете..." - мелькнуло в голове Зорге. С
помощью Отта он оказался в самой гуще японской военной касты. Вот они
- хранители военных тайн, заговоров, которые он, Рихард Зорге, обязан
раскрыть, обезвредить, предотвратить. Если бы только ему удалось это
сделать!
Поздоровавшись, Доихара спросил по-немецки:
- На каком языке будем говорить?
- На монгольском, - шутливо ответил Рихард.
- Зюйте! - согласен! - сказал по-монгольски Доихара. - Сайн
байну...
- Нет, нет, - воскликнул Зорге, - я предпочитаю китайский либо
английский, а лучше всего немецкий.
- Ну что ж, давайте говорить на любом, - Доихара улыбнулся одним
ртом, обнажив неровные зубы. Лицо его оставалось бесстрастным.
Они поговорили несколько минут и разошлись. Отт пригласил Доихара
заехать в посольство. Видимо, они были на короткой ноге.
Когда отошли, Отт сказал:
- Этот человек говорит на тринадцати языках, в Китае он прожил
пятнадцать лет...
Рихард выразил удивление, хотя все это отлично знал.
На этом приеме Зорге познакомился также с генералом Итагаки
Сейсиро, разведчиком такого же высокого класса, как и Доихара. Если бы
они знали, кого привел к ним в академию германский военный атташе
полковник Отт!
Итагаки работал начальником штаба Квантунской армии и вместе с
командующим Сигеру Хондзио прилетел в Токио, приурочив свою поездку к
выпускному вечеру в академии генерального штаба. Существовал неписаный
закон, по которому все воспитанники академии, пусть они закончили ее
хоть сорок лет назад, раз в год собирались в ее стенах, а потом
отправлялись в ресторан Акабано на Кодзимати, где в молодости офицеры
проводили свободное время.
Для Рихарда Зорге генералы Итагаки и Доихара были людьми, которые
уже самим своим появлением указывали направление политики японской
военщины. Этакие лакмусовые бумажки. Оба они или один из них
обязательно появлялись именно в тех местах, где намечалась агрессия, -
в Маньчжурии, в Китае, на границах Монголии или советского Забайкалья.
Организаторы международных провокаций, диверсий, политических убийств,
интриг и заговоров, Итагаки и Доихара находились в авангарде самой
реакционной военно-фашистской клики Японии. Зорге не был лично знаком
с Итагаки, но заочно знал его давно и гораздо лучше, чем многие из
собравшихся здесь на приеме в академии генерального штаба. И вот
теперь генерал Итагаки стоял перед Зорге с застывшей улыбкой
фарфоровой статуэтки, и на его бесстрастном лице ничего нельзя было
прочитать. Недвижимы были широкие брови и плоские густые усы, будто
наклеенные, сделанные из черной бумаги. Широкая переносица и прижатые
уши, словно у лошади, готовой куснуть, дополняли облик Итагаки
Сейсиро.
Разговора с Итагаки не получилось - все куда-то вдруг
заторопились, и Рихард вместе с Оттом двинулся в толпе военных к
выходу в сад. Ночь стояла теплая, душная, светила луна, и в этом
призрачном свете люди казались плоскими, как тени в старом китайском
театре. Перед зданием тянулась широкая полоса коротко подстриженного
газона, а деревья отступили назад, только одна высокая криптомерия
стояла на отшибе почти рядом с крыльцом. Под раскидистыми ветвями ее
собралось много военных, которые развлекались тем, что старались
достать рукой нижние ветви деревьев. При этом тени разбегались,
подпрыгивали, вскидывая вверх руки, и со стороны это выглядело
каким-то ритуальным шаманским танцем. Старые генералы, стоявшие на
ступенях крыльца, снисходительно смотрели на молодых офицеров, но,
когда кому-то удалось схватить зеленую ветку, не выдержали и
закричали: "Банзаи!", "Хакко Итио!", "Хакко Итио!" Офицерская забава
превратилась в военную демонстрацию приверженцев твердого курса и
решительных мер в политике своей страны. Видно, здесь все были такими.
Отт приподнял обшлаг парадного мундира, посмотрел на циферблат -
время приема, указанное в пригласительном билете, уже истекло,
следовало прощаться. Полковник был пунктуален. Другие поступили так
же. Расходились, воинственно поправляя фуражки, пристегивая на ходу
мечи.
Встреча с генералами Итагаки Сейсиро и Доихара Кендези вызвала у
Зорге много воспоминаний. Он знал их - генералов-разведчиков,
носителей и проводников милитаристских идей, знал, что именно с ними
предстоит ему вступить в тайное единоборство.
У ИСТОКОВ ВОЕННОГО ЗАГОВОРА
Если бы существовал электронный микроскоп времени, в него не
трудно было бы разглядеть срез минувших событий во всех деталях и
взаимных связях. Только время может показать, насколько далеки или
близки были догадки, предположения, делавшиеся на основе косвенных
фактов, граничат ли они с истиной, или поиск шел по ложному следу. В
то время, когда события только назревали, в распоряжении доктора Зорге
и его группы не было ни фантастического микроскопа времени, ни
чудесного скальпеля, способного обнаружить зарождающуюся болезнь,
поставить точный политический диагноз. Приходилось руководствоваться
лишь разрозненными фактами, интуицией исследователя, догадками,
основанными на глубоком анализе сопутствующих фактов, или
непроверенными слухами.
Конечно, доктор Зорге не мог знать всего, что происходило в
правительственных кабинетах Берлина или Токио, но время показало, как
близко он находился к тайне при самом ее зарождении.
В январе 1935 года японский дипломат Тосио Сиратори отправил
доверительное послание в Токио своему другу Арита, вершившему в то
время политику министерства иностранных дел. Это был тот самый
Сиратори, в прошлом сотрудник японского посольства в Берлине, который
подписал рекомендательное письмо Зорге.
"Арита-такей!1 - писал Сиратори. - Сама судьба решила, что
славяне и раса Ямато должны бороться друг с другом за главенство на
Азиатском материке. Советская Россия должна разоружить Владивосток,
вывести свои войска из Внешней Монголии, не оставив ни одного солдата
в районе Байкала. Это должно быть нашим минимальным требованием. Сюда
же включается передача нам Северного Сахалина по умеренной цене. В
будущем нам надо также иметь в виду покупку приморских областей
Сибири. Эти требования должны быть осуществлены со всей
решительностью.
1 Такей - интимное, доверительное обращение: брат, мой друг.
Я остро ощущаю сейчас, брат мой, необходимость решений со стороны
кабинета относительно великих целей нашей дипломатии. Эта цель -
решительный разрыв отношений с Советским Союзом".
Если говорить о политическом синтоизме, письмо Сиратори было
классическим примером традиционных агрессивных устремлений в японской
континентальной политике. Сиратори почти дословно повторял абзацы,
параграфы предложений дайренской конференции, которая проходила в
последний год японской интервенции на советском Дальнем Востоке.
Сиратори неохотно уезжал на дипломатическую работу в Европу, он
считал, что сейчас, когда вторжение в Маньчжурию заставило
континентальную политику Японии обрести конкретные формы, он нужен
здесь, в Токио. Прощаясь с друзьями, Сиратори самонадеянно говорил:
"Если меня ушлют, трудно представить себе, что здесь может
случиться..."
Сиратори считал себя глашатаем целеустремленной и традиционной
агрессивной политики страны Ямато. Даже внешний вид Сиратори отражал
фанатичность его характера: маленькое сухое лицо, прикрытое прозрачной
ширмой очков, казалось только придатком его вздыбленной шевелюры.
Из далекой Скандинавии Тосио Сиратори пытался по возможности
воздействовать на поведение своих единомышленников. Пребывая во втором
эшелоне японских политических деятелей, он называл себя командиром
заградительного отряда, готовым стрелять по своим, если они вздумают
отступить с передовой линии континентальной политики.
Сиратори в самых решительных тонах предупреждал в своих посланиях
министра Арита, что нельзя упускать момента. Он заклинал его
воспользоваться германским предложением - заключить военный договор с
Японией против Советской России. Внешне пусть он будет выглядеть как
антикоминтерновский пакт.
"Советская Россия, - предостерегал Сиратори, - быстро идет в
своем развитии. Ей потребуется меньше десяти лет, чтобы она стала
мощной державой, с которой мы не сможем бороться. Чтобы навсегда
уничтожить опасность со стороны России, необходимо сделать ее
бессильной страной и контролировать ее естественные ресурсы. Но если
основа коммунистического правительства окрепнет, антиреволюционное
движение не сможет рассчитывать на легкий успех. Нужен
антикоминтерновский пакт!"
Сиратори был хорошо посвящен в тайные события, происходившие в то
время в Берлине.
К японскому военному атташе Хироси Осима пришел с частным визитом
улыбчивый господин Гак - связной из восточного отдела германского
министерства иностранных дел - и как бы случайно завел разговор о
положении на Дальнем Востоке.
Он долго петлял вокруг да около, пока не сказал:
- У вас теперь общие границы с Советской Россией, господин
военный атташе... Это и хорошо и плохо - прибавились новые заботы.
Осима согласился: конечно, забот много.
- Между прочим, - обаятельно заулыбался Гак (он научился
улыбаться так, как это делают на Востоке), - у нашего министра
родилась интересная идея - господин Риббентроп считает, что нам было
бы целесообразно заключить теперь оборонительный союз для защиты от
России. Может быть, после того как у вас возникли общие границы с
Россией, Япония тоже будет в этом заинтересована. Все можно было бы
сделать под видом совместной борьбы с коммунизмом...
На предложение Гака Осима пока не реагировал, - он не знал еще,
как отнесутся к этому в японском генеральном штабе.
Через несколько месяцев вежливый Гак пригласил полковника Осима в
гости. В гостях у господина Гака оказался и фон Риббентроп. Троппф
по-немецки - простак. Министр и в самом деле любил прикидываться
простачком. Хозяин всячески развлекал гостей, и только в конце вечера,
когда Осима и Риббентроп оказались вдвоем у курительного столика,
министр спросил:
- Вас не заинтересовала моя идея заключить оборонительный союз
против коммунистической опасности?
На этот раз Осима был подготовлен к конкретному разговору, он
получил нужные инструкции из генерального штаба.
- В военных кругах, - сказал он, - заинтересовались вашим
предложением, господин министр. В Берлин мог бы приехать подполковник
Вакамацу, чтобы детально изучить предложение. Мне тоже кажется, что
для этого есть реальная основа.
Переговоры начались по военной линии. Подполковник Вакамацу,
прибывший в Берлин, встречался с генералом фон Бломбергом и
неофициально с фон Риббентропом. С ответным визитом в Токио
намеревались отправить немецкую военную группу под видом авиационной
делегации. Именно о приезде этой группы германских офицеров в японской
столице бродили неясные слухи.
Художник Мияги рассказывал Рихарду:
- Вы знаете, Зорге-сан, вчера один штабной офицер из
военно-воздушных сил сказал мне, что скоро ему придется принимать
гостей из Германии, приезжает делегация каких-то летчиков...
Слова Мияги заинтересовали Зорге: в Токио поговаривали, будто
между Японией и Германией ведутся какие-то военные переговоры. Может
быть, приезд немецких летчиков как-то связан с этими слухами? Фраза,
оброненная японским майором, привлекла внимание разведчиков. Но пока
здесь не было ничего конкретного. Тайна оставалась тайной, и ее надо
было раскрыть.
Примерно в то же время - летом 1935 года - Рихарду Зорге
представилась возможность побывать дома, в Советском Союзе, -
единственная возможность за все годы его работы в Японии. Рамзая
вызывали в Москву для личной встречи с руководителями Центра, чтобы
уточнить и обсудить новые проблемы, возникшие в связи с обострением
международной обстановки.
В Советский Союз Зорге ехал долго - через Соединенные Штаты и
Канаду, чтобы, затерявшись на далеких меридианах планеты, незаметно
приехать в Москву.
И снова Большой Знаменский переулок, входная дверь,
распахнувшаяся под жужжание зуммера. Приветливая секретарша Наташа.
Кабинет начальника военной разведки. В кабинете все по-старому, как
два года назад, - голый письменный стол без единой бумажки, с
громоздким чернильным прибором посередине, большой несгораемый шкаф в
углу, два кресла, стратегическая карта, прикрытая серо-голубой шторой.
Все было как прежде, только из-за стола навстречу Зорге поднялся не
Берзин, а комкор Урицкий - черноволосый, смуглый человек лет сорока с
умными карими глазами. Рихард знал его раньше, но очень мало.
- А где же...
- Ян Карлович на Далеком Востоке, - прервал его Урицкий. - Вы не
знали? Сейчас Дальний Восток для нас - пост номер один, конечно
исключая Германию. Наш Старик, как всегда, на главном направлении...
Зорге только сейчас узнал об изменениях в руководстве Центром, о
том, что Старик - Ян Карлович Берзин, его наставник и добрый товарищ,
- вот уже несколько месяцев работал заместителем командующего Особой
Краснознаменной Дальневосточной армией, находился где-то рядом с
Рихардом, недалеко от Японии.
- Теперь Яна Карловича замещаю я. Очень рад, что вы, Рихард,
появились в Москве.
В словах Урицкого, в его интонации Зорге ощутил будто бы
извиняющиеся нотки. Может, только показалось, но это как-то сразу
расположило его к комкору. Конечно, Урицкий совсем не похож на
Старика, но манера Урицкого говорить, слушать, чуточку подавшись
вперед, чем-то напоминала Рихарду Берзина.
Новый начальник разведки был родственником того Урицкого, который
вместе с Лениным участвовал в Октябрьском перевороте и погиб от руки
террориста-эсера, возглавляя Петроградскую Чрезвычайную комиссию.
- Ну, как работается? - спросил Урицкий.
Рихард заговорил о связях, установленных в Токио, рассказал о
полковнике Отте и князе Урахе, о других работниках посольства и о
своих планах использовать эти связи в интересах дела.
- Так ведь это как раз то, что нам нужно! - воскликнул Урицкий. -
Стать доверенным человеком военного атташе - уже одно это сулит
отличные перспективы! Вам обязательно нужно давать что-то немцам, они
до конца должны увериться, что вы работаете на них.
- Я так и делаю - даю Отту второстепенную информацию или ту,
которая не имеет для нас значения...
Первая встреча в разведуправлении была короткая - Семен Петрович
торопился на заседание Военного совета. Условились продолжить разговор
вечером на квартире Урицкого.
- Это здесь, рядом, за Каменным мостом. Надеюсь, вы не забыли
Москву...
Вечером Рихард появился в квартире Семена Петровича.
- Ну, теперь рассказывайте подробнее... Будем говорить
по-немецки? Вам это легче.
- Нет, нет! - воскликнул Зорге. - Только по-русски. За последние
два года я не произнес, кажется, ни одного русского слова. Так можно
забыть язык.
Рихард начал с того, что его больше всего волновало, - с упорных
слухов о предстоящих переговорах немецкой военной делегации в японском
генеральном штабе. Урицкий записывал что-то для памяти, переспрашивал,
уточнял, интересовался деталями. Потом заговорили о положении в
Маньчжурии, и Рихард высказал свою точку зрения.
- Военные круги в Японии, - говорил он, - определенно усиливают
влияние на политику правительства. Я сообщал об этом раньше. Страна
идет к фашизму, конечно своеобразному, отличному от немецкого, но
такому же агрессивному и авантюристичному, для меня это ясно. Выход
Квантунской армии к нашим дальневосточным границам усилил эти
тенденции. В Северной Маньчжурии происходит большое военное
строительство.
- Да, мы это знаем и по другим источникам, - согласился Урицкий.
- Обстановка тревожная. Японцы ведут традиционную политику экспансии,
имея в виду наш Дальний Восток.
- Эту политику я называю политическим синтоизмом.
- Правильный термин... Сложностью обстановки и вызвано, в
частности, назначение Яна Карловича Берзина в Дальневосточную армию.
Но мы все еще мало знаем о планах наших вероятных противников. -
Урицкий задумался, потом спросил Зорге: - Скажите, Рихард, а не смогли
бы вы побывать в Маньчжурии? Конечно, если только это возможно.
- Попробую.
Зорге снова заговорил о своей группе "Рамзай". За это время ее
удалось скомплектовать. Слабым звеном остается только радиосвязь,
которая часто подводит. Зорге сказал Урицкому:
- Я очень вас прошу, Семен Петрович, пошлите ко мне радистом
Макса Клаузена, с ним я работал в Шанхае. Иначе могут быть перебои
связи с Центром.
- Какие у вас еще просьбы?
- Как будто никаких...
- В таком случае давайте условимся: заканчивайте дела в
управлении и на месяц поезжайте отдохнуть на юг. На больший срок, к
сожалению, нельзя. Согласны?.. Радиста попробуем разыскать до вашего
отъезда. Наш разговор будем считать предварительным - подробнее
доложите в отделе, а затем встретимся еще раз. На мой взгляд, вы
работали отлично, Рихард. Будем думать о перспективах, так сказать, о
направлении главного удара... А теперь пошли ужинать! Небось
стосковались по русской кухне?! Надеюсь, вас устроит селедка с
разварной картошкой!..
Комкор Урицкий, с которым Зорге познакомился ближе, относился к
поколению людей, сформировавшихся в революционные годы. Они были
однолетки - начальник военной разведки и руководитель группы "Рамзай",
действовавшей на Дальнем Востоке. Люди одного поколения, одной эпохи,
одних устремлений, идей и убежденности. Семен Урицкий детство провел в
Одессе, начинал жизнь с казенного училища, с работы на побегушках у
знакомого аптекаря. Жил в семье своего дяди Урицкого и в семнадцать
лет, не без его влияния, стал бол...
