Пирс Энтони. Жгучая ложь
страница №7
...ем, но всеже это хоть какой-то шанс.
Нащупав в суме белую фигурку чудовища, я поднял ее над головой и на
всем скаку крикнул:
- Действуй!
Статуэтка вспыхнула, но сзади по-прежнему доносился тройной перестук
здоровенных лап. Уж не знаю, что я пустил в ход, но явно не отпугиватель
чудовищ.
Белая статуэтка истаяла, и мне стало совсем не по себе. Мы находились в
лабиринте, и в этих обстоятельствах медлительность тараска не имела
значения. Рано или поздно он просто загонит нас - порукой тому его
необыкновенная выносливость. Бешеная скачка выматывала и Пуку, и меня,
отнимая силы. Не лучше ли остановиться и принять бой, пока силы еще есть?
- Найди подходящее место для засады, - сказал я Пуке. - Мы будем
сражаться.
Он повел ушами в знак согласия.
И тут мне в голову пришла совершенно неожиданная мысль. Черное заклятие
должно было поджидать меня на пути к искомому объекту стало быть, я, сам
того не зная, двигался в верном направлении. В противном случае Яну незачем
было бы напускать на меня тараска. Выходит, мой путь действительно
предопределен пророчеством.
Следовало бы издать закон, ставящий вне закона такого рода пророчества
и предопределения, мрачно подумал я. Однако по здравом размышлении мое
открытие внушало определенную надежду. Раз мой путь предначертан, я приду к
объекту, несмотря на сбивающие с дороги чары. Даже без помощи белого
компаса.
Теперь стало ясно, почему Ян так упорно старался склонить меня к
отступничеству. Будь он действительно уверен, что я обречен на неудачу, у
него не было бы нужды меня подкупать. Но коли путь мой предопределен, я
просто обречен добраться до цели, если, конечно, не отступлюсь сам или не
погибну. Можно предположить, что моя гибель будет сочтена некой формой
отступничества и предопределение, касающееся не пройденного участка пути,
аннулируется.
Но почему это дошло до меня только сейчас? Такой простой расклад! Все
яснее ясного, но до сих пор я словно блуждал в потемках. Поумнел я, что ли?
Ответ пришел незамедлительно: я действительно поумнел, и весьма
основательно. По той простой причине, что задействовал не что иное, как К.И.
Заклятие предназначалось для того, чтобы противостоять новой дури, но,
подействовав на неповрежденный рассудок, сделало меня гением. Наверное, в
этот миг я был самым мудрым варваром в Ксанфе.
Ирония судьбы заключалась в том, что это заклятие, как и предыдущее,
оказалось потраченным впустую. Варвару ни к чему гениальность - чтобы махать
мечом нужны не мозги, а мускулы. Что толку быть мудрецом, если тебя вместе
со всей твоей мудростью вот-вот слопает тараск?
Конечно, нельзя сказать, чтобы от ума было одно горе и никакой пользы.
Будь у меня чуточку побольше времени, я в нынешнем моем состоянии сумел бы
из подручных средств - листьев, сучьев да веток - сконструировать
какое-нибудь оружие, но это, будь у меня время. Случись мне пустить в ход
это заклятие до того, как мы заехали в лес, я просто не сунулся бы в
проклятый лабиринт, проявив тем самым недюжинный ум. Но увы, оно сработало
слишком поздно.
Впрочем, при любых обстоятельствах лишний ум не тяготит и аппетита не
портит. Первым делом я попытался припомнить, что мне известно о тарасках, и,
к превеликому удивлению кое-что припомнил. До сих пор мне казалось, будто я
об этих тварях никогда ничего не слышал, но на самом деле кое-кто кое-где
кое-когда упоминал о них в моем присутствии, и сейчас все эти забытые
обрывочные сведения всплыли в моей памяти.
Итак, тараски - смертельно опасные хищники, наделенные зачатками
разума. Они никогда не прикасаются к падали и поедают лишь ту добычу,
которую убивают сами. Причем охотятся тараски только на здоровых существ,
ибо очень боятся заразы. Как и грифоны, они весьма чистоплотны.
Нельзя сказать, что эти сведения дали мне слишком много, но
определенные возможности все же открывались. Скажем, ежели, конечно, мне не
удастся совладать с хищником в бою, я могу прикинуться заразным. Убить-то он
меня все равно убьет, но есть не станет, а значит, я довольно скоро
воскресну.
План казался выполнимым, но следовало позаботиться о Пуке.
- Дружище, - сказал я ему, - если эта тварь покалечит меня или убьет,
тут же уноси ноги. Пока он занимается мною, ты успеешь удрать.
Конь возмущенно заржал.
- И не спорь! Я все равно исцелюсь, а тебе нужно время, чтобы найти
выход из лабиринта. Найдешь его - остальное приложится.
Пука фыркнул, явно полагая, что я переоцениваю возможности своего
таланта, но согласился.
Неожиданно мы приметили боковой проход, открывавшийся на небольшую
поляну. Другого выхода оттуда не было, но лужайка казалась достаточно
просторной, чтобы обеспечить свободу маневра в бою, и вместе с тем позволяла
не опасаться за тыл. Раз уж от сражения не отвертеться, лучше всего принять
его здесь.
Правда, у меня теплилась слабая надежда, что, если мы быстро укроемся в
этом зеленом алькове, тараск не заметит нас и пробежит мимо, но она не
оправдалась.
Зверюга действительно едва не пролетел мимо нашего укрытия, но в
последний момент резко остановился, попятился и заглянул в проход. Теперь я
видел его совсем близко.
Выглядел он устрашающе. Огромную голову опушала рыжевато-коричневая
грива, глаза полыхали оранжевым пламенем, из пасти торчали острые клыки.
Крепкие, мускулистые медвежьи лапы были вооружены здоровенными когтями.
Спешившись и встав рядом с Пукой, я обнажил меч и, глядя тараску прямо
в глаза, сказал:
- Слушай, может, разойдемся по-хорошему?
Я вовсе не рассчитывал договориться с этим зверюгой, но не хотел
прослыть забиякой, затевающим драку без всякой причины. Всегда следует
соблюдать приличия.
В ответ чудовище заревело. Рев, скажу я тебе, был что надо - лучше не
получилось бы и огра. Деревья задрожали, и листья от страха посворачивались
в трубочки. Я малый не робкого десятка - да и едва ли во всем Ксанфе
наберется десяток робких варваров, - но даже на меня этот рык произвел
определенное впечатление. Поднятый чудовищем ветер сорвал несколько веток,
да и запах из его пасти не вызывал восторга.
- Хочешь драться - пожалуйста, - сказал я, - но должен предупредить,
что тебе придется иметь дело с опытным воином, прекрасно владеющим
оружием... - Разглагольствуя, я присматривался к противнику, стараясь
определить уязвимые места. Увы, его панцирь был так прочен, что наверняка
выдержал бы и взрыв ананаски. Жаль, конечно, но на простое решение
рассчитывать не приходилось, - ...так вот, ежели ты сейчас отступишь, я
отнесусь к этому с пониманием.
Тараск сделал шаг вперед. Сначала одновременно ступили три левые ноги,
затем три правые. Он разинул пасть, усеянную страшными острыми зубами.
Некоторые были зазубренными, так что, когда челюсти смыкались, выступы
верхних зубов попадали в выемки нижних, и наоборот. Брр! Никому не пожелаешь
угодить в такую пасть.
Поскольку учтивость предписывает сделать три попытки решить дело миром,
я заговорил снова:
- Помимо того, что ты уже слышал, мне хотелось бы сообщить...
Тараск бросился вперед, широко разинув пасть. Где-то в глубине его
глотки зарождался рев.
Поскольку он решительно не желал меня слушать, я счел себя свободным от
всяких ограничений и взмахнул мечом. Если варвар что и умеет делать как
следует, так это махать мечом. Мой клинок отсек чудищу язык и одну из
миндалин - зарождавшийся рев так и заглох в глотке. Тараск клац-нул
челюстями, но я успел отдернуть меч. Клыки зверюги окрасились кровью - но то
была его кровь.
- Ну что, чушка в ракушке, получил? - крикнул я. - Если мало, могу
добавить. Видать ты совсем тупой, коли счел меченосца легкой добычей.
Уноси-ка ноги, пока цел!
Глаза тараска вспыхнули - чего я и добивался. Пункт третий уже
поминавшегося мною Наставления рекомендует подначками и оскорблениями
доводить противника до бешенства, чтобы он, противник, забыл об
осторожности. Насколько я знаю, некоторые посредственные бойцы выигрывали
опаснейшие схватки исключительно благодаря острому языку.
Тараск вновь рванулся вперед, но теперь сменил тактику и решил
прихлопнуть меня массивной медвежьей лапой. Я отпрянул, и удар пришелся по
стволу дерева, оставив на коре четыре глубокие раны от когтей. Дерево
застонало, из порезов выступил сок.
Я сделал выпад, целя чудовищу в глаз, но на сей раз мой противник был
наготове - ежели тебе отрубят язык, поневоле станешь осторожнее. Он
уклонился, и мой клинок всего-навсего срезал пару вибрисс.
Это привело зверя в неописуемую ярость. Чудовище чрезвычайно заботилось
о своей внешности, а длинные, пушистые усы составляли предмет его особой
гордости. Лишиться языка и миндалины было, конечно, обидно, но, в конце
концов, их никто не видел. Другое дело вибриссы: такого надругательства над
своей красотой тараск вынести не мог.
С истошным воем, захлебываясь кровью, он рванулся вперед. Я нырнул и
направил острие меча вверх, рассчитывая рассечь незащищенное горло. УЛОВИВ
мое движение, зверь метнулся в сторону. Он успел увернуться, но потерял
равновесие и с размаху вмазался в ствол дерева.
Воспользовавшись преимуществом, я изо всех сил рубанул тараска по боку,
но удар пришелся по твердому панцирю и не причинил зверюге ни малейшего
беспокойства. Зато у меня чуть меч из рук не вылетел. Ладно, впредь буду
умнее.
Однако в пылу схватки я выскочил за пределы зеленого алькова, и теперь
у меня не было прикрытия с тыла. Следовало срочно что-то предпринять - и я
предпринял. Пока тараск разворачивался, я прыгнул вперед, ухватился за один
из шипов на панцире и мигом оседлал зверюгу. Шея у тараска короткая, и
дотянуться до своего бронированного горба он не мог.
- Эй, рожа вонючая, - крикнул я, усевшись между зубцами гребня и уперев
сапоги в костистые шипы, - тебе усов не жалко? Может, зеркальце поднести?
Со вкусом подобранные оскорбления всегда действуют безотказно. Тараск
откликнулся на мое предложение таким ревом, что в сравнении с ним предыдущий
сошел бы за мурлыканье. Он бешено вертел головой, но дотянуться до меня не
мог. Я взмахнул мечом и отсек мохнатое ухо, чем поверг зверя в еще большую
ярость.
Тараск попытался сбросить меня, но был слишком грузен, чтобы встать на
дыбы, да и держался я крепко. Попытка достать меня лапой тоже ни к чему не
привела - толстые короткие ноги предназначались для того, чтобы нести
тяжелое тело, и задирать из высоко зверь не умел. Не удалось ему и прижать
мою ногу к ближайшему дереву - не позволили шипы на панцире. Они же не
позволяли чудовищу раздавить меня, перекатившись на спину.
Тараск бесновался, а я, не давая ему покоя, рубил и колол все, до чего
мог дотянуться.
Но к сожалению, с того места, где я угнездился, невозможно было
поразить какой-нибудь жизненно важный орган. Получалось так, что шипастый
панцирь защищал теперь нас обоих - и меня, и тараска. Ситуация становилась
неопределенной - ни один из нас не мог ни убить противника, ни удрать.
Казалось, победит тот, кто проявит больше выдержки и упорства.
Но как выяснилось, тараск еще не исчерпал свой арсенал. Внезапно я
ощутил хлесткий удар па спине. Ну конечно! Гибкий драконий хвост был
достаточно длинным, и теперь зверюга пустил его в ход. Я не мог обрубить
кончик хвоста - он двигался слишком быстро. К тому же оборачиваться было
опасно - этот чешуйчатый кнут запросто мог выбить мне глаз, а то и оба.
Легкий кожаный панцирь оказался слабой защитой, хвост тараска мигом изорвал
его в клочья.
Я попал в затруднительное положение. Чтобы оказаться вне пределов
досягаемости хвоста, мне пришлось бы соскочить с панциря и стать уязвимым
для клыков и когтей. Надо было искать выход, да поскорее.
И выход нашелся. Извернувшись, я начал пятиться, перебираясь от шипа к
шипу в сторону хвоста. Хлесткие удары полосовали мне спину, но я не обращал
на это внимания. У края панциря я обернулся, прикрыл глаза свободной рукой и
изо всех сил вонзил меч в основание хвоста.
К сожалению, позиция не позволяла мне как следует замахнуться, и отсечь
хвост напрочь не удалось. Но острый клинок вонзился так глубоко и причинил
тараску такую боль, что тот взвизгнул и подпрыгнул. Этот прыжок оказался
столь резким и неожиданным, что я не удержался и слетел со своего насеста.
Тараску потребовался всего момент, чтобы оценить изменившуюся
обстановку. Я еще не успел встать, как он уже бросился на меня. Однако и
лежа я рубанул его по рылу.
Реакция у зверя была не хуже, чем у заправского варвара. Он и сейчас
успел отпрянуть, и все же кончик меча задел его щеку, и оттуда полилась
кровь.
Я вскочил и попятился к зеленому алькову.
Разъяренной чудовище замахнулось на меня тяжелой когтистой лапой.
Встречным ударом я отрубил ему коготь вместе с подушечкой, но столкновение
оказалось столь сильным, что меч выпал из моей руки. Я остался безоружным.
Впрочем, не совсем так. Лук со стрелами и сума с чарами остались у Пуки
- в таком бою от них все равно никакого толка, - но прихваченный из замка
нож висел у меня на поясе. Правда, в сравнении с когтями и клыками тараска
это оружие казалось просто смешным. Тараск, по всей видимости, пришел к
такому же умозаключению. Разинув пасть, он двинулся вперед с явным
намерением отхватить сочный кусочек варварского мясца. Давно установлено,
что варвары гораздо вкуснее цивилизованных людей. Видимо, это обусловлено
тем, что они ближе к природе.
Чудовище не сомневалось в своей победе, однако самонадеянность до добра
не доводит. Едва зверь приблизился, я засадил ему нож прямо в ноздрю.
Ловко, скажу я, получилось. Тараск так взвизгнул, что у меня ногти
позеленели, и отскочил назад. Острая боль ослепила его, и я не был бы
варваром, если бы не попытался использовать это преимущество. Мой следующий
удар целил ему прямо в горло.
Однако львиная голова быстро отдернулась назад. Должен признать, зверь
был стойким бойцом и умел извлекать уроки из собственных ошибок. Я
промахнулся и, увлеченный инерцией собственного выпада, оказался у него под
брюхом.
Что было не так; уж плохо. Куры, те прекрасно выгребают из-под себя что
угодно, а драконы для этого не приспособлены. Когда тараск попытался достать
меня правой передней лапой, его правая средняя плотно прижалась к земле, и я
тут же вонзил в нее нож.
Зверь отдернул лапу - так резко, что два когтя отлетели в сторону, - но
потерял равновесие и завалился на бок. Я едва успел выскользнуть из-под
тяжеленной туши.
Брюхо чудовища было надежно защищено - но не его ноги. Оно и понятно,
попробуй погоняться за добычей на бронированных лапах. Успех окрылил меня, и
я с размаху вонзил нож между ногой и панцирем, где кожа была тоньше всего.
Еще один неистовый вой сотряс воздух. Создавалось впечатление, что чаша
весов склоняется на мою сторону. Волшебник Инь явно недооценивал боевое
искусство варваров, да, пожалуй, и сам я до сего момента не вполне верил в
победу. Теперь я в нее поверил - и напрасно. Излишнее самодовольство
губительно не только для чудовищ. Тараск всем своим весом плюхнулся на
землю, и я не успел отдернуть руку с ножом. Ее зажало между лапой зверюги и
его панцирем. Затем громоздкая туша подмяла под себя мою ногу. Захрустели
кости. Настала моя очередь орать. Тараск поднялся и навис надо мной. Я
попытался защититься невооруженной рукой, но страшный удар медвежьей лапы
едва не вырвал ее из плеча. Зверюга придавил меня лапой к земле и разинул
пасть.
- Пука, беги! - успел крикнуть я, прежде чем страшные челюсти
сомкнулись на моем лице. Я пережил несколько более чем неприятных мгновений
- мало радости, когда клыки вонзаются в твою физиономию, а затем провалился
в небытие.
Звеня цепями, Пук устремился к выходу из зеленого алькова, и тараск
поднял голову. Вид бегущей добычи будил в нем охотничий азарт, но,
поразмыслив, зверь решил не отвлекаться. Лучше варвар в лапах, чем конь на
дороге.
Однако подкрепиться хищнику не удалось - пиршество его было прервано
самым неожиданным образом. Пука развернулся, устремился назад и обоими
копытами изо всех сил лягнул тараска по задней части. Массивное тело
качнулось, и морда уткнулась в землю рядом с моей головой.
Проморгавшись, тараск устремился в погоню за конем-призраком. Это никак
не соответствовало моему замыслу, но, будучи без сознания, я не мог
высказать своего недовольства. Тогда я вообще ничего не видел и не слышал и
только сейчас, благодаря гобелену, могу восстановить ход событий.
Тараск хромал, но все еще мог развить вполне приличную скорость. Я
повредил ему язык, нос, ухо, хвост, ногу и плечевой сустав, но зверь отнюдь
не утратил боевой дух.
Однако Пука был животным сообразительным. Он не стал метаться наугад по
лабиринту, а принялся искать выход по запаху. Для этого ему пришлось
промчаться назад по уже проделанному нами пути, со всеми изгибами и
поворотами. Хищник неотступно следовал за ним, но догнать не мог - он бежал
медленнее, чем обычно, из-за ран, а Пука скакал быстрее, чем прежде, ведь
теперь ему не приходилось нести на спине здоровенного варвара. Возможно, это
преимущество было не столь уж велико, но в конечном счете оно оказалось
решающим. Пука опередил преследователя и примчался к выходу из лабиринта.
Но выход оказался закрытым. Древесную арку оплели колючие лианы. Пука
затормозил так резко, что копыта его вспороли землю. Что он мог сделать,
ведь у него не было меча, чтобы прорубить дорогу.
Позади уже слышалось тяжелое дыхание тараска. В отличие от прочих
представителей рода драконов этот зверь не испускает ни огня, ни дыма, ни
пара, но пыхтит на бегу совсем по-драконьи. Пука повертел головой, понял,
что малейшее промедление приведет его в брюхо тараска, и бросился напролом.
Острые шипы рвали его шкуру, но в какой-то степени Пуку защитили цепи.
Он прорвался. В последний, момент тараск попытался ухватить коня за заднюю
ногу, что явилось существенной тактической ошибкой, - ибо эта самая ноги
приложилась к его морде копытом с мощностью в одну лошадиную силу.
В следующий миг Пука вырвался на простор.
Но тараск не собирался отступать. Он повертел ушибленной мордой, издал
такой рев, что оплетавшие выход из лабиринта лианы задрожали и опали, и
выскочил следом за Пукой.
С его сторону это было глупостью, ведь ни одному сухопутному дракону не
изловить коня в чистом поле. Пуке ничего не стоило оставить тараска далеко
позади, но конь-призрак замедлил свой бег. Он держался чуть впереди хищника,
создавая у того впечатление, будто стоит немножечко поднажать, и добыча
будет схвачена. И зверюга на это клюнул. Пука, разумеется, знал, что делал.
В конце концов, основная работа коней-призраков заключается именно в том,
чтобы заманивать дураков в опасные мета. Мне ли этого не знать!
Покуда тараск гонялся за Пукой, я потихоньку исцелялся. К счастью,
зверь не убил меня, так что за час-другой мне вполне удалось бы отстроить
новую физиономию. Надо же, как получилось - я собирался отвлечь чудовище,
чтобы дать Пуке убежать, а на деле Пук отвлекал его, чтобы дать мне
исцелиться. Воистину он был настоящим другом.
Пука упорно заманивал тараска к пещерам, где обитали полушки и двушки.
Это могло показаться странным, ведь сунуться в такую пещеру означало обречь
себя на съедение. Но конь-призрак все рассчитал и действовал наверняка. По
части умения завлекать недругов в ловушки ему не было равных - в свое время
мне удалось испытать это на себе.
Подбежав к одной из пещер, Пука остановился у самого ее зева. Светило
солнце, и хищные обитатели подземелья наружу не высовывались, пещера
казалась вполне мирной.
Спустя несколько мгновений появился тараск. Раны давали о себе знать,
но алчность пересиливала боль. Решив, что теперь добыча от него не уйдет,
хищник вложил всю свою мощь в яростный прыжок.
Пука отскочил в сторону, и тараск влетел в отверстый зев пещеры. Спустя
мгновение в темноте раздался такой рев, что холм содрогнулся. Хищники нашли
друг друга. Затем тараск начал пятиться, но едва его зад высунулся из
пещеры, как Пука приложился к нему копытами. Увы, мощности в одну лошадиную
силу оказалось недостаточно, чтобы загнать зверя обратно в пещеру. Тараск
весил значительно больше Пуки, панцирь делал его нечувствительным к ударам,
и у него имелось понятное и весьма горячее стремление выбраться наружу.
Скоро он вылез из пещеры, стряхнул вцепившихся полушек и развернулся, чтобы
напасть на коня.
Но Пука был не трусом. Не теряя времени, он напал первым. Подскочив к
самой зубастой пасти, конь-призрак резко крутанулся. Железные цепи с размаху
хлестнули тараска по морде, выбив пару зубов, а может, и глаз. От
неожиданности чудовище втянуло голову и передние лапы под панцирь, а Пука
тут же накидал туда копытами песку и грязи.
Складывалось впечатление, что чудовища не любят, когда им в рыло летит
песок. Тараск зарычал - песок фонтаном забил из отверстий для головы и
передних лап, а сам панцирь приподнялся над землей. Злобно скаля клыки,
чудовище высунуло голову наружу, и в тот же миг Пука залепил ему копытом по
носу. Ох и ловко это у него получилось! Черный кожистый нос так вмяло в
морду, что рыло тараска сделалось не выпуклым, а вогнутым. Мой друг сражался
лучше меня. Затем Пук принюхался и, видимо, учуя то, что хотел, порысил к
зарослям табачною тряпичника. Ухватив зубами тряпицу, он сорвал ее с ветки
и, задержав дыхание, поскакал назад, к тараску, голова которого уже снова
показалась из-под панциря. Там Пука, набросил тряпицу на расплющенный нос
чудовища и отбежал в сторону.
Тряпицы табачника никто не использует как ткань - разве что любители
дурацких шуточек. Они прочны и вполне привлекательны с виду, но у них есть
особое свойство.
Тараск чихнул - таково воздействие тряпичника. Некоторые чихали целыми
днями после единой понюшки, так что если зверюга сделал хороший, глубокий
вдох...
Первый чих оказался только раскачкой. Вот второй был чих так чих! Взрыв
сорвал листья с ближайших кустов, а тело твари скользнуло назад. Ненамного.
Но отдача от следующего чиха сдвинула тараска назад еще больше, а третий
загнал его хвост в пещеру. Еще полдюжины таких чихов, и зверюга оказался в
логовище неотмытых деньжатников.
Пук зарысил к тряпичнику, сорвал самую большую, так и сочившуюся
табачной пылью тряпицу и запихнул ее в пещеру. Затем взобрался на холм и
принялся копытами скатывать вниз камни. Это вызвало маленький обвал,
частично заваливший лаз. Конечно, кучка камней не могла воспрепятствовать
выходу тараска - он разметал бы ее в одно мгновение, - но она препятствовала
выходу воздуха.
Большая часть табачной пыли оставалась внутри. Тараск был вынужден
снова и снова вдыхать ее, а значит, снова и снова чихать.
Холм содрогался. Пука навострил уши - могу догадаться, к чему он
прислушивался. Тысячи маленьких чихов накладывались на мощное чихание
тараска. Табачная пыль действовала и на полушек. Надо полагать, весь этот
переполох не доставил им особого удовольствия, и когда, прочихавшись, они
обнаружат в пещере виновника всех своих неприятностей, тому придется
несладко. Панцирь тараска им, конечно, не прогрызть, но они могут забраться
в отверстия и покусать так, что мало не покажется. Даже если тараск и
спасется, ему еще долго будет не до нас.
Удовлетворенно заржав, Пука поскакал назад, к лабиринту. Он возвращался
за мной, а у меня тем временем возникла новая проблема. Исцеление шло
прекрасно, и я уже пришел в сознание, но тут налетела стрекадрилья и открыла
огонь. Даже отдельный выстрел вызывал болезненный ожог, что уж говорить о
массированном обстреле. Моя свежевыращенная кожа обуглилась, одежда и волосы
загорелись. Я снова утратил зрение и обоняние, а потом пара стрекозлов,
снизившись, зависла над моими ушными раковинами, и после нескольких удачных
выстрелов я оглох. Они нанесли мне больший урон, чем тараск, ибо напали,
когда я был беспомощен. Очень, скажу я тебе, неприятно быть беспомощным.
Вернувшийся Пука нашел меня распростертым на земле и покрытым целой
кучей стрекозлов - они расселись на мне, словно на стрекодроме. Мощный взмах
хвоста смел на землю несколько дюжин - многие взорвались, но взрывы были не
слишком сильными, потому что топлива у стрекозлов оставалось в обрез. В
других обстоятельствах стрекадрилья непременно атаковала бы Пуку, но,
расправляясь со мной, она расстреляла почти весь боезапас. Поэтому стрекозлы
не приняли боя, они поднялись, выстроились в колонну и улетели.
Кажется, Пука все еще не сознавал природу моего таланта. Исцеление в
пещере свинопотамов казалось ему счастливой случайностью. Он не мог
представить себе, что всего за несколько часов я оправился бы от всех
увечий, нанесенных мне и тараском, и стрекозлами, а потому пытался оказать
мне помощь.
Прежде всего н хотел вывезти меня из тараскова лабиринта, но для этого
требовалось взвалить мое тело на спину. Ох и нелегкая задача! Он приподнимал
меня носом, старясь приставить к зеленой стене, но я раз за разом падал на
землю. Трудно уразуметь, насколько полезны человеческие руки, пока не
увидишь, как кто-нибудь пытается поднять человека с помощью копыт. Это почти
невозможно.
Теперь моя израненная кожа была так испачкана, что я походил на
запеченного в сухарях зомби. Любой другой позаботился бы разве что о
достойном погребении столь жалких останков, но Пука не собирался
отступаться. Он нашел низкую, касавшуюся земли ветку, подкатил меня к ней,
поддев носом, взвалил на ветку, подлез под нее и в конце концов ухитрился с
ветки перекатить мое тело себе на спину.
Моя голова и руки болтались с одной стороны, ноги с другой, но нести
меня Пука мог. Выбравшись из лабиринта, он затрусил на северо-запад - уж не
знаю почему. Скорее всего искал человеческое жилье, где мне могли бы помочь.
По мере того как день шел на убыль, мой талант делал свое дело, и ближе
к вечеру я начал шевелиться. Однако Пука не придал этому значения. Возможно,
он даже не заметил моих слабых телодвижений, тем паче что мое тело
подпрыгивало на его спине.
Уже сгущались сумерки, когда Пука углядел на лесной полянке хижину. Он
заржал - в голосе его чувствовалось явное облегчение - и поспешил туда. В
хижинах, как правило, живут люди, и он надеялся, что эти люди позаботятся
обо мне.
Глава 9
ПАНИХИДА
Пробудившись на постели из душистых папоротников, я огляделся по
сторонам и понял, что нахожусь в небольшой, но чисто прибранной комнатушке.
Вдоль стен тянулись полки, на которых лежали связки трав и стояли баночки с
пряностями. А в углу лежала диковинная пустотелая тыква с большим отверстием
посередине и натянутыми поперек этого отверстия струнами. Но главное, на
плетеном стуле сидела прехорошенькая молодая женщина в коричневом платье.
Приметив, что я открыл глаза, она встала, подошла ко мне и сказала:
- Надо же, все-таки очнулся. Признаюсь, я на это почти не надеялась.
- Пустяки, мне не впервой, - пробормотал я. Все тело отчаянно болело,
но возвращение чувствительности само по себе являлось признаком
выздоровления. А боль - явление временное. Она пройдет, как только
завершится исцеление.
- Тебя принес конь, - продолжала женщина. - Ты где-то получил страшные
ожоги и был при смерти.
- Ну конечно, - припомнил я, - эти проклятые стрекозлы едва не изжарили
меня.
- Но теперь, вижу, дело идет на поправку, а потому скажу тебе кое-что.
Гости у меня бывают нечасто, и я не привыкла разводить церемонии. Зовут меня
Панихида, живу я одна - и меня это вполне устраивает. Поэтому чем скорее ты
выздоровеешь и отправишься своей дорогой, тем лучше для нас обоих. Твой конь
никуда не делся - пасется на лугу, рядом с домом.
Итак, эта мужчина предпочитала одиночество хорошей компании. Дело
хозяйское - навязываться я не собирался. О нас, варварах, и о варварской
манере обращаться с женщинами ходит множество слухов, но, как правило, их
распускаем мы сами в рекламных целях. В действительности варвары
предпочитают иметь дело с теми женщинами, которым они по вкусу, тем паче что
женщин таких более чем достаточно.
- Меня зовут Джордан, - представился я. - Вообще-то я путешествую в
поисках приключений, но сейчас выполняю одно важное поручение. Все мои
болячки заживут очень быстро, так что я у тебя не задержусь. Спасибо, что
позаботилась обо мне. Тебе, наверное, пришлось повозиться - насколько мне
помнится, я был весь в грязи.
- Это уж точно, - подтвердила Панихида. - Песок прямо въелся в твою
плоть. Уж я мыла-мыла, еле отмыла. Поначалу-то я вообще приняла тебя за
мертвеца, но потом приметила, что ты вроде дышишь. Раны и ожоги я обработала
бальзамом, и он подействовал быстрее, чем можно было ожидать. Но досталось
тебе основательно - ты часом не в драконье логово залез? Впрочем, -
продолжила она, не дожидаясь ответа, - парень ты крепкий. В наши дни такой
мужчина редкость.
- Варвар как варвар, - с улыбкой отозвался я, - широк в костях, да
умишко не ахти... - Тут я слукавил - в тот момент, благодаря продолжавшемуся
воздействию белой лианы, с умом у меня все было в порядке. - К счастью, Пука
не бросил меня в беде.
- Твоего коня зовут Пука? Он случайно не...
- Так оно и есть. Это пука, конь-призрак. С чего бы иначе ему таскать
такие тяжеленные цепи?
- Вот это да! Ты приручил коня-призрака?
- Ну... не совсем так. Мы с ним подружились. Панихида залилась смехом,
и должен сказать, ей это очень шло.
- Ладно, так или иначе, он тебе верен. Ему ведь ничего не стоило
бросить тебя помирать в лесу. Но сейчас он пасется, а... - Она бросила
взгляд в сторону очага: - А ты случайно не хочешь подкрепиться?
- Еще как хочу. Просто с голоду умираю.
- Да, вижу, ты и вправду поправляешься очень быстро. Хороший аппетит -
верный признак выздоровления,
- Да, - согласился я, - у меня всегда так. Чем тяжелее рана, тем больше
потом есть хочется.
Панихида снова рассмеялась, - видно сочла мое признание шуткой, - потом
зачерпнула из горшка на очаге половник какой-то темной, как ее волосы,
размазни, плеснула в деревянную плошку и протянула мне. Как ни странно,
кашица оказалась вкусной и весьма питательной. Я сразу почувствовал прилив
сил.
- У меня во дворе растет порточник, - сказала Панихида, протягивая мне
коричневый джинсы. - Сама-то я предпочитаю платья, но тебе это будет в самый
раз.
- Спасибо, - ответил я, вставая с папоротниковой постели и натягивая
джинсы. Они оказались почти впору.
- Удивительно, - промолвила она, разглядывая меня без малейшего
стеснения. Должен сказать, что в ее поведении не было и намека на дурацкую
стыдливость, свойственную многим цивилизованным женщинам, хотя во всем
остальном она казалась вполне цивилизованной - не мне чета. - На твоей коже
и рубцов-то, почитай, не осталось. После таких страшных ожогов...
Я пожал плечами:
- Все было не так ужасно, как выглядело. Больше грязи, чем крови.
Можно было, конечно, рассказать об особенностях моего таланта, но мне
казалось это бессмысленным, поскольку я все равно собирался уходить. Да и
слушал я ее без особого внимания, ибо размышлял о смысле жизни, сущности
бытия, природе магии и прочих высоких материях, насчет которых никогда не
задумывался ни прежде, ни потом. До чего я тогда додумался, сказать не могу,
потому как нынешнего моего ума для этого явно недостаточно.
Однако сейчас, вспоминая все произошедшее в доме Панихиды, я должен
признать, что в определенном смысле вел себя не так уж умно. Что поделаешь,
многие великие мыслители проявляют наивность, граничащую с глупостью, когда
дело касается практических сторон жизни.
- Вот уж не думала, что ты так быстро встанешь на ноги, - сказала моя
собеседница. - А можно поинтересоваться, в чем заключается твое важной
поручение?
- Ну, - рассеянно отозвался я, - для тебя в этом нет ничего
интересного. Мне просто нужно найти один объект и доставить его в замок
Ругна.
- В замок Ругна? - переспросила Панихида. В голосе ее звучала явная
заинтересованность, но тогда я не обратил на это внимания. - А что, он еще
не развалился? В нем до сих пор живут?
- Развалиться не развалился, но старый кроль Громден умирает. Возникла
проблема с наследованием престола, поэтому я...
- Король умирает? - На сей раз в голосе Панихиды звучала неподдельная
тревога.
- Да. А на освобождающийся престол претендуют два волшебника - Инь и
Ян. Поэтому я...
- Инь и Ян? Но ведь они...
- Они не могут прийти к согласию, - закончил я. Чтобы выяснить, чья
магия сильнее, было решено провести состязание. Поэтому я...
- Начинаю понимать. Ты работаешь на них.
- Ну... можно сказать и так. Я должен выполнить задание, и если мне это
удастся, королем станет Инь. Ян с помощью своих чар всячески мне мешает.
Преуспеет он - ему и сидеть на троне. Ладно, не буду утомлять тебя
подробностями. Спасибо за угощение. Я, пожалуй, пойду.
- Погоди. А этот... объект, о котором ты говорил. Что он собой
представляет?
- Если б я знал. Инь снабдил меня специальным заклятием, которое должно
привести куда следует, но я еще не пускал его в ход. По некоторым моим
прикидкам, объект должен находиться где-то поблизости отсюда, потому как
путь мой предопределен, и...
- Присядь, Джордан, - ласково проворковала Панихида, - позволь мне
рассказать тебе одну интересную историю. Хочешь вина?
- О, большое спасибо.
Ни один варвар не откажется от вина, да еще в сочетании с возможностью
услышать интересную историю из уст красивой женщины.
Панихида принялась смешивать в чашке какие-то жидкости. Мне бы
удивиться - ведь всякий знает, что вино представляет собой сок винных
кувшинок. Их них его получают, в них его и хранят. Рассказывают, будто в
Обыкновении вино добывают из какого-то града, но в такое трудно поверить.
Сказали бы еще - из дождя!
Панихида подала мне чашу. Я отпил глоток - мне понравилось. Правда,
напиток слегка горчил, но варвары народ непривередливый.
- Знаешь ли ты, что у короля Громдена есть ребенок, дочь? -
поинтересовалась красавица.
- Да, конечно. Он рассказывал.
- А что еще он рассказывал?
- Ничего особенного. Вроде бы он совершил какую-то ошибку, за которую
теперь расплачивается одиночеством. А жена с дочкой от него ушли. - Я
рыгнул, поскольку вино пузырилось у меня в желудке.
- Ну это далеко не вся история, - заметила Панихида.
Только сейчас я начал кое о чем догадываться:
- Ты часом не...
Панихида смерила меня взглядом, помолчала, а затем продолжила, так,
будто и не слышала моего вопроса:
- Король Громден очень любил свою дочурку, и не удивительно, ведь она
была весьма хороша собой. В конце концов королева, его жена, начала
завидовать вниманию, какое Громден уделял девочке, и из зависти наслала на
нее проклятие. Принцесса не могла оставаться в замке Ругна, ибо в ее
присутствии эти стены должны были рухнуть. Вместе с крышей, башнями и всем
прочим. Король был опечален, но не мог допустить разрушения столицы Ксанфа и
вынужден был отослать дочку. Кроме того, он рассердился, а поэтому следом зз
дочерью выставил из замка и жену. Однако та не осталась в долгу и на
прощание прокляла самого короля. Ничего другого она толком не умела, но по
части проклятий ей не было равных, именно в умении проклинать заключался ее
талант. Второе проклятие королевы заставило короля начисто забыть о первом!
Бедняга принялся разыскивать свою дочь, поскольку не помнил, что сам удалил
ее из замка, и не знал, что случится, ежели она вернется. Наконец ему
удалось разыскать ее - но она-то все помнила. Конечно, принцесса отказалась
возвращаться в замок, а король решительно не мог понять, в чем дело, ибо
всякий раз, когда она рассказывала ему о проклятии, он тут же все начисто
забывал. Умело состряпанное проклятие невозможно свести на нет, рассказав о
его природе, - оно действует, покуда не будет отклято или не износится от
времени. Проклятия же, извергаемые оголтелыми извергами, а королева родом из
этого племени, не изнашиваются никогда. Поскольку Громден не унимался и
уговаривал дочь вернуться, она вынуждена была солгать ему, будто не хочет
возвращаться в старый унылый замок и предпочитает жить в одиночестве. Это
было жестоко, но увы, необходимо.
- Интересно. При мне он ни разу и не заикнулся ни о каких проклятиях.
- Естественно. О них он так ничего и не помнит, а вот о своей дочери не
забывал ни на минуту. Больше всего ему хотелось, чтобы она вышла замуж за
следующего короля и стала королевой. Престол Ксанфа не наследственный, он
переходит от волшебника к волшебнику, но любой претендент чувствует себя
увереннее, ежели ему удалось породниться со своим предшественником. Сама-то
принцесса волшебницей не была, но для жены государя это значения не имеет.
- Понять старика можно, - сказал я, отставив в сторону опустошенный
жбан, - но кажется, все его хлопоты напрасны. На престол взойдет или Инь,
или Ян, и, на мой взгляд, ни один из них не заинтересован в женитьбе.
- Оба заинтересованы, да еще как. Не следует сбрасывать со счетов
общественное мнение - народ с большей готовностью примет в качестве своего
правителя зятя предыдущего монарха. Кроме того, пусть принцесса и не
волшебница, но талант у нее есть, и этот талант способен помочь новому
королю в делах правления. И наконец, она весьма привлекательна. Насколько я
понимаю, большинству мужчин это далеко не безразлично.
- Что правда, то правда, - согласился я, оценивая великолепную фигуру
самой Панихиды.
- А хоть бы и неправда, выбора у них все равно не было. Король
постановил, что престол сможет занять только муж его ненаглядной -
наглядеться на нее ему так и не довелось - дочурки. Хочешь в короли - изволь
жениться.
Голова приятно кружилась, но меня малость мутило, словно пил я не
простое вино, а вермут.
- Ну что ж, возможно, когда выявится победитель, он и впрямь женится на
принцессе. Но если ее возвращение приведет к разрушению замка Ругна...
- То-то и оно. Девушка ни за что не согласится вернуться, она любит
своего отца - и Ксанф. Она сделает все, чтобы не допустить падения замка,
хоть это и разобьет сердце бедного старого короля. Такова жестокая правда -
выбора у нее нет.
- Ну, - сказал я, вставая, это не мое дело. Я просто должен...
Панихида тоже поднялась:
- Очень жаль, варвар, что пришлось тебя отравить, - промолвила она, но
выбора у меня не было. Сумей ты осуществить задуманное, Инь выполнил бы волю
короля, женился на его дочери и тем самым уничтожил замок. А падение замка
Ругна - это конец человеческого правления в Ксанфе.
- Но... - только и смог пробормотать я заплетающимся языком.
- Знай же простодушный варвар, что я и есть пропавшая дочь короля
Громдена. Раз уж мне пришлось тебя убить, то по справедливости придется и
объяснить, чего ради я это сделала. Ради спасения замка Ругна! Жизнь одного
глупого искателя приключений ничто в сравнении с судьбой всего Ксанфа. А
против тебя лично я ничего не имею. Ты очень даже приятный мужчина - для
варвара.
Кажется, я порывался что-то сказать, но не успел, потому как умер. Яд
Панихиды был силен и очень быстро распространился по всему организму.
Подхватив тело под мышки - сила ее оказалась просто удивительной для такой
стройной, невысокой женщины, - Панихида оттащила меня в угол и,
поднатужившись, выпихнула в неприметный люк в задней стене.
Я заскользил по темному желобу, а потом полетел вниз со страшной
высоты. Люк вел не куда-нибудь, а в скрытый забудочным заклинанием Провал.
Летел я довольно долго, но в конце концов шмякнулся о камни и разбился
всмятку. Панихида подстраховалась на тот случай, если яд окажется
недостаточно силен. Но с такой высоты невозможно шлепнуться беззвучно, и шум
моего падения заставил Пуку насторожиться. Он поскакал к Провалу, нашел
нависший над ущельем уступ и глянул оттуда вниз. Уж не знаю, увидел он меня
или учуял, но во всяком случае понял, кто лежит внизу, и горестно заржал.
Думаю, конь-призрак чувствовал себя виноватым, ведь это он привез меня в дом
коварной Панихиды. Как я уже говорил, ума Пуке было не занимать, хотя,
наверно, он и позаимствовал малость от косоглазой белой лианы - она вполне
могла подействовать и на него. Во всяком случае ему удалось найти способ
спуститься в Провал, не переломав кости. Он рысил на запад вдоль края
пропасти, пока не достиг моря, после чего сиганул с обрыва в воду. Хотя
прыгать пришлось с изрядной высоты, Пука вскорости вынырнул и, несмотря на
вес железных цепей, поплыл прямо в Провал. Когда поток обмелел, мой верный
конь почувствовал под копытами сушу и поскакал ко мне. К счастью,
провального дракона поблизости не оказалось. В конце концов, Провал, как мы
теперь знаем, пересекает весь Ксанф, и ни один дракон не в состоянии
находиться повсюду одновременно. Так или иначе, Пука проявил поразительное
мужество - если только не забыл о драконе. С другой стороны, в последнее
время он поднаторел в схватках с драконами, так что мог и не бояться. Но,
скорее всего, Пука и помнил, и боялся, но твердо вознамерился помочь мне во
что бы то ни стало. Довольно скоро он добрался до моих останков.
Зрелище, должен сказать, было не из приятных. Руки-ноги переломаны,
хребет перебит в нескольких метах, а из расколотой головы вытекло какое-то
серое вещество. Никогда не думал, что человеческая голова набита такой
гадостью. Впрочем, скорее всего это относится только к варварам - недаром
цивилизованные люди утверждают, что мы народ серый. Интересно только, откуда
они об этом проведали.
Рядом валялся мой меч - погнувшийся и выщербленный. Последнее было
весьма печально - клинок служил мне верой и правдой, а самоисцеляться он не
умел.
С помощью копыт Пука собрал мои останки в кучу, а потом затолкал эту
кучу на здоровенный лист и зубами стянул его края, соорудив нечто вроде
узла. Конечно, при этом в мою разбитую голову набилось немало песку, гальки
и прочей грязи, но тут уж ничего нельзя было поделать.
Бедняга пытался подцепить мешок и так, и сяк, но ничего не получалось.
Тогда он принялся искать место, где эти жалкие останки можно было бы придать
земле, - ему ведь и в голову не приходило, что человек способен возродиться
из таких ошметков. Но каменистое дно не позволяло выкопать яму, а бросить
меня непогребенным Пук не собирался. В конце концов он пропустил одну из
цепей под связанными концами узла, протянул ее же сквозь гарду меча и
потащил мешок к выходу из Провала. Узел подпрыгивал на камнях, отчего его
содержимое перемешивалось еще больше. Достигнув песчаного побережья, Пука
принялся рыть копытами могилу. Будучи хоть отчасти призраком, он прекрасно
разбирался в похоронах, могилах и тому подобных вещах.
Но едва могила стала достаточно глубокой, ее стала заполнять вода. Пука
недовольно фыркнул, отошел подальше от побережья и снова взялся за дело.
Увы, с тем же результатом. Он отошел еще дальше, но там почва была
каменистой и не поддавалась копытам.
Конь призадумался, а затем, кажется, решил похоронить меня в море. Это
ведь совсем не то, что бросить тело в яму с водой. Но и это решение осталось
неосуществленным. Во-первых, у Пуки не было ни лозы, ни лианы, чтобы
привязать к узлу камень, да и завязать петлю зубами - дело мудреное.
Во-вторых, он сообразил, что соленая вода скорее всего быстро разъест лист и
тело вывалится наружу. И главное, Пука приметил в воде плотоядно
облизывавшееся морское чудовище, а ему было известно, что я отнюдь не
стремился закончить свои дни в животе у какого-нибудь зверя. Хорошо еще, что
этого чудища не оказалось поблизости, когда он прыгнул в море.
Так ничего и не придумав, он мотнул головой и поволок узел дальше,
решив похоронить меня по-людски, чего бы это ни стоило.
Стоило это ему немалых усилий. Выбираться из Провала пришлось по
узеньким каменистым тропкам. Склон был крутым, Пука задыхался и обливался
потом, но продолжал свои нелегкий путь, пока не стемнело. Ему поневоле
пришлось остановиться, поскольку в темноте запросто можно оступиться и
полететь с откоса. Найдя более-менее подходящую площадку, он запихнул узел в
выемку между камнями, а сам пристроился рядом и заснул стоя. Несмотря на
усталость и голод, он твердо намеревался довести задуманное до конца. Пука
оставался верен нашей дружбе и после моей смерти.
Поспать толком ему так и не удалось - едва стемнело, из своих нор
повылазили ночные твари. Сначала чуть пониже площадки, на которой стоял
Пука, открылся лаз, и оттуда высунулась голова гоблина. Конь-призрак
столкнул копытом камень, и гоблин счел за благо убраться. Пук знал, как
опасны гоблины, когда они собираются толпой, но этот склон не был местом их
обитания, а один приблудный гоблин серьезной угрозы не представлял.
Затем Пука принюхался и фыркнул - запах ему явно не понравился.
Поначалу он чуть было не решил, что я уже протух, но в следующий миг услышал
хлопанье крыльев и сообразил, что смрад исходит от гарпии. Впрочем,
возможно, попахивало и от меня, ведь гарпия прилетела именно потому, что
учуяла падаль. Она явно намеревалась меня сожрать, но, когда Пука
предостерегающе заржал, встал на дыбы и зазвенел цепями, мигом пересмотрела
свои планы.
- Ишь, раззвенелся - а чего ради? Гарпына - гарная дивчина, ей чужого
не надо. Твоя добыча пусть тебе и остается. Я просто не думала, что лошади
тоже едят мясо. Предупреждать надо, блинди блин!
Впрочем, я не уверен, что последние слова звучали именно так, но они
были нехорошие. Возможно, даже поносные. Во всяком случае таившиеся за
камнями мелкие твари понеслись кто куда, этак их разобрало. Но Пука остался
на своем посту, хотя ему явно было не по себе.
Свою бессменную вахту мой верный друг нес до утра. Он считал, что
оберегает мои останки для пристойного захоронения, тогда как в
действительности предоставил мне возможность вернуться к жизни. Окажись я в
брюхе у гоблина или у гарпии, исцеление заняло бы куда больше времени, хотя
я и без того был намного мертвее, чем когда-либо до сих пор. Но все части
моего тела находились в узле, да и песок с галькой пошли в дело. Талант
работал исправно, и, когда утреннее солнце неохотно заглянуло в ущелье, я
зашевелился. Чем встревожил Пуку, решившего, что по его недосмотру какой-то
мелкий хищник сумел забраться в мешок. Не теряя времени, он заглянул внутрь.
- Привет, дружише, - сказал я. - Ну и досталось же мне на сей раз!
От удивления Пука едва не свалился с откоса.
С огромным трудом мне удалось сползти с листа. Воскресать вообще дело
непростое, а ежели убит дважды - тем более. Я нуждался в отдыхе и еде, чтобы
восполнить энергию, затраченную на исцеление.
- Слышь, Пука, ночью действительно прилетала гарпия? поинтересовался я.
- Коли так, зря ты ее прогнал. Вызвал бы с ней аиста, то да се...
Ошарашенный Пука вытаращился так, словно на голове у меня выросли рога.
Я и сам понял, что ляпнул совершенно несусветную чушь. Как вообще могла
прийти мне в голову такая грязная мысль?
Сейчас-то мне все ясно, я тогда было невдомек. Грязь, смешавшаяся с
моими останками, проникла в проломленную голову, породив в ней грязные
помыслы. Хорошего в этом, конечно, мало, но, когда восстаешь из мертвых, не
стоит сетовать по мелочам.
Через некоторое время Пука оправился от изумления и понюхал мою руку. Я
сообразил, что до сих пор он не видел, как действует мой талант, поскольку
всякий раз оказывался где-нибудь в другом месте - то удирал от драконов, то
искал выход из пещеры свинопотамов, то сражался в тараском. Настала пора
растолковать ему, что к чему.
- Не сомневайся, дружище, я жив-живехонек. Мой магический талант
заключается в способности к самоисцелению. Проще говоря, ежели мне оттяпают
руку или там ногу, я отращу новую, а коли убьют, через некоторое время
воскресну. Правда, воскресать - дело долгое и трудное, но ты, должно быть,
собрал все, что от меня осталось, в одну кучу, поэтому я и очухался так
скоро. Спасибо, ты настоящий друг.
Пука стоял неподвижно, переваривая услышанное. Я с трудом поднялся на
ноги и обнял его за шею. Замечу, что шеи у лошадей подходят для этого
наилучшим образом - не то, что у кур.
- Вижу, ты прихватил и суму с чарами, и мой верный меч. Прекрасно.
Пусть заклятия и перепутались, но кое на что они еще пригодятся.
Задание должно быть выполнено. Я огляделся и нахмурился:
- Послушай, а как нас занесло на этот склон?
Я припомнил, как Панихида любезно поднесла мне чашечку яду, но это не
объясняло всего. От простого отравления я оправился бы быстрее и легче.
Свежая, только что выращенная кожа не оставляла сомнений в том, что мне
пришлось исцеляться после тяжких увечий. Да и одежда моя была изорвана в
клочья.
Пука движением головы указал на Провал.
- Ты хочешь сказать, что эта девица сбросила меня туда? Ого! Надо
думать, я превратился в мешок с костями.
Конь кивнул. Только сейчас я понял, чем ему обязан и как много значит
для меня его дружба.
Мы возобновили подъем. Дело шло медленно, поскольку Пука устал, а у
меня почти не было сил. С трудом карабкаясь по склону, я размышлял об
услышанном от Панихиды.
Итак, она - дочка короля Громдена и не желает возвращаться в замок и
выходить замуж за Иня. Памятуя о проклятии королевы, к этому можно отнестись
с пониманием, но зачем ей потребовалось меня убивать? Не хочешь замуж - не
выходи. Она могла сказать "нет" и отцу, и волшебнику Иню и попросить меня
никому не рассказывать о ее местонахождении. Или, ежели я, на ее взгляд, не
заслуживал доверия, могла покинуть свою хижину и найти д...
