Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство
страница №7
... бы с очками на носу в тесный дружеский кружок, если бызнал, что у нас, женщин, тотчас пропадает охота смотреть на него и
разговаривать с ним.
Фамильярность там, где подобает почтительность, всегда смешна. Никто бы
не стал, едва отвесив поклон, откладывать шляпу в сторону, если бы знал, как
это смешно.
Нет ни одного внешнего знака учтивости, который не имел бы глубокого
нравственного основания. Правильным воспитанием следовало бы признать то,
которое учит этим знакам и вместе с тем объясняет их.
Поведение - зеркало, в котором каждый отражает себя. Есть учтивость
сердца; она сродни любви. Из нее проистекает наилучшая учтивость внешнего
поведения.
Добровольная зависимость - лучшее из состояний, а как бы она была
возможна без любви?
Мы никогда не бываем дальше от цели наших желаний, чем в ту минуту,
когда воображаем, будто желанное достигнуто.
Верх рабства - не обладая свободой, считать себя свободным.
Стоит только объявить себя свободным, как тотчас же почувствуешь себя
зависимым. Если же решишься объявить себя зависимым, почувствуешь себя
свободным.
От чужих преимуществ нет иного спасения, кроме любви.
Ужасно видеть человека выдающегося, над которым потешаются глупцы.
Для лакея, говорят, не бывает героя. Но это потому, что лишь герой
может признать героя. Лакей тоже, вероятно, умеет по достоинству ценить
собрата.
Для посредственности нет лучшего утешения, чем то, что гений не
бессмертен.
Величайшие люди всегда связаны со своим веком какою-нибудь слабостью.
Людей обычно считают более опасными, чем они есть на самом деле.
Глупцы и люди умные равно безвредны. Всего опаснее-полуглупцы и
полумудрецы.
Чтобы уклониться от света, нет более надежного средства, чем искусство,
и нет более надежной связи с ним, чем искусство.
Даже в минуты величайшего счастья и величайшего горя мы нуждаемся в
художнике.
Предмет искусства - трудное и доброе.
Видя, как трудное исполняется с легкостью, мы получаем наглядное
представление о невозможном.
Трудности возрастают, чем ближе мы к цели.
Сеять не так трудно, как собирать жатву.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Шарлотта, которой гости причиняли огромное беспокойство, была
вознаграждена тем, что вполне узнала за это время свою дочь, в чем ей немало
помогло и ее знание света. Ей не впервые доводилось встречать столь
своеобразный характер, хотя до сих пор она не видела ничего, доведенного до
столь крайней степени. В то же время ей было известно по опыту, что под
влиянием жизненных обстоятельств, различных событий, родительского примера
такие люди в зрелом возрасте могут сделаться очень приятными и любезными,
эгоизм их с годами ослабеет, а беспокойная жажда деятельности получит более
определенное направление. С некоторыми чертами, на чужой взгляд, пожалуй, и
неприятными, Шарлотта как мать мирилась тем охотнее, что родителям
свойственно надеяться там, где посторонние желали бы уже воспользоваться
плодами или, по крайней мере, не терпеть неприятностей.
Ей пришлось, однако, перенести странную и неожиданную неприятность уже
после отъезда дочери, которая оставила по себе плохую славу, да еще
вызванную не тем, что было предосудительного в се поведении, а как раз тем,
что в нем можно было признать похвальным.
Люциана словно поставила себе за правило быть не только веселой с
веселыми, но и печальной с печальными, порою же, давая волю духу
противоречия, старалась опечалить веселого и развеселить печального. Куда бы
она ни приезжала, она расспрашивала о тех членах семьи, которые по болезни
или слабости не могли выйти к гостям. Она навещала их, разыгрывала роль
врача и навязывала им какое-нибудь сильно действующее средство из дорожной
аптечки, которую всегда возила с собой в карете, а удача или неудача
подобного лечения, как нетрудно себе представить, зависели от случая,
В этом роде благотворительности она была совершенно беспощадна и ничего
не хотела слушать, ибо твердо была убеждена, что поступает превосходно. Но
она потерпела неудачу при одной такой попытке лечить душевный недуг, и это
обстоятельство доставило Шарлотте много забот, ибо оно не осталось без
последствий и все заговорили о нем. Узнала об этом она только по отъезде
Люцианы. Оттилия, как раз случившаяся тут, должна была дать ей подробный
отчет.
Девушка из семьи, пользовавшейся почетом и уважением, имела несчастье
стать виновницей смерти одного из младших своих братьев и не могла с тех пор
ни утешиться, ли прийти в себя. Она не выходила из своей комнаты, занималась
в тиши каким-нибудь делом и выносила даже присутствие родных, только когда
они бывали у нее поодиночке, ибо если к ней приходило несколько человек
одновременно, она начинала подозревать их в том, что они переговариваются
насчет ее состояния. С каждым же в отдельности она рассуждала вполне разумно
и могла беседовать целыми часами.
Люциана прослышала о девушке и тотчас же решила про себя по приезде в
этот дом совершить своего рода чудо и возвратить ее обществу. На этот раз
она действовала осмотрительнее, чем обычно, сумела одна проникнуть к больной
и музыкой завоевать ее доверие. Но под конец она совершила промах: желая
непременно произвести эффект, она однажды вечером внезапно привела милую
бледную девушку, которую считала уже достаточно к тому подготовленной, в
шумное блестящее общество; может быть, эта попытка и удалась бы ей, если бы
гости из любопытства и страха не повели себя бестактно; сперва все обступили
больную, потом отхлынули от нее, начали перешептываться, собираться в кучки,
чем сбили ее с толку и разволновали. Чувствительная девушка не выдержала
этого испытания и убежала с диким криком, словно спасаясь от страшного
чудовища. Испуганные гости бросились в разные стороны, Оттилия же помогла
отнести лишившуюся чувств девушку в ее комнату.
Люциана тем временем резко отчитала собравшихся, нимало не думая о том,
что она сама была всему виною и, не смущаясь ни этой, ни другими неудачами,
продолжала действовать и вести себя все так же.
Состояние больной с тех пор ухудшилось, болезнь усилилась настолько,
что родители уже не могли держать бедную девушку дома и принуждены были
поместить ее в больницу. Шарлотте ничего другого не оставалось, как
постараться особенной чуткостью и внимательностью по отношению к этой семье
хоть сколько-нибудь смягчить боль, причиненную ее дочерью. На Оттилию этот
случай произвел глубокое впечатление; она тем более жалела бедную девушку,
что убеждена была в возможности исцелить больную систематическим лечением,
чего не скрыла и от Шарлотты.
Так как о неприятном вспоминают обычно больше, чем о приятном, то зашла
речь и о маленьком недоразумении, смутившем Оттилию в тот вечер, когда
архитектор не пожелал показать своей коллекции, хотя она дружески просила
его об этом. Его отказ все еще был памятен ей - почему, она сама не
понимала. Чувства ее, впрочем, были вполне естественны, ибо на просьбу
девушки, подобной Оттилии, молодой человек, подобный архитектору, не должен
был отвечать отказом. Однако, когда она при случае мягко упрекнула его, он
привел достаточно веские оправдания.
- Если бы вы знали,- сказал он,- как грубо обращаются с драгоценнейшими
произведениями искусства даже просвещенные люди, вы бы простили мне, что я
не люблю показывать их публике. Никто не берет медаль за края: все ощупывают
рукой тончайшую чеканку или чистейший фон, сжимают самые дивные экземпляры
большим и указательным пальцами, словно так можно оценить художественную
форму. Не подумав о том, что большой лист нужно брать обеими руками, они
одной рукой хватают бесценную гравюру, незаменимый рисунок, как какой-нибудь
политикан хватает газету и, смяв ее, заранее даот свое суждение о мировых
событиях. Никто не думает о том, что если двадцать человек будут так
обращаться с произведением искусства, то двадцать первому уже мало что
останется на долю.
- Не приходилось ли когда-нибудь и мне,- спросила Оттилия,- доставлять
вам такое огорчение? Но попортила ли я, сама того не ведая, какое-нибудь из
ваших сокровищ?
- Никогда! - воскликнул архитектор.- Никогда! Как бы это могло
случиться? Ведь у вас во всем прирожденный такт!
- Неплохо было бы,- заметила Оттилия,- на всякий случай в книжке о
благопристойных манерах вставить вслед за главами о том, как следует есть и
пить в обществе, достаточно подробную главу о том, как нужно вести себя в
музеях и при осмотре художественных собраний.
- О да,- отвечал архитектор,- и, конечно, смотрители музеев и любители
тогда охотнее показывали бы свои коллекции.
Оттилия давно уже простила его; но так как упрек ее он, видимо,
воспринял слишком болезненно и все снова принимался уверять ее, что готов
всем поделиться с друзьями, то сна почувствовала, что ранила его нежную
душу, и считала себя теперь его должницей. Поэтому на просьбу, с которой оп
обратился к ней в дальнейшем разговоре, она не могла ответить решительным
отказом, хотя, тотчас же проверив свои чувства, ока и не представляла себе,
как исполнить его желание.
Дело заключалось в следующем. Его сильно задело то, что Люциана из
зависти отстранила Оттилию от живых картин: он не мог также не заметить с
сожалением, что Шарлотта, чувствуя недомогание, лишь урывками присутствовала
при этой блистательнейшей части программы развлечений; и вот ему не хотелось
уезжать, прежде чем он не выразит свою благодарность, устроив в честь одной
из них и для развлечения другой представление еще более прекрасное, чем
предыдущее. Возможно, сюда присоединилось и другое тайное побуждение, им
самим не осознанное: ему было так тяжело покинуть этот дом, эту семью, ему
казалось немыслимым не видеть более глаз Оттилии, взглядом которых, спокойно
и ласково обращенных на него, он только и жил последнее время.
Приближалось рождество, и ему неожиданно стало ясно, что живые картины
с их человеческими фигурами происходят, в сущности, от так называемых
ргаесере, от тех благочестивых зрелищ, которые в эти торжественные дни
посвящались божьей матери и младенцу, принимавшим в своей кажущемся
ничтожестве поклонение сперва пастухов, а потом - волхвов.
Он с полной отчетливостью представил себе возможность такой картины.
Найден был хорошенький здоровый мальчик; в пастухах и пастушках тоже не было
недостатка; но без Оттилии ничего нельзя было сделать. В своем воображении
молодой человек вознес ее до богоматери и знал, что если она откажется, то
замысел его рухнет. Оттилия, немало озадаченная таким предложением, отослала
его за разрешением к Шарлотте. Шарлотта охотно дала позволение и ласковыми
доводами сумела победить робость Оттилии, не решавшейся взяться за священную
роль. Архитектор трудился теперь день и ночь, чтобы все было готово к
рождеству.
Трудился он день и ночь в буквальном смысле слова. Потребности его и
так были скромны, а присутствие Оттилии составляло всю его отраду; когда он
работал ради нее, был чем-нибудь занят для нее, казалось, он не нуждается ни
в сне, ни в пище. К торжественному часу все было готово. Ему удалось
составить и небольшой духовой оркестр, благозвучно исполнивший увертюру и
настроивший зрителей на должный лад. Когда подняли занавес, Шарлотта была
поражена. Картина, представившаяся ей, так часто воспроизводилась, что едва
ли можно было ожидать новизны впечатлений. Но на этот раз действительность,
занявшая место картины, имела особые преимущества. Освещение было скорее
ночное, чем сумеречное, и все же во всей обстановке не было ни одной
неотчетливой детали. Непревзойденную мысль, что весь свет должен исходить от
младенца, архитектор сумел осуществить благодаря остроумному осветительному
механизму, который был скрыт от зрителей затененными фигурами, стоявшими на
первом плане, где по ним скользили только слабые лучи. Кругом стояли веселые
девочки и мальчики, свежие лица которых были ярко освещены снизу. Были здесь
и ангелы, но их сияние меркло перед сиянием божества, а эфирные тела их
казались и плотными и тусклыми по сравнению с богочеловеком.
К счастью, ребенок заснул в самой очаровательной позе, и, таким
образом, ничто не нарушало созерцания, когда взгляд зрителя останавливался
на матери, а она бесконечно грациозным жестом приподымала покрывало, под
которым таилось ее сокровище. Это мгновение как раз и было схвачено и
закреплено в картине. Казалось, что обступивший ясли народ физически
ослеплен и потрясен душевно; все они как будто только что сделали движение,
чтобы отвратить пораженные светом взоры, и с радостным любопытством вновь
устремляли их на младенца, выказывая скорее удивление и восторг, нежели
благоговейное почитание, хотя на некоторых старческих лицах были запечатлены
и эти чувства.
Облик Оттилии, ее жест, выражение лица, взгляд превзошли все, что
когда-либо изображал художник. Чуткий ценитель, увидев эту картину,
испугался бы, что какое-нибудь движение может разрушить ее и что уже никогда
в жизни ему не доведется увидеть ничего столь прекрасного. К сожалению,
здесь не было никого, кто мог бы вполне насладиться этим впечатлением.
Только архитектор, в роли высокого стройного пастуха, сбоку глядевший на
коленопреклоненных, более всех любовался этой сценой, хотя и наблюдал ее с
неудачного места. А кто опишет выражение лица новоявленной царицы небесной?
Самое чистое смирение, очаровательнейшая скромность при сознании великой
незаслуженной чести, непостижимо безмерного счастья - вот о чем говорили ее
черты, в которых сказывались как ее собственные чувства, так и
представления, сложившиеся у нее о роли, которую ей привелось исполнять.
Шарлотту радовала прекрасная картина, но самое сильное впечатление на
нее произвел ребенок. Слезы текли у нее из глаз, столь живо она представила
себе, что в скором времени будет держать на коленях такое же милое существо.
Занавес опустили - отчасти, чтобы дать отдохнуть исполнителям, отчасти
же, чтобы произвести па сцене некоторые перемены. Художник поставил себе
задачей превратить картину ночи и нищеты, показанную вначале, в картину дня
и славы и, чтобы осветить сцену со всех сторон, приготовил огромное
множество ламп и свечей, которые предполагалось ражечь в антракте.
Оттилию в ее полутеатральной позе до сих пор успокаивало то, что, кроме
Шарлотты и немногих домочадцев, никто не видит этого благочестивого
маскарада. Поэтому она была немало смущена, когда узнала во время антракта,
что приехал какой-то гость, которого приветливо встретила Шарлотта. Кто он -
ей не могли сказать. Она не стала допытываться, чтобы не задержать
представления. Зажгли свечи, лампы, и бесконечное море света окружило ее.
Поднявшийся занавес открыл зрителям поразительную картину: вся она была
сплошной свет и вместо исчезнувших теней оставались одни только краски,
умелый подбор которых приятно смягчал яркость освещения. Бросив взгляд
из-под длинных опущенных ресниц, Оттилия заметила какого-то мужчину,
сидевшего подле Шарлотты. Лица она не рассмотрела, но ей показалось, что она
слышит голос помощника начальницы пансиона. Странное чувство охватило ее.
Сколько событий произошло с тех пор, как она перестала слышать голос этого
достойного учителя! Молнией мелькнула в се душе вереница радостей и
горестей, пережитых ею, и заставила ее спросить себя: "Посмеешь ли ты во
всем признаться ему и обо всем ему рассказать? И как ты недостойна явиться
перед ним в этом святом обличье и как ему должно быть странно встретить тебя
в маске, тебя, которую он всегда видел только простой и естественной!" С
быстротой, которая ни с чем не сравнится, в ней заспорили чувство и
рассудок. Сердце ее стеснилось, глаза наполнились слезами, в то же время она
заставляла себя сохранять неподвижность, словно на картине; и как она
обрадовалась, когда мальчик зашевелился и архитектор был принужден подать
знак, чтобы занавес снова опустили.
Если ко всем переживаниям Оттилии в последние мгновения присоединилось
еще и мучительное чувство невозможности поспешить навстречу чтимому ею
другу, то теперь она была еще более смущена. Выйти ли ей к нему в этом чужом
наряде и уборе? Переодеться ли ей? Подумав, она решила переодеться и
постаралась за это время собраться с духом, успокоиться и вполне
восстановить свое внутреннее равновесие к той минуте, когда наконец в
привычном своем платье выйдет поздороваться с гостем.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Покидая своих покровительниц с самыми лучшими чувствами, архитектор был
доволен хотя бы уже тем, что оставляет их в обществе почтенного учителя;
однако, вспоминая, как они были добры к нему, оп мучился при мысли, вполне
естественной для такого скромного человека, что его так скоро, так хорошо,
так совершенно заменит другой. До сих пор он все откладывал свой отъезд; но
теперь его потянуло прочь отсюда, ибо он не хотел быть свидетелем того, с
чем должен был примириться, удалившись из дома.
Большим утешением среди этих полупечальных чувств был для него подарок,
на прощанье сделанный ему дамами,- жилет, который они в течение долгого
времени вязали у него на глазах, возбуждая в нем безмолвную зависть к
неведомому счастливцу, которому он предназначался. Такой дар - самый
приятный для любящего и преданного человека, ибо, напоминая ему о неутомимом
движении прелестных пальцев, он наводит его на лестную мысль, что при столь
неустанном труде и сердце не оставалось безучастным.
Дамам предстояло теперь оказывать гостеприимство новому гостю, к
которому они благоволили и который должен был хорошо чувствовать себя у них.
У женщин есть свои неизменные внутренние интересы, и ничто на свете не в
силах заставить их изменить им; зато в жизни светской они охотно и легко
поддаются решающему влиянию мужчины, которым заняты в настоящую минуту; так,
проявляя то неприступность, то восприимчивость, то твердость, то
уступчивость, они, собственно, держат в своих руках власть, от которой в
обществе цивилизованном не посмеет уклониться ни один
мужчина.
Если архитектор, как бы по собственной воле и охоте, выказывал перед
двумя подругами свои дарования ради их удовольствий, ради их самих, если все
занятия и развлечения были задуманы в таком же духе и клонились к той же
цели, то с приездом учителя в скором времени установился иной склад жизни.
Главным его талантом было умение вести беседу о человеческих отношениях,
ставя их в связь с воспитанием молодежи. Таким образом, возник весьма
заметный контраст с прежним образом жизни, тем более чувствительный, что
учитель не вполне одобрял то, чем здесь до сих пор исключительно занимались.
О живой картине, которая встретила его, он не упоминал. Но когда ему,
не скрывая удовлетворения, показывали церковь, придел и все, к ним
относящееся, он не мог не высказать своего мнения, своих взглядов.
- Что касается меня,- сказал он,- то мне это сближение, это смешение
священного с чувственным отнюдь не по сердцу; мне не нравится, когда
отводят, освящают и украшают особые помещения для того, чтобы именно там
возбуждать и поддерживать в нас набожные чувства. Никакая обстановка, даже
самая будничная, не должна нарушать в нас чувства божественного, которое
может нам сопутствовать всюду и превратить в храм любое место. Я люблю,
когда домашнее богослужение совершается в зале, где в обычное время обедают,
встречают гостей, где забавляются играми и танцами. Высшее, совершеннейшее в
человеке не имеет формы, и надо остерегаться, как бы не дать ему проявиться
иначе, чем в форме благородного поступка.
Шарлотта, в общем уже знавшая образ его мыслей, за короткий срок
познакомившись с ним еще ближе, сразу же предоставила ему соответствующее
поле деятельности. Созвав своих мальчиков-садовников, которым архитектор
сделал смотр перед отъездом, она приказала им построиться в большой зале;
одетые в чистые нарядные мундирчики, они своими уставными движениями и
непринужденной живостью производили очень хорошее впечатление. Учитель
подверг их испытанию в соответствии со своими правилами и очень скоро, путем
разных вопросов, выяснил характер и способности каждого: менее чем за час он
незаметным образом сумел многому научить детей и быть им полезным.
- Как это вам удается? - спросила Шарлотта, когда мальчики ушли.- Я
слушала очень внимательно; речь шла только о самых обыкновенных вещах, но я
не знаю, как бы я сумела за такой короткий срок, при таком множестве
вопросов и ответов, так последовательно всего этого коснуться.
- Быть может,- отвечал учитель,- следовало бы хранить секреты своего
ремесла. Но я не хочу скрывать от вас весьма простую истину, благодаря
которой можно достигнуть многого. Изберите тот или иной предмет, вопрос,
понятие - называйте это, как хотите; все время имейте его в виду; уясните
его себе во всех его частностях, и тогда вам будет легко из разговора с
толпой детей узнать, какие сведения о нем у них уже имеются и что еще нужно
разбить в них, сообщить им. Пусть ответы на ваши вопросы будут несообразны,
пусть они будут уводить в сторону, но если только вы новым вопросом вернете
умы и души детей к исходной точке, если вы не дадите сбить себя с избранного
пути, то в конце концов они будут знать, думать и понимать лишь то и лишь
так, как этого хочет учитель. Самая большая его ошибка была бы - дать
ученикам увлечь его в сторону, не суметь удержать их внимание на том
предмете, который он сейчас разбирает. Попробуйте как-нибудь сами сделать
такой опыт, и он покажется вам весьма занимательным.
- Вот это мило,- сказала Шарлотта.- Значит, хорошая педагогика - прямая
противоположность хорошему тону.
В светском разговоре ни на чем не следует задерживаться, а в
преподавании важнейший закон - бороться против рассеянности.
- Разнообразие без рассеянности - лучший девиз и для школы и для жизни,
если бы только не было так трудно поддерживать это похвальное равновесие,-
сказал учитель и собирался продолжать, но Шарлотта прервала его, чтобы еще
раз посмотреть на мальчиков, которые как раз в эту минуту веселым шествием
двигались через двор. Он выразил свое удовлетворение по поводу того, что
мальчиков заставляют ходить в форме.
- Мужчины,- сказал он,- должны были бы с юности носить форму, ибо они
должны привыкать действовать сообща, ощущать себя равными среди равных,
повиноваться и работать во имя целого. К тому же всякая форма способствует
развитию военного духа, равно как и выправке, подтянутости, а мальчики и так
прирожденные солдаты: стоит лишь посмотреть, как они дерутся и играют в
войну, как идут в атаку или на приступ.
- Зато вы не осудите меня,- промолвила Оттилия,- что я моих девочек
одеваю не одинаково. Надеюсь, что когда я покажу вам их, пестрота красок
будет вам приятна.
- Я это очень одобряю,- ответил он.- Женщины непременно должны
одеваться разнообразно, каждая на свой вкус и лад, чтобы каждая училась
распознавать, что ей особенно к лицу, что ей больше всего подходит. Но еще
более важное основание для этого в том, что им предназначено проводить жизнь
и действовать в одиночку.
- Это весьма парадоксальное утверждение,- возразила Шарлотта,- ведь мы
никогда не бываем одни.
- О нет,- ответил учитель,- это именно так, если иметь в виду отношения
женщины к другим женщинам. Взглянем на женщину в роли возлюбленной, невесты,
жены, хозяйки и матери; она всегда стоит отдельно, она всегда одна и хочет
быть одна. Так обстоит дело даже с самыми тщеславными. Каждая женщина но
своей природе исключает другую, ибо от каждой из них требуют того, что
составляет долг всего ее пола. У мужчин положение иное. Мужчине требуется
мужчина; он создал бы второго мужчину, если бы того не было в природе; а
женщина могла бы прожить века, даже и не подумав о том, чтобы создать себе
подобную.
- Стоит только,- промолвила Шарлотта,- выразить истину в причудливой
форме, и причудливое в конце концов будет казаться истиной. Мы извлечем все
лучшее из ваших замечаний, но все же, как женщины, будем держаться общества
женщин и действовать с ними заодно, чтобы нe дать мужчинам слишком больших
преимуществ над нами. Не осуждайте же нас впредь за то, что мы еще живее
будем злорадствовать, видя, что и мужчины не слишком-то ладят меж собою.
Опытный учитель весьма тщательно вник во все, что Оттилия делала со
своими маленькими питомицами, и выразил ей свое безусловное одобрение.
- Вы,- сказал он,- совершенно правильно делаете, что готовите своих
подчиненных лишь для простых, насущных дел. Опрятность пробуждает в детях
радостное чувство собственного достоинства, и если их научили бодро и
сознательно делать то, что они делают,- значит, главное достигнуто.
С большим удовлетворением он заметил, что здесь нет ничего,
рассчитанного на показ, на внешний блеск, а, напротив, все имеет внутренний
смысл и отвечает насущным потребностям.
- Как мало слов,- воскликнул он,- нужно было бы для того, чтобы
выразить всю сущность воспитания, если бы только люди имели уши, чтобы
слышать.
- Хотите попробовать со мной? - приветливо спросила Оттилия.
- С удовольствием,- ответил он,- но только Вы меня не выдавайте. Из
мальчиков должно воспитывать слуг, а из девочек - матерей, тогда везде все
будет хорошо.
- Готовиться в матери,- возразила Оттилия,- на это еще женщины,
пожалуй, согласятся, так как, даже не будучи матерями, они то и дело
поневоле становятся няньками; но для того, чтобы стать слугами, наши молодые
люди, конечно, слишком высокого мнения о себе,- ведь каждый из них считает
себя призванным повелевать.
- Потому-то мы и скроем это от них,- сказал учитель.- Мы льстим себе,
вступая в жизнь, но жизнь не льстит нам. Многие ли по доброй воле согласятся
на то, к чему в конце концов будут принуждены? Оставим, однако, эти
рассуждения, пока что к делу не относящиеся. Вам повезло в том, что вы
сумели найти верные приемы обращения с вашими воспитанницами. Когда самые
маленькие из ваших девочек возятся с куклами и сшивают для них какие-нибудь
лоскутки, когда старшие сестры заботятся о младших и семья сама помогает
себе и себя обслуживает - тогда следующий шаг в жизнь уже не труден, и такая
девушка найдет у мужа все то, что она оставила у родителей.
Однако в образованных сословиях задача куда сложнее. Нам приходится
считаться с более высокими, нежными, утонченными отношениями, в особенности
же - с общественными условиями. Потому-то в наших воспитанниках мы должны
развивать и внешние качества; это необходимо и могло бы быть прекрасно, если
бы всегда соблюдались известные границы, ибо, задаваясь целью воспитать
детей для более широкого круга, их легко вовлечь в безграничное и упустить
из виду то, чего властно требует их природа. В этом и заключается задача,
которую воспитатели либо разрешают, либо но умеют разрешить.
Многие из тех знаний, коими мы наделяем ваших учениц в пансионе,
внушают мне страх, ибо опыт подсказывает, как мало они им пригодятся в
дальнейшем. Едва только женщина становится хозяйкой или матерью, как все это
забрасывается и предается забвению.
И все же, раз уж я посвятил себя этому делу, я не могу отказаться от
скромной надежды, что когда-нибудь мне вместе с преданной помощницей удастся
развить в моих воспитанницах именно то, что понадобится им, когда они
перейдут к собственной самостоятельной деятельности, и я смогу сказать себе:
в этом смысле их воспитание завершено. Правда, вслед за тем обычно
начинается новое воспитание, необходимость которого вызывается если не нами
самими, то условиями нашей жизни.
Каким правильным показалось Оттилии это замечание! Как сильно изменила
ее за этот год страсть, которой она раньше и не предчувствовала! Каких
только испытаний не видела она перед собой, заглядывая лишь в близкое, в
самое близкое будущее!
Молодой человек не без умысла упомянул о помощнице, о жене, ибо при
всей своей скромности не мог удержаться и хоть отдаленным образом не
намекнуть на свои намерения, да к тому же некоторые обстоятельства и события
побудили его воспользоваться этим посещением для того, чтобы приблизиться к
своей цели.
Начальница пансиона была уже в преклонных летах, среди своих
подчиненных она давно приискивала компаньона и наконец сделала своему
помощнику, которому имела все основания доверять, предложение управлять
пансионом вместе с нею, смотреть на него как на свой собственный и после ее
смерти вступить в полное владение им в качестве ее единственного наследника.
Главное дело теперь заключалось, по-видимому, в том, чтобы ему найти
единомыслящую супругу. Взору его и сердцу втайне рисовалась Оттилия; правда,
его одолевали и некоторые сомнения, но теперь обстоятельства
благоприятствовали ему больше, чем когда-либо. Люциана вышла из пансиона;
Оттилия могла свободно в него вернуться; доносились, правда, какие-то слухи
о ее отношениях с Эдуардом, но к этой вести, как часто бывает в подобных
случаях, все относились безразлично, а кроме того, это могло только ускорить
возвращение Оттилии. Но он так и не принял бы никакого решения, не сделал бы
ни одного шага, если бы приезд неожиданных гостей не послужил к тому
толчком,- ведь появление людей значительных никогда и ни в каком кругу не
может остаться без последствий.
Графу и баронессе часто приходилось слышать обращенные к пим вопросы о
достоинстве различных пансионов, ибо почти каждый человек озабочен
воспитанием своих детей, и они давно собирались ознакомиться именно с этим
учебным заведением, о котором говорилось так много хорошего, а теперь, в
новом своем положении, они могли вместе осуществить это давнее намерение. Но
баронесса имела в виду и кое-что другое. Во время своего последнего
пребывания у Шарлотты она подробно переговорила с ней обо всем, касавшемся
Эдуарда и Оттилии, и всячески настаивала на удалении Оттилии, стараясь
ободрить Шарлотту, все еще напуганную угрозами Эдуарда. Они искали разных
выходов, а когда коснулись пансиона, то речь зашла о привязанности помощника
к Оттилии, и баронессу это еще более укрепило в решении посетить пансион.
Она приезжает, знакомится с помощником начальницы, они осматривают
заведение и беседуют об Оттилии. Сам граф охотно говорит о ней, так как
ближе узнал ее при последнем посещении. Оттилия с ним сблизилась, он даже
привлекал ее, ибо в содержательных беседах с ним она надеялась узнать и
увидеть то, что до сих пор оставалось ей вовсе неизвестным. И если и общении
с Эдуардом она забывала свет, то в присутствии графа свет делался для нее
по-настоящему заманчивым. Всякое притяжение взаимно. Граф чувствовал к
Оттилии такую привязанность, что готов был смотреть на нее, как па дочь. Тем
самым она теперь во второй раз, и в еще большей степени, чем в первый,
становилась баронессе поперек дороги. Кто знает, какие средства та пустила
бы в ход против нее во времена более пылкой страсти; теперь же ей было
достаточно, выдав Оттилию замуж, сделать ее безвредной для замужних женщин.
Баронесса незаметно, но ловко и умно навела помощника на мысль
предпринять недолгую поездку в замок и постараться приблизить исполнение
своих планов и желаний, которых он от нее не утаил.
С полного согласия начальницы он отправился в путь, питая в душе самые
лучшие надежды. Он знал, что Оттилия к нему расположена, и если их разделяет
разность сословий, то при современном образе мыслей она легко могла бы
сгладиться. Да и баронесса ясно дала ему понять, что Оттилия - по-прежнему
бедная девушка. Родство с богатым домом, по ее словам, никому не приносит
пользы, ибо совесть не позволяет человеку лишить сколько-нибудь значительной
суммы тех, пусть давно богатых, людей, которые в силу близкого родства имеют
большее право на наследство. И, разумеется, достойно удивления, что люди так
редко пользуются великим преимуществом распорядиться после смерти своим
достоянием на благо любимых ими и, очевидно, из уважения к традициям отдают
предпочтение тем, кому имущество завещателя перешло бы и в том случае, если
бы он не выразил своей воли.
В дороге он уже ощущал Оттилию равной себе. Радушный прием усилил его
надежды. Правда, он нашел, что Оттилия менее откровенна, чем раньше; но ведь
она стала и более взрослой, более образованной и, если угодно, более
общительной, чем прежде. Его как друга познакомили со всем, что тесно
соприкасалось с его деятельностью. Однако всякий раз, когда он хотел ближе
подойти к своей цели, его удерживала какая-то внутренняя робость.
Но Шарлотта однажды сама подстрекнула его, сказав в присутствии
Оттилии:
- Что ж, вы теперь осмотрели примерно все, что подрастает вокруг меня.
А как вы находите Оттилию? Вы ведь можете сказать это и при ней.
Учитель с большой проницательностью и рассудительностью заметил в
ответ, что нашел в Оттилии существенную перемену к лучшему в смысле большей
непринужденности обращения, большей общительности, большей широты взгляда на
житейские дела, сказывающейся не столько в речах, сколько в поступках; но
все же, по его мнению, ей было бы весьма полезно вернуться на некоторое
время в пансион, где бы она основательно и прочно, в определенной
последовательности, усвоила то, чему свет учит нас лишь урывками и скорее
сбивая с толку, чем принося удовлетворение, а порою и попросту слишком
поздно. Он не станет об этом распространяться; Оттилия сама лучше знает, от
каких связанных между собою уроков и занятий она была тогда оторвана.
Оттилия не могла этого отрицать; но в том, что она почувствовала при
его словах, она бы никому не призналась, так как и сама едва ли могла
разобраться во всем этом. Ничто в мире уже не казалось ей бессвязным, когда
она думала о любимом, и она не понимала, о какой связности можно думать,
когда его нет с нею.
Шарлотта ответила на предложение умно и дружелюбно. Она сказала, что
обе они давно желали возвращения Оттилии в пансион. Однако все это время она
не могла обойтись без милой своей подруги и помощницы, хотя в дальнейшем она
уже не будет препятствовать Оттилии, если та не изменит своего желания
вернуться туда, чтобы закончить свое образование.
Учитель с радостью встретил эти слова; Оттилия же ничего не смела
возразить, хотя при одной мысли об этом ей становилось страшно, Шарлотта
рассчитывала выиграть время; Эдуард, думалось ей, вернется домой, вернется к
прежней жизни как счастливый отец, и тогда,- в этом Она была убеждена,- все
само уладится, да и судьба Оттилия будет так или иначе устроена.
После значительного разговора, заставляющего призадуматься всех его
участников, обычно наступает молчание, своего рода замешательство. Оттилия и
Шарлотта начали ходить по зале, учитель стал перелистывать какие-то книги, и
тут ему попался фолиант, оставшийся на столе еще со времен Люцианы. Увидев,
что там одни только обезьяны, он тотчас же его захлопнул. Но, видимо, это
подало повод к разговору, следы которого мы находим в дневнике Оттилии.
ИЗ ДНЕВНИКА ОТТИЛИИ
Как может человек заставить себя столь тщательно рисовать противных
обезьян? Мы унижаем себя даже тем, что смотрим на них, как на животных; но,
поддаваясь соблазну искать под этими личинами сходство со знакомыми людьми,
мы и вправду ожесточаемся.
Человеку нужна какая-то доля извращенности, чтобы заниматься
карикатурами и пародиями. Нашему доброму наставнику я обязана тем, что меня
не мучили естественной историей: я никак не могла бы сдружиться с червяками
и жуками.
Нынче он признался мне, что испытывает то же самое. "Из природы,-
сказал он,- нам следовало бы знакомиться только с тем, что непосредственно
окружает нас. С деревьями, которые вокруг пас зеленеют, цветут, приносят
плоды, с каждым кустом, мимо которого мы проходим, с каждой былинкой, через
которую переступаем, мы находимся в действительной связи, они наши истинные
соотечественники. Птицы, порхающие возле нас с ветки на ветку, поющие в
листве над нами, принадлежат нам, разговаривают с нами с самого детства, и
мы научаемся понимать их язык. Разве чуждое нам и вырванное из своей среды
существо не производит на нас жуткого впечатления, которое сглаживается
только вследствие привычки? Какую пеструю и шумную жизнь нужно вести для
того, чтобы терпеть при себе обезьян, попугаев и арапов".
Порою, когда мной овладевало любопытство и хотелось увидеть подобные
диковины, я испытывала зависть к путешественнику, который смотрит на эти
чудеса в их живей вседневной связи с другими чудесами; но ведь и сам он
становится при этом другим человеком. Безнаказанно никто не блуждает под
пальмами, и образ мыслей, наверно, тоже изменяется в стране, где слоны и
тигры - у себя дома.
Достоин уважения лишь тот естествоиспытатель, который даже самое
чуждое, самое необычайное умеет описать и изобразить в местной обстановке,
со всем его окружением, всякий раз в его подлинной стихии. Как бы мне
хотелось хоть раз послушать, как рассказывает Гумбольдт!
Кабинет естественной истории может показаться вам чем-то вроде
египетской гробницы, где набальзамированы и выставлены всякие идолы -
животные и растения. Касте жрецов, может быть, и подобает занижаться всем
этим в таинственной полутьме, но в преподавании не должно быть места
подобным вещам, тем более что они легко могут вытеснить что-нибудь более
близкое нам и более достойное внимания.
Учитель, умеющий пробудить в нас чувство на примере одного
какого-нибудь доброго дела, одного прекрасного стихотворения, делает больше,
нежели тот, кто знакомит нас с целой вереницей второстепенных созданий
природы, описывая их вид и указывая их названия, ибо в итоге мы узнаем лишь
то, что и так должно быть нам известно, а именно, что человек есть
совершеннейшее и единственное подобие образа божьего.
Пусть каждому будет предоставлена свобода заниматься тем, что
привлекает его, что доставляет ему радость, что мнится ему полезным; но
истинным предметом изучения для человечества всегда остается человек.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Не много есть людей, которые умеют сосредоточиться на недавнем прошлом.
Либо нас властно притягивает к себе настоящее, либо мы теряемся в давно
прошедшем и стараемся, насколько это вообще возможно, вызвать к жизни и
восстановить то, что уже полностью утрачено. Даже в знатных и богатых
семьях, которые многим обязаны своим предкам, про деда обычно помнят больше,
нежели про отца.
Таким размышлениям предавался наш учитель, гуляя по старому замковому
саду в один из тех прекрасных дней, когда уходящая зима словно прикидывается
весною, и он восхищался высокими липовыми аллеями и правильными посадками,
относившимися еще ко временам Эдуардова отца. Разрослись они превосходно -
так, как и должно было быть по замыслу насадившего их, и вот теперь, когда
пришла пора по-настоящему любоваться ими и воздать должное их красоте, никто
уже ее говорил о них; сюда почти не ходили и все увеселения, нее заботы
перенесли в другое место, более открытое и просторное.
Вернувшись в замок, он поделился этими мыслями с Шарлоттой, которая
благосклонно выслушала его.
- Жизнь увлекает нас за собой,- заметила она,- а мы думаем, будто
действуем самостоятельно, будто сами выбираем свои занятия, свои
удовольствия; если же внимательнее присмотреться, то, конечно, мы лишь
вынуждены вместе с другими выполнять планы нашего времени, подчиняться его
склонностям.
- Разумеется,- сказал учитель,- и кто же устоит против течения в
окружающей его среде? Время движется вперед, а с ним - взгляды, мнения,
предубеждения и вкусы. Если молодость сына приходится на время такого
перелома, то можно быть уверенным, что у него не будет ничего общего с
отцом. Если отец жил в такой период, когда людям нравилось приобретать,
закреплять собственность за собой, ставить всему границы и тесные пределы и,
удалившись от света, наслаждаться своим достоянием, то сын будет стремиться
к широте, к возможности поделиться, распространить и раскрыть то, что было
замкнуто.
- Целые эпохи,- заметила Шарлотта,- напоминают этого отца и этого сына,
которых вы изобразили. Мы едва можем представить себе те времена, когда
любой город должен был иметь свои стены и рвы, когда любую дворянскую
усадьбу строили где-нибудь на болоте и далее в самый ничтожный замок попасть
можно было только через подъемный мост. Теперь даже крупные города сносят
свои валы, рвы засыпаются и вокруг замков владетельных князей, города нынче
- только большие поселения, и когда, путешествуя, видишь все это, можно
подумать, что утвердился всеобщий мир и мы накануне золотого века. Никому не
покажется уютным сад, если он не походит на открытую местность; ничто не
должно напоминать о чем-либо искусственном, насильственном, мы хотим дышать
свободно, полной грудью. Допускаете ли вы, мой друг, что из этого состояния
можно перейти в другое, вернуться к прежнему?
- Почему бы и нет? - возразил учитель.- Во всяком состоянии, и в
стесненном и в вольном, есть свои трудности. Большое состояние предполагает
изобилие и ведет к расточительности. Давайте остановимся на вашем примере,
достаточно наглядном. Как только появляется нужда, возникает опять и
самоограничение. Люди, которым приходится извлекать пользу из своей земли,
снова обносят оградой сады, чтобы не лишиться их плодов. Так мало-помалу
возникает и новый взгляд на вещи. Житейская польза вновь берет верх, и даже
многоимущий в конце концов считает необходимым из всего извлекать пользу.
Поверьте мне, легко может случиться, что ваш сын забросит новый парк и
удалится за суровые стены под высокие липы своего деда.
Шарлотта в душе была рада услышать, что ей пророчат сына, и поэтому
простила наставнику несколько нелюбезное предсказание той участи, которая
может со временем постигнуть ее милый парк. И она вполне дружелюбно
ответила:
- Мы оба еще не так стары и потому сами не переживали подобных
противоречий; но если мысленно вернуться к ранней юности, вспомнить жалобы
стариков, слышанные тогда, принять к тому же в соображение судьбу целых
стран и городов, то против вашего замечания нечего будет возразить. Но разве
ничего нельзя поделать с таким положением вещей, разве нельзя привести к
согласию отца с сыном, родителей с детьми? Вы так мило пророчите мне сына,-
неужели же ему непременно суждено быть в разладе со своим отцом, суждено
разрушить то, что строили его родители, а не завершить и совершенствовать,
продолжая в том же духе?
- На это есть разумное средство,- ответил учитель,- но люди редко
прибегают к нему. Пусть отец сделает сына совладельцем, даст ему возможность
строить и насаждать вместе с ним, пусть позволит ему, так же как и себе,
некоторые безвредные прихоти. Одна деятельность может сплестись с другой, но
нельзя сшить их, как два куска. Молодая ветвь легко и просто привьется к
старому стволу, зрелый же сучок не срастается с ним.
Учитель был рад, что теперь, незадолго до отъезда, он случайно сказал
Шарлотте нечто приятное и тем самым снова и еще больше расположил ее в свою
пользу, же давно пора было ему возвращаться домой, но он не решался уехать,
покуда не убедился, что на окончательный ответ по поводу Оттилии он не может
надеяться до разрешения Шарлотты от бремени. Покорившись обстоятельствам и
возлагая надежды па будущее, он вернулся к начальнице.
Приближалось время родов Шарлотты. Она почти целые дни не выходила из
своих комнат. Женщины, собиравшиеся вокруг нее, составляли ее тесный круг.
Оттилия занималась хозяйством, почти не соображая, что делает. Она, правда,
полностью покорилась судьбе, хотела и дальше служить Шарлотте, ее ребенку,
Эдуарду, но не представляла себе, как это будет возможно. От полного
смятения ее спасало только то, что дни ее были заняты всевозможными
хлопотами.
У Шарлотты благополучно родился сын, и все женщины уверяли, что он -
вылитый отец. Только Оттилия не могла в душе согласиться с этим, когда
поздравляла роженицу и желала счастья ребенку. Шарлотта еще и прежде,
занимаясь приготовлениями к свадьбе дочери, болезненно чувствовала
отсутствие мужа; теперь и при рождении сына не было отца; не он должен был
решить, какое дать ему имя.
Первый из друзей, явившихся с поздравлениями, был Митлер, поручивший
своим лазутчикам тотчас же известить его об этом событии. Он прибыл
немедленно и притом в весьма благодушном расположении. Он едва мог скрыть в
присутствии Оттилии свое торжество, Шарлотте же высказал его громко и
оказался именно тем, кто призван был рассеять все заботы и устранить все
временные затруднения. Крестины решено было не откладывать. Старый пастор,
одной ногой стоявший уже в могиле, должен был своим благословением соединить
прошедшее с будущим; мальчика решили назвать Отто: он и не мог носить
другого имени, кроме имени отца и друга.
Понадобилась вся решительность и настойчивость этого человека, чтобы
устранить тысячи возражений, колебаний, задержек, советов премудрых и
мудреных, нерешительность, противоречия, сомнения, а ведь в подобных
обстоятельствах из всякого преодоленного затруднения обычно тотчас возникает
новое, и когда хочешь со всеми сохранить добрые отношения, непременно
случается кого-нибудь обидеть.
Все оповещения и родственные уведомления взял на себя Митлер; они
должны были быть немедленно же написаны, ибо сам он придавал огромное
значение тому, чтобы о счастье, которое он считал столь великим для этой
семьи, стало известно всем, не исключая людей зложелательных и злоречивых. И
действительно, недавняя любовная драма не ускользнула от внимания публики,
которая и без того обычно убеждена, что все происходит лишь затем, чтобы ей
было о чем посудачить.
Обряд крещения предполагалось обставить достойно, но скромно и не
затягивать его. Решено было, что восприемниками будут Оттилия и Митлер.
Старый пастор, поддерживаемый церковным служителем, приблизился медленным
шагом. Молитва была прочтена, ребенка положили на руки Оттилии, она нежно
взглянула на него и испугалась взгляда его открытых глаз, ибо ей почудилось,
что она смотрит в собственные свои глаза, да и всякого поразило бы такое
совпадение. Митлер, приняв ребенка, тоже был озадачен - во всем его облике
ему бросилось в глаза сходство с капитаном, столь разительное, какого ему
еще никогда не приходилось встречать.
Слабость доброго старого священника не позволила ему ознаменовать обряд
крещения чем-либо, кроме обычной литургии. Зато Митлеру под впечатлением
происходящего припомнилось, как он сам когда-то совершал богослужение, да и
вообще ему свойственно было в любом случае жизни представлять себе, что бы и
как бы он по поводу него сказал. На этот раз ему чем труднее было
удержаться, что тесный кружок, среди которого он находился, состоял только
из друзей. Поэтому к концу обряда он преспокойно занял место пастора и в
жизнерадостной проповеди стал излагать свое мнение об обязанностях
восприемника и свои надежды, тем более распространяясь о них, что на
довольном лице Шарлотты он, казалось, читал одобрение.
Бодрому оратору было и невдомек, что старый пастор охотно бы присел, но
еще менее он думал о том, что вот-вот накличет и горшую беду, ибо, тщательно
обрисовав отношение каждого из присутствующих к младенцу и при этом
подвергнув немалому испытанию выдержку Оттилии, он под конец обратился к
старцу со следующими словами:
- А вы, господин пастор, теперь можете сказать вместе с Симеоном: ныне
отпущаеши, владыко, раба твоего с миром, ибо очи мои узрели спасителя дома
сего.
Оп уже собирался блистательно заключить свою речь, как вдруг заметил,
что старик, которому он протягивал ребенка, сперва как будто и наклонился
над ним, но потом неожиданно откинулся назад. Его едва успели подхватить,
усадили в кресло, поспешили на помощь,- но поздно, он был уже мертв.
Увидеть и осознать в таком непосредственном соседстве рождение и
смерть, гроб и колыбель, охватить это страшное противоречие не только силой
воображения, но и просто взглядом - для всех присутствующих было тяжелым
испытанием, тем более что все случилось так неожиданно. Одна только Оттилия
с какой-то завистью смотрела на усопшего, лицо которого все еще сохраняло
ласковое, приветливое выражение. Жизнь ее души была убита - зачем же тело
продолжало существовать?
Если нерадостные события дня не раз уже наводили ее на размышления о
бренности, о разлуке, об утрате, то в утешение ей ночью даны были дивные
сны, уверявшие ее в том, что ее любимый жив, укреплявшие и возрождавшие силу
жизни в ней самой. Когда же она по вечерам лежала в постели, витая между
явью и сном, в сладостном полузабытьи, ей чудилось, будто перед нею светлое,
озаренное мягкими лучами пространство. Она совершенно ясно различала
Эдуарда, но только одетого не так, как обычно, а в воинских доспехах, всякий
раз в иной позе, вполне, однако, естественной и нисколько не фантастической:
он то стоял, то шел, то лежал, то сидел на коне. Этот образ, вырисовываясь в
мельчайших подробностях, двигался перед ее глазами без малейшего усилия с ее
стороны - ей не приходилось напрягать ни волю, ни фантазию. Порою она видела
его окруженным какой-то массой, по большей части движущейся и более темной,
чем освещенный фон; она едва различала силуэты, которые казались ей то
людьми, то лошадьми, то деревьями или горами. Обычно она засыпала среди этих
видений, а когда просыпалась поутру после спокойно проведенной ночи, то
чувствовала себя более бодрой, умиротворенной, ибо знала твердо, что Эдуард
еще жив, что между ними все та же тесная неизменная связь.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Наступила весна, более поздняя, но зато более дружная и радостная, чем
обычно. В саду Оттилия увидела плоды своих забот: все вовремя дало ростки,
зазеленело и зацвело; то, что было подготовлено в благоустрое...
