Григорий Свирский. Прорыв
страница №27
...невидимкой, безымянным "сезонником", не вздумал вдруг апеллировать к
профсоюзу, добавлен специальный пункт No8: "Настоящим провозглашается... что
отношения между сторонами — это не отношения между работником и
работодателем, хозяином и помощником, но исключительно отношения между
обслуживающим и обслуживаемым... госпожа Геула Гур-Левитан не будет
претендовать каким-либо способом на получение от "центра" прав, вытекающих
из рабочих отношений..."
— Плантаторы! Гады! — прорычал Дов. — Распоясались до того, что в
официальных документах возглашают, что нанимают раба... И не стыдятся, а?
Слушай, да это почище Ашдода? Кого в вечные сезонники? Гулю!.. Ашдод! Ашдод
им нужен, сукам! Кол в задницу! Врубил же им Володька-математик:
"Ничтожества! Большевистские гниды!" И не дал себя обобрать!..
Забаррикадировалась бы в кабинете Шмуэля, объявила бы голодовку... Э-эх!..
Я усомнился, правильно ли перевели? Постучался к соседу-сабре... Все
точно! Похоже, Митингеры перешли в общее наступление. Только что его жена,
преподаватель Ривка Митингер, катапультировала двух ученых, не пожелавших
приписать ее имя к своим открытиям. В тот же день подвальный "Центр"
отправил Геуле это "свидетельство раба".
Дов исследовал брошенную квартиру; мебель и холодильник не продали, на
плите сережкин зеленый чайник со свистком, в ванне — гулины духи, расчески.
В раковине — сажа. Жгли бумаги. Все это походило на паническое отступление
во время войны. Танки врага ворвались в город — хозяева бежали... Дов снова
взглянул на записку. "Мы уезжаем... Иначе погибнем..." У него вырвалось с
болью:
— Кого испугались?! Да звякни они мне...
Я тяжело опустился на стул.
Иммигранты из России называли подвальное царство Шмуэля доильным
аппаратом системы "Елочка". "Елочки" стоят в СССР в совхозных коровниках.
Стойла расположены под углом, и все вместе напоминает по форме елку.
Иммигрантов из России, как коров, отдаивали партиями. Отдоили — иди
гуляй...
Доильный аппарат "Елочка" работал бесперебойно, пока не стали приезжать
профессионалы. Доктора наук не хотели, чтобы с ними обращались, как с
животными. Не желали подписывать контракты, в которых юридически точно
указывалось, кто они есть...
Не желают подписывать "свидетельства раба" — пусть таскают уголь.
Свободными людьми...
— Вы нам не нужны, — заявил моему знакомому, журналисту из Москвы,
один из "дояров". — Вы человек пишущий. А нам нужны поставщики сырых
фактов. Информационные доноры. А писать и исследовать будем сами. Са-ми!..
Если с Наумом не церемонились, то уж в "гуманитарном углу!.."
Мы вышли из квартиры, которую Дов запер и поставил на дверь печать при
помощи сургуча и монеты в пять лир. Затем позвонили Науму. Тот прихватил
Яшу, заявившегося со своим докторским саквояжем. Поохали, отправились к Лие.
Лия мяла в руках записку и плакала. Наум дважды снимал телефонную
трубку и клал на место. Не хотелось ему звонить Могиле. Ох, не хотелось!..
Но как иначе узнать, куда их прибило? Куда ему, Науму, лететь?
В голосе Шауля не было удивления: — Убежали?.. Даже матери не сказали?
Нет, он не хотел звонить ни в Рим, ни в Вену. С "Хаясом" он дела не
имеет.Однако голос его стал обеспокоенным, едва он узнал о записке на
оборотной стороне "подвального" контракта. — Приезжайте ко мне! — сказал
он резко. — Подумаем вместе. Наум направился к дверям под наставления
семейства: — Не унижайся перед ним, сынок!
— Не давай ему договора в руки! Ух, сука с арабского шУка.
Шауль бен Ами прочитал мятую записку, изучил договор. В одном месте
Лия, теребя бумагу, затерла буквы, поглядел сквозь лупу.
— М-да!.. Рабский, говорите, контрактик? Допустим... Но из-за этого
уезжать? Позвонила бы мне.
— На похоронах все умные и добрые! — вырвалось у Наума. — Помогите
хоть теперь. Я хочу немедля вылететь к ним. В каком они "Хаясе"? В Риме,
Вене, Брюсселе? Для вас узнать — минута времени.
Шауль сцепил свои руки, хрустнул пальцами.-- Спешка тут не нужна! Раз
они не предупредили даже вас, состояние их легко представить. Поругаетесь с
ними, и только. У меня есть к вам предложение.
Предложение было заманчивое. Он, Шауль, дает деньги. Наум объезжает все
отделения Хаяса. Во всех городах и странах. Много людей едут мимо Израиля,
потому что ничего о нем не знают. Не все же историки или экономисты! Многие
устроились бы сходу. Особенно ремесленники.
— У нас с вами, Наум, общие интересы.
— Не убежден, господин Шауль бен Ами!
— Напрасно! — Шауль открыл пачку американских сигарет, протянул Науму
сигарету. — Если русская алия хлынет мимо, зачем государству Израиль Шауль
бен Ами...
Наум усмехнулся. "Зачем?.. Голды нет, Могила вот он. Рабин уйдет,
Могила останется. Неваляшка!.. Может, только Бегин его сковырнет. И отдаст
под суд, за гибель русской алии... " Наум поднял глаза на озабоченного
корректного Шауля, сказал, что денег не возьмет, перед "прямиками" выступит.
Будет признателен Шаулю, если тот все же выяснит, какое отделение Хаяса
приняло Гуров?
— Это не в моих силах!
Наум поднял глаза к потолку, зажмурился. "Не в его силах?! Тогда — в
чьих?" Вспомнился вдруг некстати давний иронический возглас: "А к кому вы
будете звонить в Израиле?" Наум выругался почти вслух.
— Вы с Богом разговариваете? — ухмыльнулся Шауль бен Ами.
— Это мое старое хобби, общаться с богами! Был бы умнее, давно бы
перешел на филателию.
Вернулся к своей машине злой. Рядом приткнулся красный автомобиль Дова.
В нем Дов и Яша. Примчал, неугомонный!
Накрапывал дождь. Капли крупные, холодные. Ветер рвет полы старенького
плаща. Сволочь-погода!.. Сел в машину Дова, скрючился, коленки у носа.
Говорил же Яша, не ходи... В какую страну податься? Наконец Дов не выдержал.
— Ну, что ты не мычишь, не телишься?
Наум промакнул платком лысину.-- Дышать нечем! Как в хамсин...
Позавчера Сергуня выступал по телевизору. Клеймил тех, кто едет мимо
Израиля. Вопил, чтоб им не помогали. Ни в коем разе. — Яша повернул к нему
голову. — Не в этом ли дело, Наум? Ты же знаешь Гулю...
Он был прав, полуслепой и прозорливый Яша. Утром, двумя днями ранее,
Геула достала из почтового ящика конверт со штампом Иерусалимского
университета. Контракт... Посидела над ним горестно. О "Черной книге" ни
слова. Отказаться?.. Ей когда-то хотелось написать работу о ветхозаветных
корнях русского славянофильства. "Библейские мифы о родине, морали и XX
век", так бы она назвала ее. Отберут! Все материалы... Естественно, когда
основной принцип "научной работы" — обобрать!.. Она-то, дура, думала, что
это просто афоризм Дова: "Банда спустилась с гор..." Хорош афоризм! Одна
надежда оставалась — не по зубам банде тема. Помусолит и отбросит.
Вздохнув, она накинула свой парадный синий плащ, синюю шапочку до
бровей и отправилась в библиотеку, просматривать материалы.
Едва вернулась, позвонил Сергуня, сказал, чтоб не ждала к обеду. Их
везут на телевиденье. Выступит — приедет. Геула включила по этому случаю
телевизор, пылившийся в углу. Гладила сергунины рубашки, искоса поглядывая
на экран. Выступали активисты из комитета Подликина. Они сидели тесно, как
на семейной фотографии. Но вот камера остановилась на одном из них, укрупняя
его руки. Уже на весь экран корявые пальцы со сбитыми ногтями. Руки сварщика
или водопроводчика. Голос низкий, глухой, как из трубы. — ...А я этих гадов
— "прямиков" презираю. Я никому не пошлю вызова, зная, что тот не приедет
сюда...
— Но ведь надо спасать евреев? — осторожно осведомился репортер.
— По израильскому вызову?! — загремел ящик.
— "Кто сегодня поет не с нами, тот против нас?" - репортер усмехнулся.
— Чего?
Камеру перебросили на круглолицого лоснящегося Подликина, который,
судорожно держа бумажки, негодовал, что из Израиля идут плохие письма. — В
Израиль, понимаете, едут, как домой, и требуют... А в Америке кому придет в
голову требовать. Чужбина. Потому письма оттуда хорошие... — Он замолчал,
шаря глазами по бумажке, наконец, нашел нужный абзац и принялся развивать
свою генеральную тему, — какие они евреи!..
Закончить ему не дали: Подликина больше трех минут можно слушать только
за большое вознаграждение, — говаривал Сергуня. И точно. Камера ушла от
Подликина. На экране появился Сергуня. Он сидел отдельно, за круглым
столиком, на котором лежали листочки его исследования. Сергуня начал его,
как сообщил он, по просьбе государственных инстанций.
Геула выдернула штепсель утюга, бросила гладишь. Сергуня говорил тоном
человека убежденного, языком наукообразным, который, казалось, и сам по
себе, свидетельствовал о глубине подхода. — Каковы факторы, от которых
зависит приток алии? Перечислим их, чтобы затем построить график:
1. Безопасность.
2. Экономические проблемы.
3. Социальные проблемы.
4. Засилье религии.
5. Климат.
6. Язык...
Факторов была чертова дюжина, не меньше, и, помянув каждый, Сергей
поднимал глаза и как бы смотрел в глаза телезрителей.
Геула внимала с нарастающей тревогой, а когда он произнес "что получим
на оси координат?", ее начала бить дрожь; этой "оси координат" она уже
вынести не могла; едва Сергуня переступил порог дома, она сказала резко: --
Зачем врешь?! Ты что, не понимаешь, что эта псевдонаучность — дымовая
завеса, скрывающая государственных преступников, творцов "ада абсорбции"...
Порядочный человек всюду остается порядочным, а шпана летит, как пух во
время погрома.
Сергей ел борщ, не подымая глаз. Чуть утолив голод, начал огрызаться:
— Почему я должен воевать за "прямиков". Их стрельба испугала!
— Неправда! Во время войны советские послали сразу четыре тысячи
эмигрантов. Отсев в Вене был всего-навсего пятнадцать процентов. Ты сам
знаешь, что дело не в этом... Я бы на твоем месте сказала о "дружелюбии
власти"... О нашем опыте... Не хочешь о нашем? Вспомнил бы, к примеру,
Кузьковского. В страну прибыл огромный талант...
Сергей закрыл глаза. Он пережил смерть Кузьковского, как личную беду.
Он любил его картины, радовался его приезду. Рижский художник Кузьковский
попросил у Сохнута взаймы две тысячи лир. Чтобы устроить выставку. Чиновники
Сохнута поинтересовались, сможет ли художник вернуть деньги? Старик
Кузьковский, не знавший иврита, написал на листочке — 20 000. Мол, это даст
выставка. Картины продадут. Чиновник взял ручку и зачеркнул почти все нули.
Вот, чего ты стоишь!
Гуров такое хамло не убило бы. А Кузьковский, старый человек, прибывший
в страну своей мечты и ничего еще не знавший о ней, схватился за сердце. На
другой день скончался. Теперь его картину "Последний путь (Бабий Яр)"
повесили в Кнессете, — вот, де, как у нас ценят художников из России...
— ...Ты забыл о Кузьковском, забыл о Лоде, ставшем притчей во
языцех?.. А ведь для многих Лод — страшнее Лубянки. Это я тебе точно
говорю. Там ты знаешь, что тебя привезли не в страну Обетованную. Ты не
ждешь цветов и поздравлений. Ты готов к бедам... А тут? Лубянское хамство,
окрики, беззаконие, разделение семей: молодых в Хайфу, стариков — куда
подальше. Нас взяли за горло. Нас вышибают. Доводят до Акко. До бегства из
родной страны. Какая-то еврейская нечаевщина: "Чем хуже, тем лучше!", "Не
привыкнешь — сдохнешь!". --
Геула год не курила, а тут взяла со стола пачку Сергуни, задымила.--
Русские евреи мчат мимо Израиля сломя голову из-за твоих, что ли, "научных"
первое-второе? Они письма получили отсюда. От дочек-сыновей, соседей,
однокашников. А в письмах — факты. О судьбе Кузьковского. О
физике-профессоре, который работает смотрителем на кладбище. Три-четыре
подобных факта, и все! Сотни семей едут мимо Израиля... А сотни таких
фактов?!
А стрессы, поджидающие новичка в стране! Это звучит ведь так научно --
стрессы. Упомянул бы! Стрессы-то ведь вызваны конкретными фактами — потому
обошел? В письмах из Израиля их не обходят... Хитро придумали "н а у ч н ы е
п р о б л е м ы". "Нучные проблемы" — никто не виноват.
Ты что, не знаешь, что ли, истории израильского истаблишмента? Всегда,
в каждой алии, покупали людей, которые говорили потом от имени алии. Купили
"геройского майора"; купили сорокалетнего сиротку Маркитанта, которого за
муки отца приняли в Израиле как недоноска, положили в вату, оклад назначили,
а теперь он пишет в ивритской печати (чтоб русские не узнали), что
иммигранты из России — рвачи и негодяи. Чем ты лучше Давида Маркитанта,
нагнетающего враждебность к русской алии?! Вот вы уже вместе выступаете!..
Сергей вскочил на ноги, опрокинув тарелку; шагнул к жене, как слепой,
протянул перед собой руки. — Гу-уля! Гуленок! С кем ты меня сравниваешь?! Я
даже не знал, что там была вся капелла. Я сидел в отдельной студии. Шауль
попросил меня...
— Сядь, Сергуня! — В голосе Геулы прозвучали нотки умиротворения. --
Ты не профессиональный оболтус. Ты — труженик. Ты даже раскопал для меня
работы историка Бен Цви! Что бы я без них делала?
В самом деле, до Бен Цви она и знать не знала, ведать не ведала о
расколе 1905 года... Оказывается, у евреев был свой 1905 год. Свое Кровавое
Воскресенье. Именно тогда, когда Россия принялась стрелять-резать и правого,
и виноватого, русские сионисты гневно обрушились на Теодора Герцля, который
считал, что русских евреев надо спасать от погромов, увозя куда угодно, хоть
в Уганду.
— Нет, нет и нет! - ответили сионисты. - Если не в Палестину, то лучше
не ехать никуда, сидеть в своих местечках и ждать у моря погоды. Только в
Палестину!
Так и случилось, что сие исступленное "Нет, нет и нет!" стало в
сионизме догмой, "краеугольным камнем"... Повесили себе на шею камушек и
поплыли... Не сняли даже в годы гитлеризма.
Можно было спасти горстку польских евреев, собиравшихся в Доминиканскую
республику, единственную страну, принимавшую евреев, — не стали... Раз не в
Палестину!.. Бен Цви сравнил статьи газеты "Едиот Ахронот", опубликованные в
1939 году и - ныне. В 1939-ом "Едиот" требовал не оказывать помощи тем, кто
бежит от наци... не в Палестину. И сейчас сей доблестный рыцарь "в той же
позицьи на камне сидит..."
— Сидит и вопит, — .вырвалось у Геулы в сердцах: "Не дава-ать!" А
что, собственно, не давать? От Израиля ничего не требуется для спасения
людей, кроме вызова, то есть листка бумаг и...
Сергей оборвал ее с необычной агрессивностью: — Я отметаю твою
параллель! Тогда бежать было некуда. Сейчас есть Израиль. Еврейское
государство. Законное убежище...
— Спасибо! В убежище, как известно, не живут, а прячутся. П е р е ж и
д а ю т!... Пережидают, а потом — кто куда?! Ты додумывай до конца
подброшенные тебе идейки, сразу видно, — не твои они...
Сергей хлопнул ладонью по столу. — Хватит, Гуля! Я — экономист, я
знаю больше, чем ты. Израиль — вот-вот примут в Общий рынок. На самых
льготных условиях. Пятнадцать лет он сохранит таможенный барьер. А для него
самого барьер будет снят. Но через пятнадцать лет его обяжут снять пошлины с
товаров стран Общего рынка... Если Израиль станет конкурентно-способным,
тогда все о'кей! Если нет — будет затоплен товарами Западной Германии,
Англии, Франции. А это — крах израильской промышленности, безработица.
Единственный шанс Израиля в этой лотерее — использовать для
неправдоподобного скачка ученых, науку. Пятнадцать лет. Или-или...
Геула налила апельсинового соку себе и мужу. — Вот как, Сергуня!
Значит, правительство знает даже сроки гибели Израиля. Двадцать веков евреи
отмечают день девятого аба — разгром римлянами второго Храма. Мы станем
очевидцами гибели третьего Храма?..
Сергуня вскочил на ноги, расплескав сок. — Потому я был там! Этот
поток мимо... это... бросить нас тут одних — это историческая измена!
Измена, бетах! — Он опустил глаза и, сжав кулаки, выпалил
затверженно-гладко: — Потому мы не можем относиться к "прямикам"
безразлично. Я могу понять тех, кто говорит: "Мы создадим им такую жизнь в
их Канадах и Америках, что они будут счастливы приползти к нам на
коленях..."
В глазах Геулы и всегда было что-то от выражения ребенка, говорящего:
"Как вам не стыдно?" А сейчас глаза ее расширились в ужасе. От лица отлила
кровь, оно стало иссиня-белым, как тогда, когда она увидела на полу, в
Бершевском кино, распластанного Иосифа.
— Это слова Шауля бен Ами, партийная кличка "Могила"?
Сергей поежился. — Ну, и что?
— У тебя хватило пороху на один-единственный протест? В комиссии
Кнессета? Открыл рот и... захрипел. Он, что, за горло тебя держит?
Сергей протянул к ней руки. — Гуля, успокойся! Умоляю, успокойся! За
что ты так?!
Гуля молчала долго. Сидела неподвижно, только ее полураспустившаяся
коса покачивалась. Глаза закрыты. Сергей почти физически ощущал, как начала
давить на уши тишина квартиры. Смотрел на жену все в большем страхе, --
сейчас она встанет, откроет дверь и скажет, чтоб его ноги здесь не было...
Геула медленно, не глядя на мужа, взяла со стола стакан с соком и
произнесла подавленно, устало: — Какой кошмар!
Сергея наполнила какая-то ошалелая радость. Этот "кошмар" уж не
относился к нему, Сергею. Еще ничего не погибло. Ничего не погибло.
— Гуленок, я противоречив, я знаю. Но надо же как-то спасать
положение! Часы запущены. Осталось пятнадцать лет.
Геула заговорила тихо, словно для самой себя. Услышит — хорошо. Не
услышит, значит, не услышит... — Голда все уши прожужжала мне об общности
мирового еврейства. Я ей поверила. Пожалуй, верю и сейчас, хоть не столь
безоглядно. Но, если она права и, в то же самое время, существует опасность
гибели хоть одного еврея в СССР, как может израильское правительство
препятствовать спасению? Не чудовищно ли, что поколение, пережившее
Катастрофу, сознательно способствует новой Катастрофе?.. Да это тот же
большевизм, только там делили нацию по классовому признаку, а не по месту
посадки авиалайнера! "Хорошие евреи",вообще "не евреи"... Еврейским судом
установлено: Бен Гурион предал миллион венгерских евреев, отказалсят
выкупить их у Эйхмана. Слышал, наверное, как бен гурионы до сих пор
выгораживают "отца нации", правившего евреями по горло в еврейской крови:
"Они ( венгерские евреи) не евреи"! — вопят "Не евреи"!!!." Мне
отвратителен этот безмозглый истерический национализм, который все решает за
других. Человек решает! Он — мера всех вещей!.. Сначала личность, а потом
уж ваши транспаранты и гимны.
Г и м н ю к и!.
Подняла глаза на притихшего мужа. — Сергуня, история "Черной книги"
открыла мне глаза на многое. Нас здесь хотели?! Нас здесь ждали?!..Сохнут,
как известно, получает от американских евреев с головы. А головы двинулись
мимо Израиля. Вот он и вопит, как резаный. А ты здесь в какой роли?
Сергуня, правительство, которое заявляет и словом, и делом: "Либо в
Израиль, либо сидите в России", — правительство Иуды Искариота... Когда
застрявших в СССР евреев погонят в Биробиджан или в какой-нибудь другой
Бабий Яр, как ты себя будешь чувствовать, ты, нанесший им самый страшный
удар?.. Ты не хочешь наносить им удара? Верю! Но тогда скажи мне, чем
отличается Шауль от того сирийского офицера, который заставлял тебя и других
израильских солдат бить друг друга в кровь?..
Сергей закрыл лицо ладонями, затем шагнул к Геуле, протянул перед собой
руки. - Не-эт! Нет! Я не буду жить, как в сирийском плену... Не буду!.. Да,
правильно! Шауль заставляет одних евреев бить других... как этот рябой
сириец. Я не смогу здесь жить! Уедем, Гуля!
— Ку-уда?!
— Куда глаза глядят! В Америку, Австралию. Чем дальше, тем лучше!
Слушай, я... я не могу здесь жить. Я не врач с частным приемом, не Дов с его
бетонным заводиком. Я не могу сказать Могиле: "Пошел вон!" Хотя он и не
стреляет в ноги... впрочем, а что такое мой контракт, который перезаключают
каждые два месяца? Он выбросит меня отовсюду... А — тебя? Сколько они будут
глумиться над нами? Уедем!
Геула встала, подошла к окну, долго молчала, глядя на Иудейские горы в
розоватой дымке. Когда обернулась, в глазах ее стыли слезы... Заставила себя
сказать: — Ну, так, Сергуня. Я и ты, как пальцы на одной руке. Нас не
разлучишь. Раз мы здесь не можем остаться самими собой, — уедем! Пусть о
"Черной книге" поступят запросы от еврейских общин в Штатах. Мы же знаем, к
кому там обратиться! ...Только сразу уедем, Сергуня. Дальние проводы --
долгие слезы.
— Барахло все оставим, — торопливо заметил Сергей. — Дов продаст.
— Что?.. Барахло? Да!.. — И она подняла телефонную трубку, чтобы
заказать билеты.
...Наум вылетел первым самолетом, который поднялся с аэродрома Лод. Он
шел в Вену. Наум был так измучен, что заснул, едва лайнер "Эль-Аль"
оторвался от земли. Проснулся от толчка. Соседи по ряду отстегивались.
Схватив чемоданчик, Наум поспешил к выходу. Выскочил из кабины на трап, и
словно его в сердце ударили.Задохнулся даже. Такое ощущение, что вернулся
домой.
"Снег!" наконец понял он. — Почти три года не видел снега... — Наум
сбежал с трапа, смял в ладонях снежок, холодивший руки, поглядел, в кого бы
кинуть?.. Однако не кинул, отшвырнул снежок, бросился вздание Аэровокзала, к
телефонам-автоматам.
У него был номер израильского посольства в Вене, где, возможно, его
помнили. Действительно, фамилию Гуров знали. Когда Наум спросил адрес
"Хаяса", с ним вдруг заговорили так, словно он был Ясером Арафатом. Он
набрал тот же номер, сообщил властным голосом, что прибыл по просьбе
господина Шауля бен Ами... Когда он вышел в город, его уже ждала посольская
машина.
Шофер, мордастый кудрявый парень, извинился деловитой скороговоркой: он
высадит гостя у отеля и сразу уедет. Наум попросил его доставить в ту
гостиницу, куда привозят "прямиков".
...К гостинице подходили автобусы с вновь прибывшими евреями. Седой, с
запалыми щеками человек поглядел на неправдоподобно чистые венские улицы и
сказал торжествующе: - Ну, вот и свобода!
Свобода встретила их диким базарным воплем: — Все вы воры! Вор на
воре! — Невысокая толстая женщина с рыхлым тупым лицом бандерши кричала,
похоже, не на них, на приехавших ранее. Но и новички замерли, перестали
двигаться. Наум шагнул к ней, приподняв над головой шляпу. — Мадам, я тоже
вор?
— Вор! Ворюга! А кто ты еще? Скажи-прикинься!
— Я Наум Гур, мадам, представитель Министерства иностранных дел
Израиля, как ни странно...
— Еще один?! — взревела мадам, подперев бока морщинистыми, в кольцах,
руками. — Может, ты еще бумагу покажешь?!
— Покажу! Пожалуйста!
— Засунь себе в ж... — И пошла-понеслась: — Мошенники! Вор на воре!
Где простыни?! Где три наволочки?! Воры!.. — И далее уж отборным
российско-польским матом.
Она распихивала новичков по страшноватым комнатам с полуобвалившейся
штукатуркой и следами раздавленных насекомых по стенам. Седой, с запалыми
щеками человек пытался возражать: — Мадам, мы не заключенные!
Мадам в его сторону и головы не повернула.
Получить у этой мегеры какую-либо справку было делом бессмысленным, и
Наум начал быстро обходить комнаты. Постучит, приоткроет дверь — там
целуются, ругаются. У семейных — запахи борща, горохового супа. У каждого
своя плитка, кастрюля. Никто из эмигрантов, похоже, в "заграничный сервис"
не верил .
В угловую комнату набились ребята с альпинистскими рюкзаками. В
тесноте, да не в обиде. Пьют из глиняных кружек и бумажных стаканчиков
водку. Закуска — анекдот. С каждого по анекдоту. Выпили — послушали.
— Как будет называться еврей, оставшийся в СССР к 1984 году?
— Русский сувенир!
Посмеялись, налили еще по "полбанки". Опрокинули залпом. Из шкафа, в
котором кто-то рылся, донеслось: — Вопрос армянскому радио: почему жизнь в
СССР так подорожала? Ответ: она перестала быть предметом первой
необходимости...
Науму парни понравились.-- Ребята, есть среди вас авиационные инженеры?
Даю работу. Сходу!
— Какая страна? - быстро спросили из шкафа.
— Израиль.
И тут все, как один, затянули дурашливыми голосами: "...Пускай моги-ила
меня нака-ажет за то, что я ее люблю-у!.. "
Наума как током встряхнуло. — Ребята, почему вы запели эту песню? О
чем речь?
Щербатый, с открытым лицом парень ответил: — Босс, не придуривайся!
Вся Россия знает, что есть на Обетованной город Ашдод. Есть?.. И что сделали
с Гурами знает... Что именно? Отца убили в Бершеве... есть такой город? Двух
сыновей объявили шпионами. Только один сын спасся, в Америке сейчас.
У Наума от изумления зачесался нос. А парень сыпал и сыпал фамилиями,
именами, званиями известных в СССР математиков, физиков, режиссеров,
певцов...
— Где они, первопроходцы? Одних уж нет, а те далече... Чего, босс,
темнишь? Я сотни писем видел из Израиля. Нас не хотят.
Наум полез в боковой карман, чтоб показать документы, мол, он и есть
Гур, и он вовсе не в Америке, но тут поднялся с угловой кровати пожилой
человек в меховой безрукавке и сказал, что он врач-психиатр.
— Я много слышал о тех, кому в Израиле плохо, — сказал он жестким
тоном. — Но для меня гораздо важнее, кому в Израиле хорошо. Вот одному
моему пациенту по фамилии Подликин в Израиле очень хорошо. Для меня этого
достаточно, чтобы в эту страну не ехать.
— Что вы еще знаете об Израиле? — вырвалось у Наума в раздражении,
которого он не сумел скрыть.
Врач-писихиатр посмотрел Науму в глаза, внимательно, остро, как может
смотреть лишь психиатр. Увидел, наверное, спор бессмысленен. Сказал с
усмешкой: — Вас, как я понимаю, прислали в Вену на должность Моше-рабейну!
Вести русских евреев на землю Обетованную. Моше-рабейну, как известно, водил
евреев по пустыне сорок лет. У нас, уважаемый товарищ Моше Рабейну, есть еще
время...
За полчаса Наум обошел всю замызганную, с мокрыми грязными полами
гостиницу. Наткнулся на щекастого агитатора. Настоящего агитатора,
присланного Шаулем. Его, видно, довели уже до белого каления. Он стоял на
лестничной площадке и кричал, ни к кому не обращаясь, о "бездуховности", о
том, что у евреев нет "чувства своей страны"...
- Антипатриоты, значит? - с горьковатой усмешкой спросил Наум,
задержавшись возле него.
— Антипатриоты! — убежденно воскликнул щекастый и встрепенулся:-- Ты
кто?!
Наум сбежал с лестницы, подумав вдруг, что Шауль, несмотря на весь свой
опыт и ум, — идиот. Советский человек может поверить соседу по кафе или
пивной, прохожему, слуху, сплетне, но только не агитатору. А, может, Шауль
это понимает, но... крутит колесо. Надо же что-то крутить!
Наум заглянул даже на чердак. Ни Гули, ни Сергея не было. Нигде не
было...
К счастью, Наум наткнулся на рыжую девчонку в модном пальто, похожем на
ромбовидное одеяло с дыркой для головы. Пальто тоже было огненно-рыжим, в
шахматную клетку. Наум уставился на нее, мгновенно сообразив, что шахматной
доской может нарядиться только американка. "Из Хаяса она, иначе зачем ей
торчать здесь?"; и поведал о том, кто он и кого ищет.
Американка посадила Наума в свою машину, привезла в конторку, откуда
принялась звонить в разные фонды. — В "Хаясе" нет!.. В "Джойнте" нет!.. --
бросала она. Наум начал бледнеть, она коснулась пальцами его плеча. — Не
беспокойтесь! В Вене прорва фондов. Есть "Рав тов" — крайние ортодоксы, не
признающие Израиля.
— Они туда не поедут! — вырвалось у него. — Они уже пообщались с
ортодоксами.
— Ортодокс в Вене — не то, что ортодокс в Израиле... Да-да! Есть еще
"Толстовский фонд". Есть "Каритас", который берет всех... брал всех! --
поправилась она.
Ни в одном из фондов ни Геулы, ни Сергея не было. Американка заказала
Науму билет на утренний самолет в Брюссель, где тоже был "Хаяс", и они вышли
пройтись по Вене.
С мостовых снег сошел. На Брамс-плац еще лежал, Наум собрал с дерева,
почище снежок, пожевал. В глубине скверика толпились эмигранты. У доброй
половины в руках одинаковые бумажные пакеты. Изо всех пакетов торчали куры и
зеленые бананы.
Американка покачала своей рыжей головой. — Если б вы знали, как мне
всех их жалко!
Внутри эмигрантской толчеи кто-то размахивал туфлей и сапожной
колодкой. — А, опять он! - раздраженно сказала американка.
Оказалось, здесь, на Брамс-плац, находятся и советское агентство, и
эмигрантские гостиницы. Из советского бюро выходит раз-два в неделю
чиновник, одетый под сапожника. Садится в скверике. Вначале проклинает
советскую власть. А затем Израиль. Вот, де, удрал из Израиля и мучаюсь тут.
Наум подошел, прислушался. Костит Израиль на чем свет стоит. Надо
сказать, очень квалифицированно костит. Знает, чем задеть мятущуюся душу.
Наум тронул его за плечо. — Слушай, па-арень! А чего ты второй месяц
подряд приколачиваешь одну и ту же подошву? А?!
От слов Наума, от тона ли, но "сапожник" вдруг нырнул за садовую
скамейку и — смешался с прохожими,
растаял.
— О! - воскликнула американка. — Вы такой мальчик?! Я вас не
отпущу...
— Тихо! — сказал он жестко: кто-то в толпе рассказывал о голодовке в
Брюсселе. Израильтяне объявили
голодовку. Пятьсот душ... — "С "драконом" никуда не берут. Начали
голодовку. Взрослые, дети..."
— О чем это? — спросил Наум спутницу. Та закусила губу. Сообщила
смятенно: — Если ваши из Израиля только что, в Брюсселе, скорее всег их
нет. Возможно, они в Риме. Наконец она признала, что есть указание. С
"дарконами" - израильскими паспортами, не брать никуда. Ни-ку-да!
— Чье указание?
Она пожала плечами.
Наум приложил к лысине платок, сразу ставший мокрым.( Вот отчего Шауль
не хотел звонить в "Хаяс"? Знал, гадина, что "Хаяс" не возьмет).. — На
мгновение он ощутил удовлетворение: легче уговорить возвратиться! Но тут же
оно сменилось стыдом и острым чувством беды. "Облава на евреев? Израильский
"даркон", как бубновый туз спине?.. Нет, бред! Что Шауль, полковник СС, что
ли? Путают они, бедолаги... А... если не путают? От "идейных" бен гурионов
можно ждать всего...
Американка тронула его за плечо.
— Пойдемте, Наум! Я знаю одно кафе, которое...
— Отвезите меня на вокзал. Пожалуйста!
10. РИМСКОЕ ГЕТТО
Поезд "Вена-Рим" уходил вечером. Наум прошелся по освещенному холодным
дневным светом вокзалу, к которому подавали вагоны в снежных крышах. Увидел
на перроне, в сторонке, плотно сбит группку пассажиров, которую туристы
обходили. Такие "проводины" всегда теснили сердце: напоминали об отце,
который стоял в толпе бушлатов на боковом перроне Ярославского вокзала. Наум
бросился тогда к толчее, окруженной автоматчиками и немецкими овчарками,
рвущими поводки. "Отец!" — закричал... Следы от зубов овчарки сих пор
остались у колена.
Вблизи русаки вовсе не походили на согнанных в кучу зеков. О, нет! Даже
у измученных женщин, сердито покрикивающих на детей, глаза сияли.
Возбуждение, надежда разогнули спины. Щеки горят. залось, все, по русскому
обычаю, выпили "посошок на дорожку"... " Не в Воркуту этап, а из Воркуты..."
— Наум усмехнулся.
Объявили посадку, и Наум отправился в свой вагон — спать. Проснулся
рано, чуть рассвело, позавтракал в стареньком, дребезжащем вагоне-ресторане,
искоса поглядывая на поля северной Италии, разделенные каменными оградками,
плохо обработанные, грязные. Ветер прибил к оградам клочья бумаги, пустые
консервные банки. Усмехнулся грустно: "Родное Средиземноморье..."
Поискал глазами снег. Кончились снега!..
Вагоны пошвыривало, как корабль в волну; придерживаясь за стенки,
прошел в хвост поезда, куда погрузили эмигрантов.
В гостиницу Наум приехал с ними. Тот же клоповник, что и в Вене.
Молодые, видел, не замечали грязных, в пятнах, стен, доставали гитары,
путеводители по Риму. Пожилые, бросившие все нажитое и ехавшие к детям,
воспринимали перемены куда болезненней... Никто ничего не знал. "Старожилы"
советовали ехать в Остию. На электричке. Это недалеко, пригород.
— Почта там — Дворец культуры, — объяснил портье в галстуке, на
котором была нарисована голая красотка. — Там уся Одесса. Одесса знает усе!
Вся Одесса еще не пришла. Но обитатели одесского Привоза были
представлены широко. На полукруглых каменных ступенях почты торговались
громко и страстно, хватали друг друга за отвороты пиджаков, вопили: — А
маклерские?! Гони маклерские!..
Это сдавали квартиры, как выяснилось. Одни одесситы сдавали, другие
въезжали, третьи вырывали у них "маклерские"...
Наум вспомнил, что видел "памятку отъезжающим", которая ходила в Вене
по рукам. В ней был пункт: "Не ехать в Остию. Там вся Одесса..."
— Какое счастье, что они не валят в Израиль! — подумал Наум,
прислушиваясь к истошным возгласам торгующихся. — Там своего жулья — не
продохнуть!..
Только сейчас Наум заметил тихих усталых людей, сидевших на каменных
ступенях или подпиравших спинами грязную стену. У них были какие-то пустые
лица. Такие лица видел разве что в российских очередях, когда обо всем
переговорено, а хлеб привезут только в пять утра... Присел возле старика,
читающего истертую, в масляных пятнах, русскую газету.
— Так вы тут и сидите-- спросил Наум, с удивлением озирая сидящих.
— Кто помоложе, по колизеям шастает, кто постарше — сидит. Когда --
здесь, когда — у моря...
— Подолгу сидит?
— Кто четыре месяца, кто восемь, а кто до двух лет. Есть и горемыки,
те — подолее...
— Что так?
— У кого дедушка псих, кто сам был членом партии. А на кого анонимку
настрочили. Люди советские. Без анонимок не могут.
Про Гуров не слыхал. Окликнул кого-то. И тот не слыхал. Третий, в новых
галошах, не ответил, вздохнул только: — До места бы!
— Что? — переспросил Наум.
— До места бы доехать!
— А место-то где?
— Да кто знает, где наше место! Куда ткнут...
Кто-то показал на человечка в клетчатом пиджаке и клетчатой шляпе, с
маленькими шныряющими глазками. — Спросите у "Ручной работы". Он знает
все...
Наум не поинтересовался, почему у клетчатого такая странная кличка. Не
до того было. Позже узнал, — тот был гордостью римской Одессы. Появившись в
Риме, купил за бесценок микроавтобус, который двигался еще месяца четыре, и
путеводитель "Неделя в Риме". Просидев ночь над путеводителем, он стал
возить свеженьких эмигрантов "по городу Цезаря и Муссолини", как было
объявлено. С каждого россиянина брали недорого, и дело пошло. Прославился он
в картинной галерее, где, подведя страждущих к картине Рафаэля, объяснил
скороговоркой профессионального экскурсовода: — Обратите внимание! Очень
дорогая вещь. Рафаэль. Ручная работа...
Выслушав Наума, "Ручная работа" ответил категорически, что в Остии
таких нет!
Наум почувствовал вдруг, как ноют ноги; присел на ступеньку.
У почты остановилось такси с багажом на крыше. — Как пробились? -
деловито спросил "Ручная работа".
— Через Ниццу!.. — воскликнули из такси возбужденными голосами людей,
спасшихся от погони.
Оказалось, бегут из Израиля. Свеженькие. У них паспорт временный --
"лессе-пассе". На год выдается. Человек с "лессе-пассе", по международном
праву, не теряет статуса беженца. Но по просьбе правительства Израиля на
лиссе-пассе не ставят въездной визы. А без визы — не въедешь!..
— Как в аэропорту Лод слез, так ты в свободной стране. Понял? Влип по
самые уши! — объяснял Науму веселый парень, который торговал часами,
нацепленными у него до локтя.
"Ручная работа" взмахом руки заставил парня испуганно ретироваться,
исчезнуть. Оглядев Наума с головы до ног, пояснил на всякий случай: — Мы
эмиграция не политическая, а экономическая. Мы правительства не судим. Вы
меня поняли, господин хороший? Давно из Израиля, если не секрет?.. Два дня?
Так, может, ваши Гуры еще не доехали? Сидят на границе — поют Лазаря.
Кстати, какой у них документик?
— Точно не скажу. Они были в Израиле... почти три года.
— Э-э, господин хороший, — протянул "Ручная работа", — так они в
гетто! Некуда им больше деться!
— В каком еще гетто?!
— В израильском гетто! Записывайте улицу... Тут такое колесо, --
добавил он, взглянув на ошеломленного незнакомца в армейском плаще. — Ежели
у тебя в руках законное лиссе-пассе, в Италию, где есть "Хаяс", — сами
видели, — ни-ни. А сумел прорваться через границу, ликуй Исайя, ты под
крылом "Хаяса". Доплыл!.. Никто не спросит, как ты сюда попал, никто не
смеет турнуть из Италии вон... Но, коли в руках — "синюха", то есть
форменный израильский паспорт, "дракон", в Италию — пжалте! Но... к "Хаясу"
или еще куда — не ходи. Такое колесо! И так, и этак, извините, яйца
прищемят... Что же сразу не сказали, что они с "синюхой"?
— Значит, все это правда? — тихо спросил Наум, записывая названия
улиц на папиросной коробке. — Правда, что в Брюсселе голодовка?
— А что делать людям? Гетто не сахар, господин хороший. Изгой он и
есть изгой. Одно только — собаками не травят.
— Да, но... в двадцатом веке... загонять евреев в гетто — стараниями
еврейского государства?
"Ручная работа" повернулся к Науму спиной. — Мы эмиграция не
политическая, а экономическая, — донеслось до него. — Нам никакая власть
не помеха, кроме совейской...
Адреса на папиросной коробке привели его на узкую и сыроватую улочку
без тротуаров, по которым мчались маленькие "фиаты", заставляя прохожих
прижиматься к полуоблупленным стенам. В первой же квартире, в которую он
постучал, знали о приезжих по фамилии Гур, и мальчик с ободранными
коленками, в кипе на затылке, подвел Наума к нужному подъезду. По дороге был
магазин, Наум купил итальянское "кьянти" — самую большую бутыль в плетеной
корзинке, набрал разных сыров, маслин и ввалился в квартиру, странно похожую
на московскую "коммуналку" тридцатых годов. Пожалуй, коридор был пошире, да
на стене не висят корыта. А в остальном, — по количеству дверей,
разнообразию запахов, да кухне в конце коридора, из которой выглянуло
несколько женщин, точь-в-точь московская коммуналка"...
За обшарпанной дверью отозвался звучный мягкий голос Гули."Кен!..
воскликнула она на иврите. — Да! Наум ввалился в комнату, бросил бутыль и
пакеты на кровать, обнял Сергуню, шагнувшего к нему, затем Гулю, которая
по-прежнему стояла руки "по швам", как солдат.
— Здравствуй, изменщица! — воскликнул Наум. — Ты снова
"лопухнулась"? Забыла, как мы с тобой мчались в Малаховку, к нашим
"подписантам"...
— Я ни о чем не забыла, — Геула ответила жестко, без улыбки, и Наум
обругал себя за скомороший тон.
Больше об отъезде не говорили. До самого вечера. Сергуня снял со стены
гитару и забренчал любимое:
— Мой друг уехал в Магадан, Снимите шляпу, снимите шляпу...
Глаза у Геулы стали влажными. Она встала со стула, и Наум испугался --
уйдет!.. Но она, видно, пересилила себя, принялась рассказывать, не
дожидаясь вопросов и уходя от того, что Науму не терпелось узнать прежде
всего: "Почему?!" Если поверить, ее мучил сейчас лишь позорный стресс
немоты. В Израиле, наконец, обрели язык, и снова улица, магазин, автобус,
полиция, - все доводит до исступления...
— Не корчь жалких рож, Наум! — перебила она самое себя. — "Гетто!
Гетто!" А что такое Берлинская стена? Или московский ОВИР?.. Что еще ждать
от социалистов? Первая заповедь — запереть собственных граждан на замок!
Сергуня кинул гитару на койку. — Берлинская стена? 0'кэй! — Он
усмехнулся одной щекой. — У кого есть тридцать-сорок тысяч долларов, идет в
любое посольство, заявляет, что хочет открыть в их стране "дело", и все! При
мне израильтянин показал в американском посольстве свой долларовый счет.
Пока он заполнял бумаги, ему даже кофе принесли. Заперли нас, у которых ни
гроша за душой. — Сергуня прошелся по комнатке, руки за спиной, повернулся
к Науму. — Это как чума! Есть международный закон о беженцах. На раздумье
человеку дается один год. Где он, закон? Ты видел, как перехватывают людей с
"лессе-пассе"? На всех дорогах. Французские ажаны. Итальянские карабинеры.
Все топчут ногами международные законы — по просьбе правительства Ицхака
Рабина. Это не чума?.. Могила, острят, теперь живет над Атлантическим
океаном, в "Боинге". Что он нам еще готовит, этот сталинский сокол... в
сионистских перышках? — Сергуня снова помотался из угла в угол своей
дергающейся нырковой походкой, схватил гитару.
Он быстро устал, и гитару попросил Наум. Наум играл лучше, почти
профессионально. Не случайно его незатейливая песенка о любви к
тель-авивской тете стала почти знаменитой. Он помотал длинной шеей и, взяв
аккорд, затянул своим высоким, "бабьим" голосом: — Хава, Нагила хава!..
В стенку постучали кулаком. Сильно. Требовательно. Наум растерянно
огляделся.
— Не расстравляй душу, — сказала Геула, накрывавшая на стол. --
Вокруг люди.
— Кто они? — почему-то шепотом спросил Наум. — Вроде вас?
— Нет, в основном рабочие. Маляры, токари... Здесь восемнадцать семей,
всего-навсего. Главное гетто — в Остии, мы тоже, наверное, туда двинемся.
До кучи. Как живут? Спроси. Только не нарвись! Тут есть ребята — на грани
сумасшествия. Полтора года тут. Спят в брошенных машинах. Хотели уехать --
не пускают. Пытались жениться — не женят. Права на работу нет. Израильский
паспорт, как бубновый туз на спине... Понять не могут, что стряслось. А ты
можешь? Даже при том, что ты про гуманизм бен гурионов наслышан хорошо...
Вернешься, спроси Могилу, почему он доводит людей до сумасшествия?.. Что?..
Тут свой быт, свои страхи, даже свой собственный самиздат. Написал кто-то до
нас, и вот пошло, переписывают в тетрадки. Сергуня, покажи Науму. Он давно
не читал самиздата...
Наум принялся читать поэму о государстве, построенном
энтузиастами-разномыслами, в полном согласии.
"...Но кто уж очень возражал,
Всегда, бывало, уезжал...
А с прочими договорились
На почве займов из казны,
И вот такие получились
Тут пифагоровы штаны
Налево — коалиция,
Направо — оппозиция.
А сверху сыплет дядя Сэм,
Чтобы хватило тем и сем...
...И поднялся из топи блат
Бюрократический клоповник,
Где не поймешь, кто уголовник,
А кто идейный партократ...
Поэма была "неровной", длинной и, пожалуй, даже не гневной, а, скорее,
иронично-элегической. Автор, по всему видно, хорошо помнил, откуда прилетел
в Израиль и, посмеявшись над "бюрократическим клоповником", для которого
"закон, порядок, гласность, право — лишь буржуазная забава", автор вздыхает
об оставленном Израиле:
" ...Тебе я все-таки не враг:
Ты не построил Негевлаг...
...Мне тишина твоих помоек
Дороже грандиозных строек,
Где кровь скрепляет мерзлый грунт..."
Но колебаний "уезжать — не уезжать с исторической" у автора не
возникает.
" ...Увидев, как оно на деле,
Мы ни о чем не пожалели,
Не зря меняли параллели
Пора менять меридиан.
" Кадима"( Вперед!) — позади Москва.
Прощай, отчизна номер два..".
Наум положил на стол поэму под названием "Письмо в Россию". Подумал
тоскливо, сколько подобных писем ушло туда?! Снял роговые очки, долго
протирал их. Вышибают ученых, инженеров... понятно! Но рабочие-то Израилю
нужны позарез! Почему уезжают рабочие? Вляпались в гетто, есть нечего, дети
не учатся. И никто не просится назад, в Израиль, где их ждет и работа по
специальности, и дом. Почему-у?
Он попросил Геулу познакомить его с соседями по "коммуналке". Геула
посмотрела на часы, сказала, что идти никуда не надо. Сейчас приедут, кто
откуда. Сами заглянут, на огонек.
Наум сидел, уставясь на свои пыльные ботинки. Он представить не мог,
что Гули не будет рядом, — затоскуешь, прыг в автобус и к Гуле. ...Впервые
признался самому себе, — любит Гулю, всю жизнь любит. Как Нонку. Может,
больше, чем Нонку... Ч-черт, оказывается, можно любить платонически! А как
иначе, если тебе дают от ворот поворот.
Наум заставил себя поднять глаза. Спала с лица, белянка!.. Щеки уже не
налитое яблочко. Желтеют, шафранятся. Только распущенная коса по-прежнему
бела. Лен ты, мой ле-он. На лбу складка. Не было ее. Губы, вот, прежние.
Широкие, полуоткрытые, как у ребенка, восклицающего: "Как вам нестыдно?"
Гуля-Гуленок, коломенская верста. Несгибаемая Жанна д'Арк... Кто не гнется
— ломается. Нельзя тебе без нас, Гуленок! Наум почувствовал, разревется
сейчас. Схватил гитару, повел, изогнувшись над грифом, что на ум пришло:
"От любови твоей вовсе не излечишься,
Сорок тысяч других мостовых любя.. — . Дверь приоткрылась, заглянула
голова в колпаке из газеты.
Ах, Арбат, мой Арбат, ты мое отечество,
Никогда до конца не пройти тебя. "
Дверь распахнули пошире. Тогда лишь постучали. Вкатилось, подталкивая
друг друга, целое семейство: тощая, только нос торчит, мать, трое девочек в
российских чулках в резинку.
— Заходите! Прошу! — Геула выглянула в коридор, где толпились соседи,
прослышавшие про гостя. Вплыли две дородных молодки, держа над головой по
стулу. Уселись под гитарный перезвон, разглядывая Наума.
Вскоре дверь уже вовсе не закрывалась. Входили, тщательно вытирая ноги
о порожек, мужчины с темными неотмываемыми руками металлистов. Небритый
могучего сложения сапожник со своей низенькой, обтянутой кожей, скамекой.
Дожевывая что-то, влетели, как к себе, двое парней. Взглянули на Наума
холодно, недоверчиво. Извинились, что сапоги у них в известке. Оказывается,
они "серп и молот" затирали. На Колизее и на всех других памятниках Рима
появились вдруг "серп и молот" и пятиконечная звезда. Где мелом, где углем
похабили. Наняли их очищать музейные руины. — Коммунисты работку
подбрасывают, — сказал один из парней, убирая ноги в грязных сапогах под
стул.
Затих последний аккорд, и Наум оглядел лица. Как же они отличались от
"прямиков"! От тех, кто прибыл из Вены!.. Те — нервно возбуждены, шумны. В
глазах надежда, радость на грани истерики. Плач по оставшимся за чертой...
Здесь глаза — сухи. Губы — неулыбчивы. Лица без эмоций. Другой мир.
— Новенький, что ли? — спросил один из парней сочувственно.
Наум понял, расспрашивать жестоко, да и бессмысленно. Захотят --
заговорят. Он прошелся по грифу гитары, как бы сказав этим, что он вовсе не
звал их толковать-перетолковывать, толочь воду в ступе. А так — попеть--
попить.
Геула разлила по стаканам "кьянти", нарезала сыру. Одна из молодок
поднялась со стула, сказала, что у нее есть "крылья советов", вернулась с
чугунной сковородкой, полной жареных крыльев индейки.
"Крылья советов" да свиная печенка — эмигрантская еда. Навалились
дружно.
— Позовем Гниду? — спросил мужчина в бумажном колпаке. — Че он там
один сидит — воет.
"Гнида" оказался плотным, с обвислым животиком, обтерханным мужчиной,
которого Наум где-то встречал. В углах губ пена, — точно встречал. Наум
спросил Гулю взглядом, кто это? Гуля взглянула на обтерханного с брезгливой
жалостью, шепнула, наклонясь к Науму: — Ординарное рыло, помчавшееся на
Запад стать миллионщиком. Рыдает, зачем уехал из Союза, — жил там, как при
коммунизме: "было все и девочки"... Так лопухнуться! Завел щель-кафе в
Тель-Авиве...
Не любили "Гниду", похоже, все, хоть он и разорился. Однако
потеснились. Гнида за копейку удавится, а все же человек...
Костями индейки хрустели яро, каждый хрящик обсасывали. У Наума еда не
шла в горло.
Унесли пустую сковородку, налили еще по стакану "кьянти"; мужчина в
бумажном колпаке выпил стакан вина, как воду, произнес, вытирая губы тыльной
стороной ладони: — Значит, вы брата навестить и обратно?.. Не можете
объяснить, че они с нами делают?.. Вот я маляр. Я и тут нарасхват, поскольку
в жизни все требуется выкрасить, да выбросить. Сын мой остался в Израиле,
надел зеленую беретку. А я там не могу. Видеть их не могу! Руки трястись
начали.
— Как же мы без вас? — сказал Наум погасшим голосом. — Без вас нам
худо.
— Я вам, может, и нужный, — степенно сказал маляр, — да вы мне и на
дух не нужны. ...То есть, извините, не вы лично. Но поскольку вы говорите за
Израиль! — Он по-хозяйски разлил "кьянти", кому стакан, кому стопочку.
Рассказал, все более раздражаясь, что в Израиле работал у частника. Дорога
неудобная, шесть километров пешком, да все по песку. Раз вернулся
измученный, хозяин спрашивает: "Ты свет выключил?.. Нет?.." И погнал назад,
в ночь. Гасить лампочку в сорок свечей.
— Я в России высший разряд имел, а тут...
Решил маляр больше к частнику ни ногой. Нанялся на большой комбинат,
принадлежащий Гистадруту, израильскому профсоюзу....Арабам платят, как
евреям. Равенство-братство. С человечьим лицом. Че еще надо. Народ живой.
Все ругаются, клянут Фоню-профсоюзника.Собрание подошло — все
молчат...Значит, че? До свободы не доехали. На полустанке вылезли.
Парень в сапогах пытался снять с его головы забрызганный белилами
бумажный колпак. — Не трожь! — воскликнул. — Это у меня вместо кипы.
Засмеялись.
Парень сказал, что маляру просто не повезло. У них на заводе все
ругались. И на собраниях, и без них.Маляр рассердился, рассказал, как возили
его по Европе. В Страсбурге, пока говорил о лагере, где "отгрохал десятку",
все было хорошо. Микрофон у губ. Отвечая на вопрос, сказал: "Я об Израиле
думал совсем иначе, меня постигло жестокое разочарование". Представитель
израильского консулата, сидевший рядом, тут же отвел микрофон в сторону. В
зале больше не было слышно ни звука.
— Че? На свободке?.. Клоуна нашли...
Наума как ожгло. "Бершевские сценки... И отец мог уехать?!" Такого и
представить было невозможно. Миры рушились. "Нет-нет, отец кипу надел... А
то кипастые не уезжают!.." Горло вдруг пересохло...
