Юрий Михайлович Корольков. Кио ку мицу!
страница №10
...говор,пели, когда их об этом просили, играли на самисенах. С их приходом
гостиная сделалась такой нарядной, будто сюда слетелись яркие
тропические бабочки.
После ужина, разминая затекшие ноги, перешли в курительную
комнату. Здесь была европейская обстановка, сидели в удобных креслах,
курили, пили кофе, лакеи разносили спиртное, им помогали гейши. Бранко
Вукелич, переходя от одной группы к другой, очутился рядом с Зорге.
- Идемте, я покажу свою квартиру, лабораторию, - сказал он,
тронув его за локоть. - Вы, кажется, тоже увлекаетесь фотографией...
Это мой кабинет, моя спальня. Здесь комната жены. Ее сегодня нет, она
уехала в Камакура показать сыну храмы...
Прошли в дальнюю часть дома. Бранко включил свет и провел Рихарда
в небольшую затемненную комнату, облицованную до половины деревянной
панелью. На столике стоял увеличитель, рядом ванночки, бачки для
проявления пленки; на стенах - шкафчики, полочки. Это была
фотолаборатория любителя, сделанная умело, удобно, и, может быть,
только излишне громоздкий запор на плотной двери нарушал легкость
стиля, в котором была задумана лаборатория.
- Здесь мы можем поговорить несколько минут, - сказал Бранко,
запирая за собой дверь. - Прежде всего, здравствуйте, наконец! - Он
протянул Зорге руку. Рука была плотная, крепкая. Зорге любил у людей
такие вот руки, с энергичным пожатием. Этот интеллигентный французский
корреспондент вызывал у Рихарда чувство дружеского расположения. -
Здесь я устроил фотолабораторию, - продолжал Бранко, - здесь же
разместил пока рацию. Радисты прибыли, но пробные сеансы не дают
надежной связи с "Висбаденом". Недостаточна мощность. Придется
дублировать через Шанхай.
Вукелич отодвинул столик, открыл в панели невидимую дверцу и
вытащил рацию - довольно громоздкое сооружение. Зорге присел, бегло
взглянул, открыл крышку и сказал:
- Радиостанцию надо менять. Не рекомендую держать ее здесь, это
опасно... Ну, а как с людьми? Джо прибыл?
Джо - это художник Иотоку Мияги, которого ждали из Лос-Анджелеса.
- Джо в Токио, но я с ним не связывался, ждали вас, - ответил
Вукелич.
- Тогда свяжитесь, я тоже должен с ним встретиться... И еще: в
редакции "Асахи" работает журналист Ходзуми Одзаки. Дайте ему знать,
что Александр Джонсон, его китайский знакомый, хотел бы с ним
поговорить. На связь пошлите надежного человека, и, конечно, только
японца. Сами останетесь в стороне... Ну, нам пора...
Их отсутствия никто не заметил. В курительной они появились из
разных дверей. Зорге держал в руке коньячную рюмку, прикидывался, что
много выпил, был разговорчив, смешлив и остроумен.
Вечер удался на славу.
Спустя несколько дней в одной из рекламных токийских газет
появилось небольшое объявление: коллекционер, любитель японской
старины, купит "укийоэ" - традиционные гравюры работы старых японских
мастеров. Вскоре Бранко Вукеличу позвонил издатель рекламной газеты:
один японский художник прочитал объявление и предлагает прекрасные
"укийоэ".
Через день они встретились в редакции "Джапаниз адвертайзер" -
журналист Вукелич и японский художник Иотоку Мияги.
Художник - невысокий японец с узким, нервным лицом - выложил
целую серию прекрасных "укийоэ". Они долго обсуждала достоинства
каждой гравюры, восхищались изяществом линий, выразительностью
рисунка, спорили о качестве бумаги - Мияги предпочитал японскую
"хоосе", она нежна, не имеет холодного глянца и напоминает
матово-мягким цветом только что выпавший снег. На такой бумаге пишут
дневники, завещания и делают оттиски старинных гравюр.
Вукелич отобрал несколько "укийоэ" и просил художника позвонить
ему в агентство - он подумает. Они незаметно обменялись половинками
бумажной иены - теперь все становилось на свои места, разорванная иена
подтверждала, что художник Мияги - это тот самый "Джо", которого ждали
в Токио.
Вскоре Вукелич представил его доктору Зорге.
Иотоку Мияги родился и вырос на юге - на острове Окинава, "среди
теплых дождей и мандаринов", как любил он сам говорить. Но кроме
теплых дождей там царило страшное угнетение, и нелегкая жизнь гнала
людей за океан. В семье Мияги ненавидели японскую военщину,
спекулянтов. В шестнадцать лет Иотоку уехал в Соединенные Штаты. Жил в
Сан-Франциско, Сан-Диего, потом в Лос-Анджелесе, учился в
художественных училищах, но, став художником, понял, что одним
искусством прожить невозможно. Он собрал все свои сбережения, продал,
что только мог, и сделался совладельцем маленького ресторанчика "Сова"
в отдаленном квартале Лос-Анджелеса. Здесь собирались активисты -
рабочие, профсоюзные функционеры, учителя, студенты, сюда приезжали
киноактеры Голливуда - публика интеллигентная и в большей части лево
настроенная. В Лос-Анджелесе было много немецких эмигрантов. Они давно
переселились из Европы, но десятками лет продолжали держаться на
чужбине вместе. Немцы также были завсегдатаями "Совы", и главным
образом для них художник создал дискуссионный кружок "Ин дер
Даммерунг" - "В сумерках". Именно в сумерках посетители заходили
обычно в "Сову". Среди немцев тоже были сильны прогрессивные
настроения. Годы были горячие, бурные, все жили здесь событиями,
происходившими в революционной России, и вполне естественно, что Мияги
стал разделять революционные взгляды. Жил он тогда у японки "тетушки
Катабаяси", которая зарабатывала себе на жизнь тем, что содержала
пансионат и кормила обедами жильцов. Она тоже придерживалась левых
взглядов, и в ее пансионате жило несколько членов кружка "Ин дер
Даммерунг".
Художнику Иотоку Мияги исполнилось ровно тридцать лет, когда он
снова вернулся в Японию, на этот раз в Токио. Через несколько лет сюда
приехала и "тетушка Катабаяси".
...В один из январских дней 1934 года, когда на улицах царило
новогоднее праздничное веселье, когда еще не были завершены
традиционные визиты и встречи друзей, в редакцию "Асахи Симбун" зашел
художник Мияги и спросил, где он может увидеть господина Ходзуми
Одзаки, обозревателя по Китаю. Услужливый клерк повел художника наверх
в громадный зал, занимавший целый этаж, больше похожий на гараж, чем
на редакцию, загроможденный десятками столов, шкафов, стульев. Сюда
доносился грохот наборных машин, в котором растворялся гул голосов
множества сотрудников, делавших очередной номер газеты.
Клерк провел Мияги сквозь лабиринт тесных проходов и остановился
перед столом широколицего японца в европейском костюме. Тот отложил в
сторону гранки, которые читал, и поднялся навстречу. Клерк ушел, и
Мияги после традиционного поклона сказал:
- Одзаки-сан, меня просили узнать - не пожелаете ли вы
встретиться с вашим американским знакомым мистером Джонсоном...
Одзаки настороженно вскинул глаза на художника, перевел взгляд на
сотрудников, которые сосредоточенно занимались каждый своим делом.
- Знаете что, идемте куда-нибудь пообедаем, - вместо ответа
сказал он. - Я очень голоден...
Они вышли на улицу и спустились в подвальчик рядом с отелем
"Империал". Когда официант принял заказ, Одзаки спросил:
- Так что вы хотите мне сказать о мистере Джонсоне? Он в Японии?
Мияги объяснил, что Джонсон в Токио и хотел бы восстановить
добрые отношения с Одзаки-сан.
- Давайте сделаем так, - предложил Одзаки, - передайте мистеру
Джонсону, что в ближайшее воскресенье я собираюсь поехать в Нара, это
недалеко - всего несколько часов поездом. Было бы хорошо встретиться
там, ну, предположим, часов в десять у изваяния Большого Будды перед
бронзовым лотосом. Если его это устроит, пусть приезжает, я буду там
при всех обстоятельствах...
Когда Вукелич - со слов художника - рассказал Зорге о
состоявшемся разговоре, Рихард воскликнул:
- Узнаю! Честное слово, узнаю Ходзуми! Если он станет нам
помогать, гарантирую, что мы с вами сделали уже половину дела.
Осторожность, точность и эрудиция! Уверяю вас, я не знаю другого
человека с такими глубокими знаниями дальневосточных проблем, особенно
Китая... Еду! Тем более что по дороге я смогу ненадолго остановиться в
Нагоя, там у меня тоже может быть интересная встреча.
В субботу ночным поездом Зорге выехал в Нара - древнюю японскую
столицу, в город парков и храмов, о которых Рихард так много слышал и
читал.
В Нара поезд пришел ночью, но Рихард успел выспаться в гостинице
и ранним утром был уже на ногах. Стояла ясная, теплая, совсем не
зимняя погода, и он вышел на улицу без пальто. Дорога к храму Большого
Будды тянулась вдоль парка, и торговцы сувенирами уже раскидывали
здесь свои палатки. Туристы, как паломники, тянулись в одном
направлении; людей сопровождали сотни ручных оленей, живущих при
храме. Священные животные бесцеремонно втискивались между прохожими,
подталкивали их безрогими лбами, требуя внимания, пищи. Продавцы
оленьего корма торговали коричневыми вафлями, и олени брали пищу из
рук, теплыми шершавыми губами подбирали сухие крошки с протянутых
ладоней.
Толпа людей, сопровождаемых оленями, становилась все гуще. Зорге
протиснулся к кассе, купил билет и прошел во внутренний двор старого
буддийского храма. Рихард замер перед раскрывшейся панорамой
тысячелетней пагоды, устремленной ввысь, такой воздушной и массивной
одновременно. В нем проснулся интерес ученого-ориенталиста. Он готов
был бесконечно долго созерцать это великолепное творение древних, но,
взглянув на часы, заторопился. Одзаки уже ждет его где-то здесь.
По упругому мелкому гравию Зорге прошел к подножью храма,
поднялся по широким ступеням и вошел внутрь. И снова его охватил
трепет ученого, открывшего для себя что-то новое, неожиданное и
прекрасное. Поразило его не столько величественное изображение Будды,
сколько его рука, живая, трепетная, человеческая рука, чуть
приподнятая, предостерегающая. Неизвестный скульптор вылепил и отлил
ее в бронзе так искусно, что видна была каждая линия на раскрытой
ладони, каждая складка на сгибах припухших, очень длинных - в рост
человека - пальцев...
Здесь все было невиданно громадно, и людям казалось, что они
смотрят на окружающие их предметы сквозь волшебную лупу. Такими, во
много крат увеличенными, были здесь и цветы, листья изящного лотоса,
тоже из бронзы и тоже будто живые, поднявшиеся из воды. Зорге даже не
расслышал сначала, что кто-то его окликнул.
- Мистер Джонсон? - повторили еще раз.
Рихард оглянулся. Перед ним, протягивая руку, стоял улыбающийся
Одзаки.
- Я доктор Зорге... Может быть, вы ошиблись? - Рихард выжидающе
посмотрел на Ходзуми Одзаки.
В глазах японца на секунду мелькнуло недоумение.
- Да, да, доктор Зорге, доктор Зорге, - повторил он. - Для меня
вы всегда будете тем, кто вы есть...
Зорге раздумывал - как встретит его Одзаки. Это была проверка,
может быть, вызов, предупреждение, и Одзаки, не колеблясь, все принял.
Он не опустил руки. Рихард горячо ответил на рукопожатие, говорившее
ему больше, чем любые слова.
- Я очень, очень рад, - сказал Одзаки. - Смотрите, какие
великолепные лотосы!..
Они заговорили о буддийском искусстве и, казалось, совсем забыли
о том, что привело их к статуе Будды, к бронзовым листьям лотоса.
Продолжая беседу, они вышли из храма, свернули влево, аллеей каменных
светильников вышли в парк, и только здесь Одзаки спросил:
- Вы хотели со мной поговорить, доктор Зорге?
- Да, мне нужна ваша помощь, - ответил Рихард. Он решил говорить
откровенно и прямо. - Я знал ваши убеждения, разделял их и надеюсь,
что они не изменились. Вы остались все тем же убежденным противником
войны, каким я вас знал?
- Конечно!.. Больше того, я поверил в существование меморандума
Танака. Помните наш спор в Шанхае?
Ходзуми высказал тогда сомнение в достоверности меморандума. Уж
слишком циничны и откровенны были высказывания генерала! Сомнение
вызывала и таинственная, как в детективном романе, история похищения
документа.
- Мне запомнилась фраза из меморандума, - сказал Зорге. -
"Продвижение нашей страны в ближайшем будущем в район Северной
Маньчжурии приведет к неминуемому конфликту с красной Россией".
Помните? Я думаю, что эта опасность сейчас возросла еще больше. На
международную арену вышла фашистская Германия. Она ищет союза с
милитаристской Японией. Такой союз не принесет ничего хорошего. Я
посвятил свою жизнь борьбе с войной, я сам испытал ее и не хочу, чтобы
она вспыхнула снова. Прежде всего надо предотвратить войну между
Японией и Советским Союзом. Помогите мне в этом, Одзаки-сан! Если
война разгорится, она станет трагедией и для России и для Японии! Я
говорю с вами открыто и жду от вас такого же ответа - да или нет? Я не
буду огорчен, вернее, - поправился Рихард, - не стану вас убеждать,
если вы ответите мне отказом.
Они вышли к оврагу с насыпным мостом, перешли на другую сторону.
Зеленые гиганты криптомерии уходили высоко в небо, и воздух под ними
тоже казался зеленым. Одзаки шел, глубоко задумавшись. Зорге не мешал
ему. Потом Одзаки сказал:
- Вы знаете, о чем я думал? Вот мы встретились с вами и говорили
об искусстве, о храмах, о нашей поэзии... Я предпочел бы всегда
говорить только на эти темы. Но мы заговорили о войне, которая если
возникнет, то уничтожит искусство, древние храмы, и не будут нужны
стихи, потому что в ожесточенные души не проникает поэзия. А я люблю
все это, не могу без этого жить - и, значит, прежде всего должен
бороться против войны. Я считаю себя патриотом моей Японии и поэтому
говорю вам - согласен! Да, я готов помогать вам.
Они еще долго гуляли в парке, говорили о разном, но главное было
сказано. Эти два человека навсегда связывали свои судьбы.
Зорге уехал из Нара ближайшим поездом, а Ходзуми Одзаки
отправился осматривать другие храмы. Они условились о новой встрече в
Токио. На первое время связь будут поддерживать через Мияги.
Спустя два часа, еще засветло, Рихард приехал в Нагоя,
остановился в гостинице, которую назвал ему подполковник Отт, и тут же
принялся разыскивать своего знакомого по телефону. Отт предупредил
его, что обычно живет в японском полку, в казарме, но, когда приезжает
жена, переселяется в гостиницу. Жить постоянно в гостинице накладно,
он не располагает такими средствами. Вероятно, супруги жили довольно
скромно.
С Эйгеном Оттом Зорге случайно познакомился в посольстве
несколько недель назад. Эйген Отт подъехал в машине, когда Зорге
выходил из посольства. Рядом с ним сидела его жена - фрау Хельма Отт,
высокая элегантно одетая женщина с тонкими, ярко накрашенными губами.
Моложавое лицо ее контрастировало с пышными седыми волосами. Это лицо
было удивительно знакомо Рихарду, но он никак не мог вспомнить, где
мог его видеть. Потом осенило - так ведь это та самая Хельма, с
которой он встречался в Германии. Она даже бывала у него дома, во
Франкфурте, одно время дружила с Христиной...
- Вот так встреча! - воскликнула Хельма, выходя из машины. Она
протянула руку в тонкой перчатке, сквозь которую просвечивала очень
белая кожа. - Какими судьбами, Ики?.. Познакомьтесь, это мой муж.
Отт церемонно представился. На нем была форма германского
штабного артиллерийского офицера, витые погоны и Железный крест на
груди.
Подполковник Отт сказал, что в Японии они уже несколько месяцев,
он приехал сюда военным наблюдателем, живет в Нагоя при японском
артиллерийском полку. Скука страшная! Жена с детьми в Токио, сам он
бывает здесь наездами, но скоро надеется осесть тут более прочно -
надоело жить одному.
Так они познакомились. И тогда же условились встретиться в Нагоя,
как только для этого представится возможность.
Теперь такой случай представился.
Зорге позвонил в номер к Отту, но никто не ответил, и он позвонил
портье. Тот сказал, что ключа на месте нет, - вероятно, господин
подполковник где-то в гостинице, может быть в ресторане. Рихард сошел
вниз и увидел в ресторане за табльдотом Эйгена Отта с женой и детьми.
Подполковник поднялся, приветствуя Зорге и приглашая к столу. Отты
только что начали обедать, и Зорге присоединился к ним. За обедом
Рихард шутил с детьми, показывал им смешные фокусы, и малыши были в
восторге от "онкеля Рихарда". После этого обеда в Нагоя дети Отта
называли доктора Зорге не иначе, как "наш дядя Рихард".
После обеда фрау Хельма сразу же поднялась из-за стола и,
извинившись, ушла с детьми наверх. Мужчины остались одни.
Отт рассказал, что работает над военно-политическим обзором для
генерала фон Бока из генерального штаба, но испытывает затруднения в
подготовке внешнеполитического раздела. Не может ли доктор Зорге
порекомендовать ему надежного, осведомленного в этих делах человека.
Перед Зорге сидел человек с грубым, будто наспех вырубленным из
камня лицом - типичный представитель прусской военной касты, думающий
медленно, но обстоятельно, обладающий железной хваткой, умеющий
добиваться цели.
Выходец из семьи высших государственных чиновников, Эйген Отт
избрал себе военную карьеру, но одно время был преподавателем танцев
при Вюртембергском дворце. В мировую войну служил в артиллерии, был
начальником полкового штаба, в "черном рейхсвере" работал под началом
патриарха германской разведки полковника Николаи в Институте истории
повой Германии. Эта существенная деталь, как рентгеном, просветила
фигуру Отта. Зорге отлично знал, что такое "Институт истории". Под
ширмой "научных учреждений" в послевоенной Германии работали военные
штабы, органы разведки, мобилизационные управления. Связанный с
высшими кругами немецкого генералитета, Отт был на разведывательной
работе в Китае, - значит, и здесь, в Японии, он занимается тем же.
Перед Зорге сидел опытный немецкий разведчик, который, судя по всему,
нуждался в серьезной помощи.
- Я думаю, - сказал Зорге, - политику современной Японии можно
попять только в свете прошлого... Я поясню свою мысль: император
Мейдзи с полвека назад, может быть, немного раньше сказал, что раса
Ямато сможет начать завоевывать мир лишь после того, как осуществит
три фазы его императорского плана. Это захват Тайваня, во-первых,
Кореи, во-вторых, и, наконец, Маньчжурии, а затем и всего Китая -
в-третьих. Тайвань уже захвачен, Корея тоже. Сейчас осуществляется
третья фаза - Маньчжурия оккупирована, очередь за Китаем... Все это я
назвал бы политическим синтоизмом - культом идей предков в политике.
Японцы не только поклоняются предкам, своему императору, но и старым
идеям, они осуществляют традиционную политику главенства в мире, и,
будем говорить прямо, Европу они считают полуостровом Азиатского
материка. Это не только самурайская география.
Эйген Отт внимательно слушал доктора Зорге. Да, это как раз то,
чего ему недостает в предстоящем отчете, - дальновидные суждения,
раскрывающие широкий кругозор автора. Военный наблюдатель отчетливо
представлял себе, что от содержания отчета, который он должен
представить в Берлин, будет зависеть его дальнейшая карьера.
Отправляясь в Японию, Отт имел тайное, совершенно конкретное задание:
установить сотрудничество двух разведок - императорской Японии и
нацистской Германии. Ему многое удалось сделать, но это еще не все.
Нужны ясные выводы, отчетливые перспективы. Было бы полезно привлечь к
работе такого человека, как Зорге.
Тем временем доктор Зорге продолжал развивать свою мысль. Он,
казалось, увлекся, говорил громко, темпераментно.
- Теперь еще один тезис: Япония нуждается в военном союзнике для
осуществления своей политики на континенте. Это ясно. Кого она может
привлечь? Советскую Россию? Нет! Америку, Англию? Тоже кет! Кого же?
Только Германию! Немецкий национал-социализм и японский политический
синтоизм, если можно так выразиться, имеют общие идейные корни.
Вспомните "лебенсраум" и "дранг нах остен", разве у военных кругов
Японии нет тех же устремлений? Отсюда я делаю вывод - Германии фюрера
тоже нужны союзники. Таким союзником может быть сегодняшняя Япония.
Вот наша перспектива, основа нашей политики на Дальнем Востоке.
...Я высказываю свою точку зрения, - сказал в заключение Зорге, -
может быть, она и не верна. Я подумаю, кто бы мог вам помочь. Дайте
мне для этого несколько дней.
- Я не осмеливаюсь просить вас, - возразил Отт, - но, может быть,
вы сами согласитесь мне помочь?
Зорге этого ждал. Теперь главное - не дать преждевременного
согласия. Он рассмеялся;
- Господин Отт, но я же почти невежда в этих вопросах! Какой от
меня толк? Я сам хотел обратиться к вам за консультацией. Я найду вам
более сведущего человека. Обещаю!
- Нет, нет, я вас очень прошу. Конечно, если можете найти время.
- Ну, мы еще поговорим об этом...
Своими рассуждениями Рихард не открывал Америку, он просто хорошо
знал настроение в Берлине, изучил психологию нацистских дипломатов,
которые жаждут получить подтверждение собственным концепциям. И если
наблюдатель угадывает мнение начальства, считается, что он хорошо
разбирается в обстановке, отличается острым умом... На самом-то деле
подобная оценка лишь дань тщеславию чиновников с Вильгельмштрассе, где
помещается германское министерство иностранных дел... Почему бы не
подсказать такую идею Эйгену Отту. Он может пригодиться, тем более что
у Рихарда есть одно конкретное дело. В Нагоя под видом какого-то
фарфорового заводика работает большое военное предприятие. Похоже, оно
изготовляет морские мины. Это надо проверить, но кто может знать о
таких вещах лучше артиллерийского офицера-разведчика, живущего в
Нагоя?!
Отт предложил подняться наверх, у него есть настоящий кюммель.
Еще из Германии. В Японии такого не найти...
Когда они вошли в комнату, фрау Хельма вязала в кресле. Большой
клубок шерсти лежал рядом. Спицы быстро мелькали в ее руках. Она
задумчиво поглядела на Рихарда.
С тех пор, когда они встречались, прошло лет пятнадцать. Хельма
была тогда женой архитектора Мея, баварского коммуниста. Потом они
разошлись. Мей уехал в Россию, а Хельма вышла замуж за молодого
рейхсверовского офицера. Оказывается, это был Отт! Как тесен мир! В те
годы Хельма разделяла левые убеждения. Что думает она сейчас?
Когда Отт вышел, чтобы раскупорить бутылку кюммеля, Хельма
оторвалась от вязания и сказала:
- Я очень довольна, что мы встретились... Помните, вы жили во
Франкфурте у вокзала и у вас была старинная мебель и много картин...
- У вас хорошая память, фрау Хельма....
- Но я не хотела бы, чтобы во все это были посвящены другие...
- Несомненно! - Рихард понял смысл произнесенной фразы. - Прошлое
принадлежит только тем, кто его пережил...
Вошел Отт с бутылкой кюммеля, поставил на стол. Фрау Хельма
продолжала вязать.
НА ЗЕМЛЕ ПРЕДКОВ
Генри Пу-и вступил во второй год безмятежного и благополучного
царствования на земле своих предков. Теперь на государственных
бумагах, скрепленных личной подписью и печатью императора, ставили
дату: "Год 2-й эры Кан Дэ". Казалось бы, никакие события, волновавшие
мир, не омрачали настроения Великого управителя, они просто не
достигали стен синьцзинского дворца - старого двухэтажного здания с
анфиладой комнат, открытой галереей наверху, тянущейся, как лоджия,
вдоль всего фасада, с круглой парадной лестницей, ведущей внутрь
императорского жилища.
Всезнающий советник императора генерал Таракасуки, он же
начальник полевой жандармерии Квантунской армии и епископ синтоистской
веры, ревностно следил за тем, чтобы император не утруждал себя
государственными делами. Время Пу-и проходило в приемах, церемониях,
торжественных молебствиях, на которых непременно присутствовал
Таракасуки. Он каждый день появлялся во дворце в ритуальном облачении
епископа, с молитвенной дощечкой в руке либо в военно-полевой форме с
поперечными погонами японского генерала, а то и просто в будничном
коричневом кимоно. Таракасуки был связующим звеном между дворцом и
четвертым отделом штаба Квантунской армии, где вершились судьбы нового
государства.
Генерал часто беседовал с императором, напутствуя его и поучая.
На таких собеседованиях иногда присутствовала супруга императора Суань
Тэ, маленькая и своенравная молодая женщина, ей исполнилось всего
двадцать три года, когда она, волей судеб, стала императрицей.
Начальник особой миссии Итагаки не раз говаривал Таракасуки, что надо
внимательнее присматриваться к Суань Тэ, - в Китае издревле существует
традиция: жены властителей вмешиваются в политику, подчиняют мужей
своему нраву. Своенравность умной и волевой Суань Тэ вызывала
озабоченность в штабе Квантунской армии.
- Ваше высочество, - поучал Таракасуки, - перед вами пример
тысячелетней истории народа Ямато. Сын неба в Японии окружен
божественными почестями, но за него всегда управляли государством
мудрые военачальники - сегуны. Лицезреть микадо могли только ближайшие
родственники и прислуживающие ему лица. Ваш удел - почести и
поклонение народа...
Пу-и согласно кивал головой, но ему хотелось бы, чтобы среди
приближенных остался его воспитатель англичанин Джонстон, он его
первый учитель. Пу-и желает изучать английский язык...
Таракасуки снова возвращается к истории:
- Нет, нет... Чтобы не осквернять землю богов, чужестранцев,
много веков не допускали в Японию. Зачем это делать в Маньчжоу-го?!..
Советник императора запретил передавать Пу-и даже учебники
английского языка, которые англичанин Джонстон посылал во дворец... В
окружении императора оставалось все меньше людей, приехавших с ним из
Тяньцзиня, - они один за другим либо неожиданно умирали, либо навсегда
исчезали из синьцзинского дворца. И охрану дворца, сплошь состоявшую
вначале из маньчжурских и китайских солдат, заменили японскими
военнослужащими. Но император, уверовавший в свою божественную миссию,
как-то этого не замечал. Однако от Суань Тэ ничего не ускользало.
- Господин Таракасуки, - говорила она, - но сегуны перестали
управлять государством в вашей стране. Сын неба Мицухито объявил, что
он намерен делать это сам. Ведь поэтому и произошла революция Мейдзи.
Суань Тэ хорошо знала историю. Наедине с мужем она говорила еще
откровеннее.
- Айсин, - шептала она, называя его по имени, которое Пу-и носил
в детстве еще до того, как его возвели на китайский престол, - Айсин,
во времена сегунов у микадо всегда были дети. Их устраняли, как только
они становились совершеннолетними, и уничтожали, как пчелы уничтожают
трутней, исполнивших свое предназначение. ...Тебе, Айсин, воздают
почести, но у тебя нет власти. Ты должен вернуть себе власть предков,
Айсин.
Безвольный император соглашался с Суань Тэ, он любил эту женщину
с маленькой девичьей грудью и нежным прохладным телом, ее агатовые
глаза, глядящие на него из-под густых ресниц... Но что он мог
изменить? Без помощи японцев ему никогда бы не вернули трон предков...
Генерал Таракасуки упорно осуществлял во дворце план,
разработанный в четвертом отделе штаба Квантунской армии, - император
должен представлять, но не управлять. До последнего момента император
Пу-и даже не знал, что в его государство приехала международная
комиссия лорда Литтона, созданная в Лиге наций по жалобе китайского
правительства на японскую агрессию в Маньчжурии. Комиссию Литтона не
допустили в район военных действий, которые все еще продолжались в
Маньчжоу-го. С ней разговаривали только японские представители. Лорд
Литтон выразил желание посетить императора, ему это обещали, но
предупредили, что все встречи с Пу-и происходят в присутствии его
советника генерала Таракасуки, - таков порядок во дворце императора.
Отвечать на вопросы лорда Литтона или членов его комиссии будет
генерал Таракасуки. Вопросы, которые Литтоп намерен задать Великому
управителю, следует представить заранее и других вопросов во время
аудиенции не задавать. Да и вообще нельзя говорить с божественным
императором, как с простым смертным. Его можно только лицезреть. Так
повелевает обычай, придворный этикет, установленный в Маньчжоу-го...
Под конец возникла еще одна препона: оказалось, что, по
существующему ритуалу, на аудиенцию к императору надлежит являться
только в определенной одежде. Разве лорд Литтон не слышал об этом?!
Смокингов у членов комиссии не было. Аудиенция у императора так и не
состоялась...
И все же лорд Литтон направил в Лигу наций пространный доклад о
событиях в Маньчжурии. Доклад перенесли на обсуждение ассамблеи и
представлять интересы нового независимого государства поручили
вице-президенту Маньчжурской железнодорожной компании господину
Мацуока, коротенькому, пожилому человечку, с усиками, в непомерно
высоком, как дымогарная труба, цилиндре.
По вероисповеданию Мацуока был христианином, и это обстоятельство
играло немаловажную роль в сложном и деликатном деле, которое ему
поручили в Токио.
В Женеву на ассамблею Лиги наций Мацуока отправился в
сопровождении обширной делегации. Там он занял всю гостиницу
"Метрополь", закупил роскошные легковые машины, устраивал бесчисленные
приемы, сорил деньгами и вечерами появлялся среди гостей в кимоно,
подчеркивая свою национальную принадлежность.
На заседаниях ассамблеи Мацуока выражал искреннее негодование по
поводу напраслины, возводимой китайцами на его правительство. Он
сказал при гробовом молчании зала:
- Я исповедую христианскую религию, верю в бога... Две тысячи лет
назад назаретяне распяли нашего Христа, теперь хотят распять Японию...
Но мы не совершили ничего предосудительного. Япония - непорочный
агнец. Китай - волк! Но пусть ассамблея знает, что Япония далеко не
робкий ягненок!..
Тем не менее ассамблея Лиги наций осудила японскую агрессию -
оккупация Маньчжурии затрагивала интересы капиталистических стран,
представленных в Лиге наций.
- В таком случае, - заявил Мацуока, - Япония выходит из Лиги
наций! - После этого он покинул Женеву...
На вокзале, нарушая дипломатическую вежливость, никто не провожал
японскую делегацию.
Первая дипломатическая миссия Мацуока закончилась неудачно, но,
вопреки этому, с той поры как он побывал в Женеве, коротенький человек
в высоком цилиндре пошел в гору. Мацуока стал президентом
Южно-Маньчжурской железнодорожной компании, объединявшей всю
промышленность, все разработки полезных ископаемых в оккупированной
Маньчжурии.
А сотрудники штаба Квантунской армии в Синьцзине все больше
тревожили настроения императрицы Суань Тэ. Генерал Итагаки как-то
сказал Таракасуки:
- К императрице Суань Тэ относитесь внимательнее,
Таракасуки-сан!.. Командующий будет огорчен, если с ней что-нибудь
случится. Не доверяйте китайским врачам, если она заболеет. В Жэхэ у
монголов есть отличные тибетские средства...
Таракасуки хорошо понял, чего от него ждет Итагаки...
Весной второго года эры Кан Дэ императрица неожиданно заболела.
Поначалу ее болезнь не вызывала тревоги. Сухонький китаец - придворный
лекарь - осмотрел больную и определил, что недомогание вызвано легкой
простудой, через день-два все пройдет. Он прописал отвар целебных
трав, настой корня женьшеня для повышения общего тонуса и еще пиявки -
по две пиявки на виски и шею. Пиявки должны отсосать дурную кровь,
которая в это время года скапливается в человеческом организме. Доктор
сам поставил императрице пиявки. Суань Тэ лежала в своих покоях,
обложенная подушками, на высоком ложе под балдахином. Доктор осторожно
извлек из банки с прозрачной водой худую, голодную пиявку, посадил ее
в полую тростинку так, что из нее торчала только крошечная головка, и,
как карандашом, принялся медленно водить тростинкой по коже, чтобы
пиявка сама выбрала место, где присосаться... Пиявки напухли,
отвалились, и доктор, закончив процедуру, кланяясь, попятился к двери.
Но Таракасуки убедил Пу-и вызвать на всякий случай еще и
японского доктора. К счастью, говорил он, из Японии в Квантунскую
армию недавно прибыл знаменитый врач, и ему нелишне показать
императрицу.
Полнолицый, с одутловатыми щеками японец в кимоно, испещренном на
спине и рукавах белыми иероглифами, прибыл во дворец к вечеру. Его
провели к Таракасуки в северную часть дворца, где советник занимал
несколько комнат. Они долго совещались вдвоем, перед тем как японский
врач направился в покои императрицы. В комнате, наполненной
благовонными курениями, было душно, и японец распорядился распахнуть
окна. Он долго осматривал больную, потом дал ей лекарство, после
которого императрица должна была хорошо заснуть. Императрица Суань Тэ
почувствовала себя значительно лучше, вскоре она задремала, и сон ее
был спокойным, дыхание ровным, на щеках появился легкий румянец.
Глубокой ночью в состоянии больной наступило резкое ухудшение.
Суань Тэ металась в бреду, лицо ее побледнело, покрылось потом, она
задыхалась. К императрице снова пригласили врачей. В ту ночь генерал
Таракасуки не покидал императорского дворца. Он сидел в своих
апартаментах и через каждые полчаса посылал узнать о состоянии
императрицы. Под утро, не приходя в себя, Суань Тэ умерла. Таракасуки,
облаченный в одеяние синтоистского епископа, немедленно покинул
дворец...
Императрицу хоронили торжественно. Генри Пу-и, потрясенный
свалившимся на него горем, едва стоял на ногах. После смерти жены он
много дней не выходил из своих покоев.
А через месяц к нему пришел генерал Таракасуки с печальным лицом,
в траурном епископском облачении. Пу-и, осунувшийся и постаревший,
стоял на коленях перед домашним алтарем, над которым тонкими,
расплывающимися нитями поднимались зеленоватые дымки молитвенных
курений. Таракасуки тоже встал перед алтарем, помолился, закрыв глаза,
перешел к столу и сел на циновку... Они долго молчали. Потом
Таракасуки медленно заговорил.
- Великий управитель, - торжественно и печально начал он, -
судьбы человеческие в руках богов... Не станем печалью своей огорчать
души предков...
Таракасуки говорил долго, как проповедник.
- Живым надо думать о живущих, - продолжал он. - Богиня солнца
прекрасная Омиками Аматэрасу, рожденная из глаза великого Изанги,
завещала нам это... Род божественных императоров должен быть вечен.
Подумайте, ваше величество, о продолжении вашего рода. Посмотрите
неомраченными очами на фотографии, которые я вам принес...
Таракасуки извлек из сафьяновой папки десяток фотографий молодых
девушек и протянул их Великому повелителю. Девушки на снимках были на
разные вкусы - улыбающиеся и серьезные, робкие и задорные, но каждая
по-своему красива. Все в дорогих нарядах, с одинаковыми прическами.
- Эта из древнего японского рода Фудзивара, прекрасная Юмико, -
пояснял Таракасуки. - По-японски это означает - нежно красивая... А
это Аико, что значит "любовь", тоже из рода прославленных сегунов
Минамото... Это из семьи самураев, смотрите, как она хороша...
Император Пу-и без интереса, только из вежливости смотрел на
фотографии. Он был подростком, когда ему представилась возможность
поехать на Тайвань в маленькое путешествие. Они остановились в
Келлунге, в северной части острова, в маленьком городке, окружавшем
глубокую бухту. У него был Ши, приятель, сын того самого дворецкого,
который теперь стал премьером. Годами Ши был несколько старше Пу-и.
Вдвоем они тайно сбежали в город, в ойран - район публичных домов.
Свободные и независимые, они бродили по узеньким улочкам, прошли мимо
полицейской будки с раздвинутыми фусума - легкими, заклеенными бумагой
стенными перегородками. Полицейский, как диспетчер, сидел за столом,
уставленным телефонами. Он наблюдал за порядком в кварталах публичных
домов, и над ним висел большой круглый красный фонарь... Они вошли в
один из домов, сняли обувь, их встретила пожилая, хорошо одетая и
заискивающая хозяйка, подвела к стене, на которой висели портреты
девушек с красивыми и напряженными лицами. "Эта занята... Эта
свободна. Эта скоро освободится", - говорила хозяйка. Тогда Пу-и
первый раз познал женщину, он еще не встретил тогда Суань Тэ. Сейчас
епископ, начальник военной полиции, как старая хозяйка в ойране,
предлагает ему на выбор, у него они все свободны...
- Нет, нет! - воскликнул вдруг император. - Я никого не хочу в
жены, я никогда не забуду Суань Тэ...
Таракасуки собрал фотографии.
- Ну, не будем торопиться, - сдержанно и примирительно говорил
он, - но вам нужно подумать, ваше величество... А теперь я хотел бы
сообщить вашему величеству одну новость, которая рассеет и отвлечет
вас от печальных мыслей.
Накануне командующий Квантунской армией генерал Хондзио вызвал к
себе Таракасуки.
- Тайный совет, - сказал ему Хондзио, - согласился с предложением
армии - объявить синтоизм государственной религией в Маньчжоу-го.
Согласно решению правительства, богиня Омиками Аматэрасу отныне будет
также и маньчжурской богиней. Это поможет нам обеспечить контроль над
душами живых и мертвых... Народ должен поклоняться японскому
императору. Вам поручается осуществить решение Тайного совета.
Сделайте так, чтобы Пу-и сам выразил желание поехать в Японию и
привезти оттуда статую богини. Для нее следует построить храм.
Сродства получите из опиумного управления...
Торговля опиумом, его производство, все опиекурильни находились в
ведении штаба и покрывали значительную часть текущих расходов
Квантунской армии.
Теперь Таракасуки переходил к приказанию, полученному от Хондзио.
- Богиня Омиками Аматэрасу оставила потомкам, три сокровища, -
говорил он, заглядывая в лицо Пу-и, - меч, зеркало и ожерелье.
Бесценные сокровища хранятся в храме Камакура. Их благодать
распространяется и на подданных вашего государства, ваше величество.
Религия синто, я бы сказал, как пористый камень, впитывает живительную
влагу других религий - буддизма, ламаитов, христианства, ислама...
Исполните предначертание богов, станьте во главе религии, и вам будут
поклоняться, как богу, как сыну неба. Поезжайте, ваше величество, к
вашему старшему божественному брату Хирохито...
Через несколько дней Пу-и торжественно проводили в Инкоу, где он
в сопровождении свиты поднялся на борт японского линкора "Хией-мару" и
отбыл в страну Ямато за тремя сокровищами богини Аматэрасу. Советник
императора генерал Таракасуки находился рядом, облаченный в одеяние
епископа синтоистов, что куда больше соответствовало исполнению его
религиозной миссии, нежели полицейская форма.
Что касается императора, то он не расставался с парадным
мундиром, украшенным сияющими золочеными эполетами, муаровой лентой и
орденами. Только огромные роговые очки, заслонявшие глаза и щеки
императора, несколько нарушали военную импозантность его величества.
Всю дорогу император сочинял стихи, соответствующие его необычайному
путешествию, и охотно показывал их епископу Таракасуки. Советник
одобрительно относился к занятию императора. Он был совершенно уверен
и старался убедить в этом Пу-и, что поэтические словоизлияния являются
обязательной прерогативой высоких сановных особ. Каждый, отмеченный
печатью власти, должен писать стихи. Расплывчатое, школярское их
содержание, несовершенство формы не имели существенного значения.
Найдутся комментаторы, которые сумеют раскрыть глубокий смысл
императорских творений, включить их в анналы национальной поэзии.
"Совершение далекого путешествия через океан, спокойствие
которого можно сравнить только с поверхностью зеркала, приведет наши
страны к вечному сотрудничеству в восточном мире..."
"Чудесно путешествие в десять тысяч ли навстречу летящим волнам!
Небо и воды слились в бирюзе. Поездка раскрывает не только красоту
морей и материков, но и союз наших стран, сияющий, как луна и
солнце..."
Конечно, император Пу-и кривил душой в этих восторженных
излияниях. Он хитрил и лукавил, но... если японцам это нравится...
Если они довольны... Пу-и хитрил, пресмыкался и утверждался в своей
гениальности. На время путешествия в страну Ямато в императорскую
свиту ввели бойкого на перо поэта и литератора Хаясидо Кандиро.
Впоследствии он написал восторженную книгу "Приятное путешествие в
обществе императора Маньчжоу-го", которую, впрочем, никто не читал...
Советник Великого повелителя Таракасуки предусмотрел все, вплоть
до издания стихов и мемориальной книги.
Путешествие прошло успешно. На токийском вокзале - неслыханная
честь! - маньчжурскую делегацию встречал благословенный Тенно - сын
неба - император Японии. Оркестр исполнил национальные гимны двух
стран - гимн Маньчжоу-го, возникший совсем недавно, и гимн народа
Ямато, существовавший, если применить европейское летосчисление, со
времен расцвета Римской империи.
Хирохито сказал Пу-и, когда они выходили на привокзальную
площадь:
- Из глубины веков вас приветствуют предки музыкой гимна...
Щеки маньчжурского императора розовели от удовольствия, когда он
в форме командующего маньчжурскими войсками проходил вдоль почетного
караула, рядом с императором великой Японии. Но он совсем упустил из
вида, что маньчжурских-то войск не было - только Квантунская армия...
Миновав старые крепостные валы, рвы, залитые водой и поросшие
распустившимися цветами лотоса, коляска, в которой восседали два
императора, въехала во дворец.
Из трех сокровищ Хирохито передал Пу-и только два, конечно в
копии: священный меч - знак решимости верховной власти - и священное
зеркало - эмблему богини солнца. Нефритовое ожерелье - символ
благожелания - оставили в Токио, - должна же существовать дистанция
между старшим и младшим духовными братьями!..
Статую богини Аматэрасу и два сокровища привезли в Синьцзин и
начали строить храм Основания нации - главный храм синтоистов в
Маньчжурии, верховным служителем которого сделался Пу-и. Отныне
синтоизм стал государственной религией Маньчжоу-го и весь народ обязан
был поклоняться японскому императору. В казармах и школах строили
алтари.
Таракасуки пришел во дворец, раскрыл сафьяновую папку и положил
перед Великим повелителем закон, касающийся религии синто.
- Это надо подписать, - сказал он.
Закон объявлял синто государственной религией в Маньчжоу-го и
предостерегал подданных, что каждый, кто проявит непочтительность к ее
обрядам и существу веры, будет караться годом тюремного заключения.
Император подписал указ. Он подписывал все, что приносил
Таракасуки. Премьер-министр скрепил закон личной печатью Пу-и.
Солдат чжансюэляновской армии Чан Фэн-лин - песчинка среди
тридцатимиллионного народа, живущего под началом Великого повелителя,
- тоже стал подданным маньчжурского императора. После той страшной
сентябрьской ночи, когда солдаты бежали в панике из Северных казарм
под Мукденом, Чан долго скитался по дорогам, отходил на север и
наконец, отстав от группы солдат, решил окончательно покинуть армию.
Он знал, что теперь-то никто не накажет его за дезертирство - просто
некому. Зиму он прожил у японского колониста, рубил лес, возил тяжелые
бревна к железной дороге, а весной приехал в Ляодун, известный
деревообделочными мастерскими, где делали гробы и мебель, но больше
гробы, славившиеся по всему Северному Китаю. Жилось, конечно, трудно,
куда хуже, чем в армии, однако на миску риса он мог заработать.
Правда, рис был не тот, что раньше, - лучшие его сорта подданным
Маньчжоу-го есть запрещалось. Для коренного населения отпускали что
похуже, но и это можно бы пережить - рис есть рис, любой его сорт
утолит голод. Хуже стало, когда в городке объявили о мобилизации всех
мужчин от восемнадцати до сорока пяти лет на какие-то строительные
работы. Скрыться от мобилизации не удалось, ловили всех поголовно и
загоняли в большие амбары, стоявшие рядом со станцией.
Сначала строили автомобильную дорогу на север, работали под
горячим солнцем, в жару, а кормили одной чумизой, и каждую партию
охраняли, как арестованных, японские солдаты.
Строительством дороги руководил военный инженер - маленький,
шустрый, постоянно озабоченный капитан японской армии в мешковатой
форме желто-зеленого цвета, Он не расставался с непомерно большим для
его роста планшетом. В планшете лежала крупномасштабная карта, а по
ней жирной чертой легла линия будущего шоссе. В верхнем углу дорожной
карты, рядом с условными обозначениями, стояли иероглифы "Кондо" -
императорский путь.
Впереди партии шли саперы с теодолитами и, определяя направление
дороги, ставили высокие бамбуковые шесты с белыми флажками и красными
выцветшими кругами посередине - национальный символ страны Ямато.
Дорогу вели напрямик, сообразуясь только с картой, не обращая
внимания на крестьянские поля, поросшие гаоляном, бахчи и огороды, где
уже созревал урожай. Саперы молчаливо ломали одинокие фанзы,
оказавшиеся на пути строителей дороги. Крестьяне безропотно и
торопливо уносили свой скарб подальше от императорского пути...
Гаолян уже выбросил шелковистые рыжие метелки, он поднимался
стеной вдоль новой дороги и напоминал Чану густые бамбуковые заросли в
Шаньси рядом с его деревней... И еще вдоль дороги стояли янгуйдзы -
заморские дьяволы - солдаты с короткими винтовками. Их фигуры
сливались с цветом зреющего гаоляна. Рабочих охраняли строго, зорко,
но Чан все же подумывал - а что, если сбежать из этого проклятого
пекла?.. В зарослях гаоляна нетрудно скрыться. Но Чана опередили -
несколько мобилизованных попытались так поступить. Солдаты охраны их
заметили, начали погоню, открыли стрельбу. Всем рабочим приказали лечь
ничком на дорогу.
Четверых беглецов принесли застреленными и бросили на землю. Они
лежали здесь до вечера, и по их лицам ползали мухи. Говорили, что
двоим все же удалось бежать, но, может быть, их тоже убили и не нашли
в зарослях гаоляна.
После этого случая Чан уже не захотел бежать...
Ближе к осени поля обнажились, крестьяне свезли урожай, все
кругом стало непривычно голым, на месте гаоляновых зарослей торчала
лишь колючая щетина жнива. Вместе с убранным гаоляном исчезла и
надежда бежать на волю. А вскоре в партии подневольных строителей
отобрали наиболее сильных и куда-то увезли ночью в грузовых машинах,
плотно затянутых брезентом. Чан был среди них.
Под утро колонна военных машин остановилась среди поля. Всех
загнали на площадку, обнесенную несколькими рядами проволочных
заграждений.
Сначала строили фанзы - длинные бараки с нарами вдоль стен,
вкапывали столбы и натягивали колючую проволоку. Ряды столбов уходили
далеко к горизонту, исчезали в низине, за которой суетились другие
рабочие. Все это пространство, огороженное столбами и проволокой,
японцы называли запретной зоной, и выходить за ее пределы запрещалось
под страхом смерти.
Чан подумал: люди здесь точно шелковичные черви - сами опутывают
себя паутиной, только тут вместо шелковичных нитей колючая
проволока... Когда закончили строить проволочные заграждения, рабочих
перевели ближе к центру запретной зоны. Рыли котлованы, такие
глубокие, что, если б на дно поставить деревенскую пагоду, она исчезла
бы там вместе с крышей. На некотором удалении от котлованов стали
копать длинный ров с крутым валом, на гребне которого тоже тянулись
проволочные заграждения. Но этого мало - вдоль вала, окружавшего
стройку с внутренней стороны его, подняли высокий, непроницаемый забор
из железобетона. Никто не знал, что задумали японцы тут, на пустом
месте. Отрезанные от внешнего мира, люди не знали, где они находятся,
лишь отдаленные гудки паровозов, а в тихую погоду еле слышный перестук
колес, бегущих по рельсам, говорили о том, что где-то здесь проходит
железная дорога.
Каждый день, с утра и до вечера, военные грузовики возили на
тайную стройку камень, кирпич, бревна, и рядом с котлованами выросли
горы строительных материалов.
Кормили здесь лучше, чем на постройке дороги, но работа была еще
тяжелее. Заморские дьяволы почему-то очень торопились, работа шла в
несколько смен, круглые сутки. Принятый изнуряющий темп не ослабел и
зимой, когда наступили морозы, а земля сделалась твердой, как вязкий
камень. Ее долбили кирками и на тачках возили наверх, где гудел ветер
и колючий снег больно хлестал лицо.
Шел третий год эры Кан Дэ - царствования Верховного правителя
императора Маньчжоу-го Генри Пу-и.
С наступлением теплых дней начали класть фундаменты, возводить
стены. Но перед тем как стены поднялись над поверхностью, мощные,
громоздкие автомобили привезли на низких платформах какие-то странные
сооружения - огромные, круглые металлические цилиндры, похожие на
котлы с литыми тяжелыми крышками, привинченными рядами болтов. Котлы
поставили на фундаментах заранее, пока не было стен, потому что они не
прошли бы ни в какие двери.
Постепенно из хаоса строительной неразберихи начали
вырисовываться контуры будущих сооружений. Через несколько месяцев
здесь поднялись корпуса зданий, все еще непонятного назначения.
В центре замкнутым прямоугольником выросло трехэтажное здание, а
внутри двора большой корпус, похожий на тюрьму, с множеством тесных
камер, с крепкими запорами, железными дверями и железными решетками на
узких окнах.
Откуда бывшему китайскому солдату Чан Фэн-лину, ставшему теперь
землекопом-строителем, было знать, что это и в самом деле тюрьма на
несколько сот заключенных...
Какие-то звериные клетки из толстых железных прутьев стояли и в
других зданиях, посередине просторных и светлых комнат, - низкие, с
железными дверцами, в них, только согнувшись, мог пролезть человек.
Рядом с воротами при въезде в городок под землю уходил широкий
тоннель, соединяясь с подвальным этажом тюремного корпуса.
В подвалах служебного здания, загораживавшего собой тюрьму, вдол...
