Григорий Свирский. Прорыв
страница №26
... был во главе русского отделаМинистерства иностранных дел, такая структура не может работать нормально.
Это физически невозможно!.. Думаю, все было о'кей в шестидесятые годы, когда
приезжали десятки, ну, сотни олим в год. Она, эта структура, прест...
губительна в семидесятые, когда прибывают десятки тысяч... Те же полтора
человека могут делать с иммигрантами чик-чак! — все, что угодно. Объявить
его героем, трусом, сомнительной личностью, которую следует, при любой
возможности, обыскивать или, что уже бывало не раз, — шпионом, агентом КГБ.
Слово "шпионом" Сергей почти выкрикнул. Подликин простонал, словно у
него вырвали зуб. — Стон геройского майора подбавил Сергею решимости. --
Такая структура гарантирует полную безнаказанность. Скажем, только что в
Нью-Йорке советскому еврею, рассказавшему на митинге, как его встретили в
Лоде, воткнули в спину нож... Кто это сделал? Почему никто не вылетел в
Нью-Йорк для расследования? Кто платит мафии, если это ее работа? Мы, может
быть, отданы в руки мафиозо? Это гипотеза. Не спорю, о'кэй! Но уже сейчас
эта отжившая гнилая структура способна довести приезжего, который
почему-либо не приглянулся одному-двум чиновникам, до самоубийства, до
изгнания. И государство тут не при чем. Судебная власть — в стороне.
Министры — в стороне. Кнессет — понятия не имеет, первый раз за три года
окликнул нас, как в лесу: "Ау-у! Живы?!" Господа члены Кнессета, миллионы
людей в руках одного человека - это шутка дьявола, так меня просили передать
те, кто эти шуточки испытал на себе. — Затем Сергей начал говорить об
экономике и связанном с нею трудоустройстве, косясь на красновато-белый
муляж, который резко выделялся рядом с порывистой огненной Геулой Коен; едва
ей дали слово, она принялась стучать своим бронзовым кулаком по столу...
Когда Сергуня выскочил из Кнессета, его белая безрукавка прилипла к
спине. Впервые после страшной ночи в Сирии, в бараке для военнопленных, он
испытывал горделивое чувство: смог!.. Страх не прошел, увы, но крепло,
веселило, как вино, чувство возрождающегося человеческого достоинства.
В автобусе была давка. Огромный жирный парень с полуоткрытым ртом и
пустыми глазами, в черной кипе, пейсы до плеч колбасками, сидел у открытого
окна, поигрывая белыми хвостиками талеса, выпущенными поверх брюк. Впереди
него колыхалась старушка, вцепившаяся обеими руками в железную подпорку. А
рядом с ним покачивалась беременная женщина, тесня парня в кипе раздутым
животом. Сергей обычно не ввязывался в автобусных коллизии. В Израиле
никогда не знаешь, во что это выльется... А тут он так гаркнул на парня с
белыми хвостиками, что тот мгновенно оказался в другом конце автобуса.
Сергей вбежал по лестнице, задыхаясь от нетерпения и крича: Гу-уля!
Пересказал все, что было в Кнессете, а затем схватил гитару и запел легко,
без обычной горькой ухмылки, которую вызывала эта песня:
Мой друг уехал в Магадан Снимите шляпу, снимите шляпу...
Заснул, как в воду нырнул. Спал, раскинувшись, на диване под широким
окном на Иудейские горы с могилой пророка, воздевшего к небесам перст
указующий...
Геула любила выходить на балкон и всегда выводила гостей — угощала
синевой Иудеи. Порой она часами смотрела на эту ошеломляющую туристскую
красоту. Она была именно туристской, чужой... Кавказ, Алтай, Гималаи — она
видела тоже. На Уральском хребте работала кайлом, за лагерной оградой. Горы
не вызывали чувства родного дома, так остро живущего в ней. Росла в Геуле
досада, которую она никогда не высказывала: даже свои горы. Иудейские, не
становятся родными. Горы!..
В Москве у нее была маленькая комнатка с окном во всю стену. Она почти
физически ощущала, и весной, и летом, когда окна распахнуты, свежесть и уют
дома, в который ее привезли ребенком. Свежесть травы после дождя. Свежесть
кленов, на которые она часто смотрела сквозь бьющий в глаза свет. Они
подымались над самым окном, клен и клениха. И Геула точно знала, когда
зацветут и один, и другой.
Когда Лия привезла ее туда, сразу после войны, они зеленели внизу,
где-то на уровне первого этажа. Когда уезжала, тянулись уже выше четвертого.
Они стучались, при ветре, в ее окно. И не было терпеливей и надежней
слушателей, чем погодки-клены. В чем хочешь признайся им - не выдадут. И
признавалась, было. Особенно, когда заневестилась, и не было проходу от
летающих и ползающих.
Геула перевела взгляд с далекой горной синевы на спящего Сергуню,
разметавшегося на диване, и впервые, на какое-то мгновение, ощущение родного
дома охватило ее, словно она приехала к клену и кленихе, и они стучали в
окно... Сергей вскрикнул во сне, она присела к нему. Его почернелое, с
веснущатым носом, лицо было мокрым от пота; она растолкала Сергуню, он
раскрыл глаза и смотрел на нее вначале с ужасом; затем Сергуня издал
ликующий вопль и, обхватив жену за плечи, повалил ее на скрипучую кровать...
— Ч-черт! — сказал он, когда они, обессилев и прижавшись друг к
другу, лежали на ковре, возле кровати, с которой скатились, не заметив
этого. — Снилось мне, что тебя куда-то тащат. Под руку подхватили и тащат.
Крадут, как на Кавказе. Только суют почему-то в американский автомобиль. Я
хочу закричать: "Помогите!" — и не могу.
Она засмеялась счастливо, поцеловала его так, что он едва перевел дух.
— Не украдут, Сергуня, в этом ты можешь быть уверен!
...Вскоре жара начала спадать. Гуры отмечали годовщину женитьбы "коэна"
на "разводке" — все кричали "горько", как на русской свадьбе: затем
притихли, вспоминали Иосифа. Дов показывал свой новый узкопленочный фильм о
мордовских лагерях, который сняли в России, по его просьбе, старые зеки, а
туристы провезли. Дов поднял тост за Сергуню, который отважился на
штыковую...
— Только так их! Только так! — воскликнул он, расплескав водку. --
Тогда, может, когти подберут. Израиль — государство "бэ дэрех"., в
дороге... От провинции Оттоманской империи оторвалось, к индустриальному
государству не приблизилось, в собственных лавках да банках
забаррикадировалось! По дороге... — Застольную речь Дова прервал резкий
телефонный звонок. Государство, действительно, оказалось в дороге. --
Быстрее сюда! — кричал полицейский в телефон. — "Азака" ревет с полуночи.
Не знаем, где выключить!
Когда Гуры примчали, сирена молчала: провода перерезали. Новый
тибетский терьер Дова лежал, раскинув лапы. Убили. Пытались влезть через
боковое окно.
— Вот что, братья мои, — сказал Яша. — Мне надоели эти "шпионские"
жмурки. С Могилой разговаривать смысла нет, да и отвратительно это нам,
после гибели отца. Я позвоню тому шин-бетчику, который меня испытывал на
"детекторе лжи". Простой крестьянский парень, хоть имя царское — Соломон.
Шломо. И заключение дал честное. Помните, как это всей нечисти рот заткнуло.
Он мне свою карточку сунул "на всякий случай". Скажу парню, что у меня к
нему серьезный разговор. С глазу на глаз.
Наум искоса взглянул на него. Знал, каких усилий стоит это Яше.
— Мне надо самому ломиться! — просипел Дов. — У меня душу
вынимают...
— Нет! — резко возразил Яша. — С тобой они не будут разговаривать
откровенно. Сделают голубые глаза и все. Пойду я! Война, так война! Мир, так
мир! Хуже не будет!
7. ДВОЙНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ УСПЕХА
Яша явился в кафе, в котором Шломо назначил ему встречу, без десяти
двенадцать. Точно в двенадцать показался он сам, низкорослый, курчавый, лет
тридцати сабра с острым спокойным взглядом голубых глаз. — Ну, что выберем
на ланч? — спросил Шломо, нацепляя на вешалку зеленый армейский плащ.
Яша, едва расположились за столиком, начал было говорить возбужденно о
странных грабежах. Шломо остановил его жестом, взял у официанта меню,
простодушно улыбнулся: — О деле на голодный желудок?
Шломо выбирал еду неторопливо; не успел он сделать заказ, как
стеклянная дверь распахнулась широко, и вошел, Яша даже вздрогнул от
неожиданности, хорошо знакомый ему "еврейский мужик" с генеральской
выправкой. Кафе было неподалеку от ведомства Шауля, и по тому, как
засуетились официанты, подскочил к ним один, стал в дверях, как бы занимаясь
входящими, другой; Яша подумал, что это, пожалуй, одно и то же заведение.
Впрочем, может быть, просто дорожат таким посетителем?
Шауль увидел их и, кинув свой плащ официанту, неторопливо, как бы
озирая столики, стал приближаться. — О-о! - Он широко раскрыл рот, почти
пропел это свое удивленное "о-о", - Какая встреча! Гуры нынче пошли в гору,
устроены, как никому не снилось. Встретишь разве что случайно... — И без
перерыва. — Можно к вам присоединиться?
Яша хотел извиниться, что, мол, у нас конфиденциальный разговор. Но
Шломо, опередив его, сделал широкий жест рукой.
Выпили апельсиновй сок из холодильника, съели по куску парной нежирной
баранины с "хацелим" - баклажанной икрой, смешанной с острыми, обжигающими
рот израильскими специями. Поговорили о погоде. Затем Шауль бен Ами попросил
три рюмки коньяка "Наполеон" и сыру. Яша молчал... Когда Шломо, вытерев
салфеткой губы, попросил Яшу начать рассказ, Яша едва сидел: "случайный"
характер встречи был, как на ладони. Шломо, человек, возможно, их делу
сторонний, передает его точно по адресу. Яша аж зубами заскрипел: "суженого
и на коне не объедешь"...-- Может, встать и уйти, — мелькнуло. Но он
заставил себя остаться.
Если бы на его месте были Наум или Дов, они, возможно, начали бы менее
резко. Яше надо было преодолеть самого себя, и потому, упомянув убийство
отца в Бершеве и свой вызов в Шин-Бет, и взъяренный воспоминаниями, кинулся
на Шауля, точно с кулаками: — Если не вы ломитесь к Дову, что вполне
допускаю, почему вы запрещаете писать об этом?! Ведь это — гангстеризм! И
взлом, и укрывательство взломщиков! — Яша посмотрел на Шауля в упор. На
длинном, в паутине морщин, неподвижном лице Шауля не было даже тени тревоги.
Сытое благодушие. А вот и глаза прикрыл, точно задремал.
— Двойной взлом — это уж не только Галина Борисовна! Кто-то, пусть
безо всякой ее просьбы, обеспечивает ей тишь да гладь...
Шауль бен Ами не перебивал: он знал обо всем не хуже Яши. Грел в
ладонях рюмку с коньяком, пригубил его, причмокнул, наслаждаясь. Яша
взвился: — Вы, извините, — позорите Израиль! Каждым своим шагом позорите
Израиль!
-Я?! — воскликнул Шауль, словно просыпаясь.
— Может быть, я ошибаюсь, но вы не возразили главному редактору газеты
"Едиот Ахронот", который твердит, что двадцать процентов советских евреев
являются шпионами! Каждый пятый, значит!.. Нас, Гуров, не считая матери,
которая, конечно же, старая шпионка: в России сидела за шпионаж!, нас,
Гуров, - пять душ. Значит, один из нас на зарплате КГБ.
— Яков Натанович, дорогой! - протянул Шауль добродушно. — Кто
обращает внимание на старого маразматика из "Едиота"! Ему нужна сенсация. В
каждом номере. Он ищет сенсаций днем с огнем. Это его право!
— В таком случае, почему вы запретили ему опубликовать сенсационную
статью об ограблении Дова? О том, что увезли материалы, часть из которых
была оглашена на комиссии Сената США и вызвала интерес всего мира?.. Да что
вы со мной разговариваете, прошу прощения! как с дурачком?! - Яков
воскликнул зло и достаточно громко. Официант у дверей вытянулся по стойке
"смирно", не сводя глаз с Шауля. — Может быть, вы все-таки будете говорить
со мной серьезно? Как профессионал? — добавил Яша желчно. Тут только,
казалось, Шауль бен Ами проснулся окончательно. Широко открыл серые холодные
глаза.
— Как еврейский мужик, то есть? — произнес он, усмехнувшись, и
продолжал неторопливо, без улыбки, поставив бокал на стол: — Не обращайте
внимания на идиотов. Даже, если они члены Кнессета... У русских достаточно
денег, чтобы купить австрийского гражданина, американского бизнесмена,
испанского гранда, английского лорда и так далее. С подлинными паспортами и
биографиями. Без легенд. Что они и делают... С эмигрантскими документами?
Попадаются! Но чаще всего бедолаги, вроде того больного старика, стоп, не вы
ли передали нам письмо о нем... Он — шпион? Еще одна несчастная еврейская
судьба! Сказали старику в Москве: десять лет лагерей или командировка в
Израиль на год. Вернешься - расскажешь народу всю правду... Семью,
естественно, в Москве оставишь. Ждать папочку... Мы за ним следили, начиная
с Лода. Пил горькую, бедняга. Мы его жалели, как отца родного, на работу
устроили. В Тель-Авиве. Жалко человека! - Он усмехнулся, поглядел свою рюмку
на просвет.
Яша пригубил коньяк, чтобы успокоиться. Не помогло. — Семью Гуров, вы,
уважаемый гуманист, как известно, не только на работу не устраивали. Но -
разбросали по всей стране. Как горох рассыпали. С какой целью?
— Ну-у, - протянул Шауль почти благодушно. — Это не мои дела, Яков.
Дебри абсорбции. Целое министерство... крутит-вертит. Там сам черт ногу
сломит.
Яша молчал, плотно сжав губы.
— И потом, — не сразу продолжал Шауль веселым тоном, мол, это,
конечно, шутка. — Я политик. Может ли политик приветствовать появление
конкурирующей группировки? Разве Гуры это есть семья? Это есть... это целая
партия. Со своими фракциями.
У Яши вспотели ладони: недавно он разговаривал с женой Шауля,
заглянувшей в его госпиталь кого-то проведать. У нее была газета, в которой
сообщалось о том, что наконец будет предъявлено обвинение Яшеру Ядлину,
всесильному начальнику Купат-Холима, уличенному во взяточничестве. Все,
естественно, толковали об этом. Жена Шауля, оказывается, вовсе не разделяла
возмущения Яши. — Он брал не для себя, - раздраженно вырвалось у нее, и она
посмотрела Яше прямо в глаза.-- Не для себя, понимаете? А — для партии...
"В этом суть!" — Яша вытер ладони платком, произнес устало и спокойно,
словно они говорили сейчас о меню: — Не Израилю вы служите, господин Шауль.
Даже если вы лично уверовали в свое служение ему. Вы служите своей партии,
благодаря которой заняли столь высокое кресло. И страшно именно то, что вы
отнюдь не исключение! Извините! Одни воруют для партии. Другие тридцать лет
из партийных соображений не печатают "Черную книгу"... Вот уж,
действительно, все морально, что на пользу... "партии труда". Все, как в
СССР. Беззаветная преданность партии... ради собственного кресла. Извините!
Шауль скривил побелевшие губы в усмешке. — Нет, вы мне положительно
нравитесь, дорогой наш хирург. В вас бушует кровь маккавеев. Наверное, в
хирургии это качество бесценно...
— Я вам могу нравиться или не нравиться, господин Шауль, но вам
придется заняться этим странным ограблением: мафия Ашкелонит или арабы из
Рамаллы не крадут бумаг на незнакомом языке, если им за это не платят. Вы
принимаете меры или мы, в порядке самозащиты, вынуждены будем собрать
прессконференцию, которую вы не сможете, как выражается мой друг, прикрыть
шляпой "панама". Это путь, которым мы шли в Москве, и потому — выжили... Вы
хотите, чтоб мы двинулись привычным путем? — Яша поднялся на ноги.
— Дорогой наш хирург, — Шауль поставил на стол пустой бокал и,
полуобняв, усадил Якова. — Гарантирую, что не весь чиновный идиотизм идет
от меня. Или через меня... Как это по-русски, не весь светоч в окошке... Вы
хотите, чтоб я принял меры. Быть по сему, дорогой! — он подписал
поднесенный официантом счет, отстранив деньги, протянутые и Шломо, и Яшей.
Заключил спокойно. — Ну, так!.. Вы преувеличиваете мое значение. Я не... --
Он не удержался от ухмылки. — Я не Сарра Борисовна. Я даже не ее
родственница. Шломо может это подтвердить. Мы из разных ведомств. Тем не
менее, Гурами интересовался. По долгу службы. Сообщаю вам как профессионал,
этого вы хотели?.. Гуры, как жена Цезаря, вне подозрений. Все Гуры! Наума
только что назначили руководителем проекта высшей секретности. Лично вы... о
вас, собственно, что говорить, вы даже не обрезанный? — Так что?
— Если бы русская разведка послала вас в Израиль, так, наверное,
обрезала бы, а? — Оба захохотали, и Шауль тотчас поднялся со стула, и
широким жестом, поскольку Яков Натанович был гостем, предложил ему пройти
вперед. К выходу...
Яша вернулся домой, в сердцах иронизируя над собой: "Ты что, хотел,
чтоб они к тебе в ноги повалились. "Виноваты, де?.." Шауль Голду пересидел,
и всех пересидит в своей "бетонной крепости"...
А дома и того не легче. Регина с трудом открыла дверь, вторая рука у
нее на перевязи. Оказалось, какие-то мальчишки с пейсами опять швырнули
камень в окно прозекторской. Разбили окно, осколок рассадил палец до кости.
— Грозили?
— Выло два звонка. Обещали изрезать на куски, если вскрою труп их
любимого ребе. Странная мораль: труп резать нельзя, а живого — в самый
раз...
— В полицию звонила?
— Какой смысл?
Так Яша и не сказал жене о своем походе в никуда. Треволнений
достаточно и без того. Подумал тоскливо, подавленный, что они попали в
клещи. Между религиозными фанатиками и секретной службой. Как из этого
выберутся?..
— Пирожок хочешь? - весело спросила Регина. Яша улыбнулся, взял
горячий, в масле, пирожок с творогом. Взглянул на Регину благодарно. Сколько
уж лет она разглаживает на его лбу морщины этим простым вопросом. Он
поспешил к детям, возился с ними, думая о давнем...
Четверть века назад, в коридоре мединститута, подошла к нему,
первокурснику, незнакомая девушка в офицерской гимнастерке и спросила:
"Пирожок хочешь?" Яша был голоден зверски. Не помнил себя сытым. Когда
кто-либо разворачивал домашний завтрак, у Яши начинались голодные спазмы в
желудке.
— Нет, не хочу! — ответил он, не отрывая глаз от пирожка, который она
достала из сумочки. — Никогда не зри! — назидательно сказала Регина,
подавая ему вываленный в табаке пирожок, который он не съел, а заглотнул.
Пошли вместе, она рассказала, что только что вернулась из армии; на войну
удрала в сорок четвертом, шестнадцати лет, сказав в военкомате, что ей
семнадцать.
— Никогда не ври! — повторил Яша ее слова, назидательно подняв палец,
и они рассмеялись.
На троллейбус не сели. Двинулись пешком. Крымский мост через
Москва-реку длинный, висячий, на нем и постоять приятно. Пока шли,
останавливаясь над черной водой и греясь на весеннем солнце, Яша узнал, что
Регина живет у родственника. С войны привезла дочь, хотела еще в армии
сделать аборт, но тут танкист, отец ребенка, погиб, и решила оставить
ребенка. В память о погибшем. Теперь у меня дочурка... А где твои родители?
Яша не рассказывал о родителях никому; нет родителей, и все! А тут она
с таким доверием рассказала о себе, что он, впервые за долгие годы, сказал
безжизненно-глухо:
— Я ЧСИР...
— Чего-чего?
— Член семьи изменников родине. Все мое детство связано с Лубянкой.
— О, Господи! Живы родители?.. Значит, круглый сирота... Вот мой дом,
— показала она на серый шестиэтажный дом напротив Парка культуры имени
Горького. — Подымайся! Пообедаем. Оснуем "дом сирот"! Хотя я сиротка и не
круглая...
Так он в доме и остался, у жизнерадостной и властной Регины, которая не
испугалась страшных букв ЧСИР, преследовавших его всю жизнь. Не расставались
ни на день. Потом начались беды, дочь Регины пропала. Девочку изнасиловали и
швырнули в Москву-реку. Через неделю река рыбросила труп. И когда он сказал
вскоре, что хотел бы уехать от этих убийц, она ответила просто: "Я за тобой,
как нитка за иголкой..."
Накрывая на стол, сообщала новости. Новости были, в основном, одни и те
же: очередное их предложение похоронено. В этот раз отвергли идею научного
центра или, по крайней мере, лаборатории, исследующей причины необычно
частых в Израиле заболеваний печени, желчных путей, аллергии.
По правде говоря, Яша и Регина знали, что им откажут. Они ни на что не
рассчитывали с тех пор, как встретились с врачом из Швейцарии по фамилии
Ротшильд. Тот сказал, что к известным Ротшильдам он отношения не имеет, но
деньги у него есть. У Ротшильда была мысль создать больницу для религиозных
людей, их порой лечат шарлатаны. Он купил надел земли. Сделал проект, тоже
за свои деньги. Предложил на строительство десять миллионов долларов. И вот
уже пять лет не может сдвинуть дело с мертвой точки...
Значит, дело не в деньгах, о чем им талдычат постоянно. Медицина в
руках мафии, теперь Яшу в этом не разубедит никто, даже Регина, которая
считает, что он в плену "головных приливов", как она это называла.
Утром его вызвал к себе доктор Розенгард, американец, ставший до войны
заведующим отделением. Розенгард был энтузиастом бейсбола. Он и походил на
профессионального бейсболиста — широкая спина, большие сильные руки.
"Хирургия и бейсбол, — говаривал он, — профессии родственные". Розенгард
был человеком прямым и резким. — Яков, - сказал он. - Звонил некто и долго
внушал мне, что ты человек сомнительный, в Москве занимал должность, к
которой еврея не подпустят и на пушечный выстрел. Неизвестно, каков твой
настоящий бизнес... И хорошо бы, чтоб ты укатил куда-нибудь в Австралию...
— Розенгард всплеснул своими большими руками: — Зачем ты лезешь в
политическую помойку?
— Боже упаси!.. — Яша бессильно опустился на краешек стула. "К кому
ходил за правдой? На Лубянку?.. Идиот!" — Боже упаси! — воскликнул он
громче. — Я политики боюсь, как огня. Она лезет ко мне, а не я к ней.
Розенгард засмеялся и сказал, хлопнув Яшу по плечу: — Пусть они
сдохнут, все эти израильские Никсоны! Любого заморочат. Вот что, Яков!
Отныне ты будешь старшим хирургом.
Вначале Розенгард оставлял свой телефон (на случай особо сложных
операций), а затем перестал. Он играл в бейсбол, его любили женщины всех
вероисповеданий; Яков Гур был просто находкой для доктора Розенгарда. Он
даже послал бумаги, чтоб Якову Гуру дали "постоянство". И распорядился, чтоб
Якову Гуру дали "махшир" — никелированный радиозвонок, который у Яши уже
был при прежней власти. "Не дергайся, Яков, если нужен, вызовут..." — Он
взял Яшу под руку, и они вместе пошли на ланч.
В больнице была общая столовая, где "ланчевались" и ведущие хирурги, и
нянечки. Большая и чисто побеленная столовая с разноцветными столами из
пластика была гордостью больницы и символизировала торжество демократии,
которой в больнице не было никогда. Яша давно заметил, еще до "эры
Розенгарда", нигде люди не были столь продуманно, изощренно разделены и
противопоставлены друг Другу, как здесь. На врачах не было ни армейских
погон, ни государственных орденов и нашивок. Роль знаков отличия выполняли
простейшие предметы обихода — стул, телефон, карманные приборы связи.
Вначале у Яши не было даже своего стула, чего он, впрочем, не замечал.
Затем поставили венский стул с гнутой спинкой, сказали — это ваш! Вроде,
как наградили. Он уже был врачом со своим собственным стулом. Затем сунули в
маленькую комнатку письменный стол — один на трех врачей. И на дверях
комнатки появилась, среди других, фамилия: "д-р Я. Гур". Наконец, Яшу
удостоили личного кабинета, вначале крошечного, вроде кладовки, затем --
побольше. Розенгард сказал, что тут Яков мог бы развесить, по примеру
других, все свои дипломы и награды. "Как в парикмахерской?" — убито
воскликнул Яша. Только теперь он понял, почему, поступая на работу, врачи
ставят условия, а то и торгуются, как на рынке Кармель: "У меня будет
собственный стол...", "собственный кабинет...", "телефон без коммутатора..."
Особенно дрались за телефоны.
Оказалось, телефоны — это целая империя. Ничто так не подчеркивает
положение врача, как телефон. Какой у него? Обычный, через коммутатор? Или
— прямой? Нажимает кнопку и говорит с любым городом Израиля? А если он "бит
босс", сам Розенгард, — его телефон не связан ни с какими "учетными
кнопками". Большой босс вправе разговаривать хоть с папой римским. Сутками!
Каждый врач в госпитале знает, у кого какой телефон. А если кто случайно не
постиг даже этого, все поймет мгновенно, взглянув на белый халат коллеги. У
большинства в кармашке нет ничего. У влиятельных — "махшир" или
"моторолла"... "Махшир" — это только радиозвонок. Звякнул, значит, тебя
ищут. Соединяйся с коммутатором с любого телефона. Куда более "весома"
моторолла — поблескивающая никелем широкая железка. При ее помощи с тобой
разгова-вают непосредственно, без посторонних ушей, где бы ты ни находился.
Моторолла — это уже нечто вроде полковничьих погон...
Боже, какая борьба идет за эти "знаки различия"! Да и как не бороться,
когда все, что здесь дают, в отличие от России, не отнимают никогда. Получил
отдельный стол — навсегда. Прицепил к халату мотороллу, тебя не смогут
вызвать только из могилы. Все знают, что в Израиле это — не побрякушки,
тешить тщеславие. За "полутаинственными знаками" — степень твоего влияния,
твоей независимости. Но, Бог мой, сколько в этом заложено взрывчатки!..
Когда Яша и Розенгард кончили свой ланч, недорогой, по "больничной"
цене, Розенгард сказал, отодвинув в сторону обглоданную куриную ножку:
— "Махшир" у тебя есть. Кабинет есть. Получишь постоянство и --
работай спокойно.
Но именно это-то оказалось невозможным.
Как-то в соседнем, терапевтическом, отделении Яша увидел больную,
молодую женщину, почти девочку с изможденным лицом старухи. Лицо было темнее
лимонной желтизны. На глаз видно, больная его, хирургическая. Почему лежит в
терапии? Яше объяснили, что она здесь уже третий год. И не помирает, и не
живет. Выяснилось, что женщину, еще школьницей, оперировали в Аргентине и
повредили желчную протоку. Затем последовала серия операций в разных
странах, одна за другой. Последняя была в Европе, где было дано
окончательное заключение. На бланке клиники, о которой сам академик Бакулев
говорил с восторженным придыханием, был напечатан смертный приговор без
права обжалования. "Намеков на существование желчных путей не обнаружено,
технической возможности восстановить их нет".
Яша взял больную к себе. Он ничего не придумал. Сделал тривиальную
операцию, правда с небольшим дополнением. Поставил кишку вместо желчной
протоки. Своеобразный протез. В Москве такие операции, в безнадежных
случаях, делали всегда, хотя и не всегда успешно... Но уж в случае успеха
докладывали на научных конференциях и в СССР, и в Америке.
На этот раз операция оказалась удачной. Розенгард примчал прямо со
спортивного поля. — Я всегда верил в твою звезду! — воскликнул он и
приказал выдать доктору Якову Гуру "мотороллу". Сам прицеплял ее к кармашку
яшиного халата.
Через неделю доставили паренька лет семнадцати, умиравшего от рака
желчных путей. Яша взглянул на дату диагноза и обомлел. Его поставили во
Франции три года назад. — Почему жив?! — воскликнул он и тут же положил
паренька на свой стол. Как Яша и предполагал, рака не обнаружили. Был
жесткий рубцовый процесс. Без прохода желчи. Мальчик вскоре выписался из
больницы. Якова признала даже старшая операционная сестра, царь и бог
хирургического отделения, старая дева, которая носила хирургические ножницы
на шее, на длинной перевязи из марли, как маршальскую звезду. Она
подчинялась только профессору Розенгарду, остальных не замечала, и вот, к
изумлению хирургов, обняла Яшу. Это было выше "мотороллы"...
На годичной всеизраильской конференции профессор Розенгард доложил эти
и некоторые другие случаи из практики Яши. Доложил, естественно, как свои
собственные, иначе и быть не могло! В Израиле — Яша давно понял — система
здравоохранения феодальная, то есть министр здравоохранения - фигура
партийная, по горло увязшая в политической сваре. Независимы и известны как
специалисты только начальники отделений. Остальные врачи, как правило,
невидимки...
Но... земля слухами полнится. После доклада Розенгарда к Яше подошел
хмурый ушастый толстяк с бегающими глазками, по кличке Небожитель. Он был в
такой силе, что стоило ему подать рядовому врачу руку, как того тут же
отмечали. Личным стулом или "махширом". Небожитель взял Яшу за отворот
халата и произнес хриплым голосом армейского взводного:
— Доктор Гур, а ты, оказывается, орешек! Если бы ты с самого начала не
выступил против Голды Меир... против нас!.. ты давно бы стал начальником
отделения. Ты понял меня? Камикадзе — это не для еврея. Ты понял меня?
Яша улыбнулся скептически. Ни один хирург из России пока что "феодалом"
не стал, хотя, кроме него, никто из них Голде и слова поперек не сказал.
Небожитель вышел с Яшей в фойе, пройдя мимо Розенгарда, будто его и не
существовало, подвел к Генеральному директору Министерства и громко
представил: "Яков Гур, розенгардовские руки".
На другое же утро после конференции профессор Розенгард промчал
широкими шагами в ординаторскую и... отменил все назначения доктора Якова
Гура. Вскричал вдруг: — Ты заведующий отделением или я?!
Яша поднялся со своего "именного стула". От изумления и испуга он не
мог выговорить ни слова.
Розенгард как-то сразу подобрался, пришел в себя, покинул госпиталь,
твердо, по-хозяйски ступая по каменному полу желтыми спортивными ботинками.
На другой день он вызвал доктора Гура в свой кабинет, сказал, едва тот
закрыл за собой дверь: — Ты здесь больше работать не будешь! Ищи себе
место!
Но тут зазвонили мотороллы, сверкавшие никелем в кармашках Яши и
Розенгарда, в приемный покой прибыли сразу три машины скорой помощи, и
разговор прервался. Розенгард к нему не возвращался, но Яша твердо знал, что
тот его выгонит. Несмотря на обещанное постоянство...
После одной из операций он опустился на стул и, испугав до полусмерти
сестер, простонал: "Бож-же мой!" Он тут прижился. И опять — взашей! Так до
самой смерти, что ли? Чем удачнее завершались самые сложные операции, чем
лучше к нему относились и мальчики-доктора, и больные, тем чаще звучал, в
ответ на радостные поздравления, стон: "Бож-же мой!"
В больнице шептались: наверное, у него что-нибудь дома. Костили на чем
свет стоит Регину: у нее установилась твердая репутация, шел слух, что после
беседы с известным ребе, ворвавшимся в патологию, у нее в руках остался клок
его бороды.
...Кто-то постучал. В кабинет Яши вошел доктор Фарум, высокий,
поджарый, лет тридцати, в отглаженном, снежной белизны халате. Доктор Фарум
— араб-европеец, воспитанник Кембриджа; его семья владеет многими землями в
городах Иудеи. Его дядя - председатель Высшего совета палестинских
организаций, которому подчинен Ясер Арафат... Хотя Фарума, когда он входит в
больницу, обыскивают, а Якова Гура — нет, Фарум не чувствует себя
уязвленным, глядит на охранника, обыскивающего его, с улыбкой.
Доктор Фарум остановился возле двери и, сложив руки на груди, сказал:
— Доктор Гур, я могу дать вам письмо. В Новую Зеландию. Вы получите место
заведующего хирургическим отделением сразу по приезде.
Яша поднял на него глаза. Лицо Фарума не выражало участия... — Доктор
Фарум. Вам же самому нужно место заведующего. Приберегите для себя.
У доктора Фарума ни один мускул не дрогнул. Он был европейцем, доктор
Фарум.
Через несколько дней Розенгард спросил у Якова как бы мельком: — У
тебя был доктор Фарум. Чего он хочет?
— Может быть, я ошибаюсь, но... он хочет того же, что и ты. Чтоб я
уехал из Израиля. Неожиданное единство, не правда ли?
Доктор Розенгард не был европейцем. Он был американцем. Он процедил
сквозь зубы: — Нам в одной лодке тесно! Можем перевернуться... Если хочешь,
я позвоню в Дюссельдорф.
Яша шагнул было к дверям, и вдруг рука его, казалось, сама по себе,
поднялась к широкому, в рыжих веснушках, лицу профессора Розенгарда. Белые
огромные пальцы, каждый палец, как два, сложились в увесистую фигу. --
Обоим! Из Москвы с приветом!
Профессор Розенгард крикнул в спину доктору Гуру взбешенно: — Через
две недели ты получишь последний чек! И чтоб духу твоего не было.
Но судьбе было угодно распорядиться иначе...
8. ВОЙНА АЛОЙ И СЕРОЙ РОЗЫ
Когда Яша возвращался домой, никелированная моторолла в кармашке его
пиджака позвонила. Яша стал рулить одной рукой, - нажал кнопку;
взволнованный голос сообщил, что его ждут в приемном покое. Срочно... Имени
не назвали, прокричали нервно: "Вас ждут..." Это значит, вызывают и
других...Яша круто развернул свою "форд-кортину", вызвав вокруг скрежет
тормозов и брань на всех языках; примчал первым.
Сбросить с себя все, вплоть до нижнего белья, было делом минутным.
Быстро надел стерильное. Зеленого цвета рубашку, штаны и на ноги бахилы,
прикрывающие туфли. Натянул зеленую шапочку, пахнущую свежестью и наркозом.
Уже стоял на клейкой ленте, вытирая о нее туфли, когда за спиной послышался
резкий командный голос профессора Розенгарда.
Все! Клейкая лента — граница. Предоперационная. К начальству не
выглянешь. Вдохнул густой терпкий запах стерильных вещей и наркозных
материалов. Поглядел вдоль коридора. Четверо санитаров тянули по каменному
полу каталку с больным. С нее капала кровь. Наконец ее закатили в
операционную. Пока Яша мыл специальными жесткими щеточками руки, затем
расправлял на своем лице марлевую повязку, ему рассказали, что санитарный
вертолет доставил генерала Рафаэля Эйтана, командующего Северным округом.
Рафуль (как называют его израильтяне) был человеком легендарным. Он
руководил операциями "коммандос", недавно высаживался с десантниками в
Бейруте. Взял штурмом дом, где жили руководители палестинских террористов,
всполошив стрельбой Бейрут, зашел затем, в форме израильского генерала, в
ресторан Бейрутского аэропорта и попросил налить себе виски. Неторопливо
выпил и заплатил израильскими деньгами. В другой раз генерал, в белой
униформе авиамеханика, штурмовал самолет компании "Сабена", захваченный
террористами. Все чудеса израильских коммандос были связаны с именами Шарона
и Рафаэля Эйтана.
Рана у генерала Эйтана была рваная, осколочная. Много таких ран зашил
Яша в войну Судного дня.
Через полчаса подкатило все руководство госпиталя. Столпились
полукругом возле операционной. Бледный Розенгард и еще кто-то начали
одеваться для операции. Толстый ушастый "небожитель" в халате, как в белом
куле, приоткрыл дверь операционной. Доктор Гур показал рукой в хирургической
перчатке: "Закрыть дверь!"
Спустя час-полтора в коридоре толпилась половина израильского
правительства. Шимон Перес спросил, едва войдя: — Кто оперирует? Какой
профессор?
Начальник госпиталя, почтительно склонив лысую голову, сообщил, что
оперирует не профессор, а доктор Яков Гур. И добавил проникновенным голосом,
приложив для убедительности руку к груди: — Руси, ахад, аваль тов! (Русский
один, но хороший...)
Яша оставил рану открытой: предстояла затем пластическая операция.
Каталку с генералом увезли. Начальство сказало ему, что закрыть рану можно
лишь через месяц или два. — Пират, — хрипловато произнес Рафуль, когда Яша
утром зашел в его палату. — Мне передали, что ты победил даже Голду.
Неужели мне лежать тут месяц?
Яша объяснил почему-то виноватым голосом, что существует русский метод.
Со времен второй мировой. Дается общий наркоз, рана очищается щеточкой и
зашивается. Но, добавил он смущенно, он, Гур, здесь не старший.
— ...Решения принимаю не я, генерал. Тем более, русские решения,
которые здесь непривычны, а потому дики.
Генерал Эйтан посмотрел на него одним глазом, но ничего не сказал.
Через сутки он приковылял, опираясь на костыль, в кабинет доктора Гура. — Я
решил. Ты закрываешь мне рану. По твоему методу. Мне нужно быстрее отсюда
выйти.
Риск был большой. Начальство рисковать не желало. Вокруг генерала
Эйтана начали описывать круги знаменитости Израиля. Один из них вошел в
палату и сказал: — Здравствуйте, Эйтан. Я — профессор... (и он назвал имя,
известное во всех клиниках мира).
— Ну и что? — ответил Эйтан. Знаменитость потопталась и --
бочком-бочком выкатилась из палаты.
Яша часа три, не менее, чистил щеточкой рану Эйтана. В операционную
набились едва ли не все хирурги, во главе с Розенгардом, — смотреть русский
метод. Доктор Гур выписал генерала Эйтана из больницы через пять дней...
Недели через две зазвонила в кармашке доктора Гура моторолла.
Взволнованный голос госпитальной телефонистки сообщил, что его просит
позвонить по такому-то номеру генерал Рафаэль Эйтан. — Зажило, как на
собаке! — послышался в трубке хриплый и веселый голос. — Сейчас заеду!
Рафуль прикатил в госпиталь, зашел в кабинет Яши с деревянной
скамеечкой подмышкой. На высокой спинке скамеечки был вырезан ножом
пиратский корабль, несущийся под всеми парусами. — Это тебе! Поставь сюда,
начальство войдет, носом прямо в корабль. — Снял с плеча громадный
пистолет-пулемет: не захотел оставлять его в машине. Оперся о стол, стол
зашатался. — Будет время, приеду, сделаю распорки. Негоже, чтоб у тебя
шатался стол. А как стул? Тоже? Все обновим! Ждем тебя в субботу. Моя жена и
я приглашаем на шабат.
Подружились Яков и Рафуль. То Рафуль к Яше, то Яша к Рафулю, захватив,
по русскому обычаю, пол-литра. Как-то Яша приехал в поселок, где жила семья
Рафаэля Эйтана. Эйтан возился в столярной мастерской, клеил какие-то стулья.
Похоже, и впрямь, в знаменитом генерале израильской армии жил
столяр-краснодеревщик. — Ты чего принес? — Он кивнул на пакет в руках Яши.
— Опять?
— Опять, — виновато подтвердил Яша. Рафуль взял бутылку, выбил
ладонью пробку, запрокинул коротко подстриженную голову и — в бутылке
осталась треть, не более. Выдул, словно он не генерал, а русский мастеровой.
— А я и есть русский мастеровой, — подтвердил Рафуль. Оказывается, в
этом поселке все из России. И фамилия родителей Эйтана была некогда - Орлов.
Да и внешне он походил на сибирского мужика. Чалдон из глубинки. Невысокий,
плечи крупные, лицо красноватое, обветренное. Взгляд прямой, пристальный. --
Когда гуляли еврейские праздники, — сказал Эйтан, отрываясь от ножки стула,
— то три дня вся деревня была в стельку!
— Значит, и вы еврейский мужик! — вырвалось у Яши почти испуганно.
— А что, есть еврейский мужик, который доставляет тебе неприятности?
— Есть один, — неохотно признал Яша.
— Считай, что его нет! - пробасил Рафаэль Эйтан. — Израильская армия
берет тебя под свою защиту... Подождешь? — Он показал на последний
колченогий стул.
Яша с удовольствием вдыхал запахи столярного клея, сосновых досок,
припасенных для чего-то. Рафуль оторвал сломанную ножку стула, взял доску.
Пощупал ее, поглядел края на свет.
Мужик! Яше было приятно, что Рафуль похож на сибирского мужика.
Сибирский мужик бескомпромиссен, прост. А какой и мудр. Он глядел на то, как
шаркает Рафуль рубанком, и думал о том, как повезло Израилю, что Голаны во
время войны Судного дня оборонял Рафаэль Эйтан. Многие ли могут оставаться в
траншее, не побежать, когда на них лезет восемьсот танков Т-54...
— Пират, ты по-прежнему воюешь с правительством? — Эйтан приподнял
голову.
— Нет!
— Ослаб?
— Н-не думаю. После войны Судного дня ежу ясно, что перед нами за
люди. — Он помолчал. — Не заблуждаются они, а не желают перемен. Хотят,
чтоб мы так и гнили. Стоя!
— Вот как? Что же делать?
— Ну, поскольку меня теперь поддерживает израильская армия, я знаю,
что мне делать...
Рафуль расхохотался, положил руку на плечо Яши. Ручка у него была
тяжелая, крестьянская. — Расскажи, пират, почему русские едут мимо? Знаешь?
Это меня беспокоит, пират. Каждый кричит свое, а — в чем дело?..
Доктор Розенгард теперь каждый раз хлопал Якова по спине и спрашивал,
как жена, сынки? Очень за них беспокоился... Спустя некоторое время обронил:
— У тебя нет гордости!.. В Израиле освободились два места заведующих
отделениями, а ты не подаешь документы. Подавай, и - уходи.
Яша обессиленно плюхнулся на свой венский стул, проклеенный только что
Рафулем. — Доктор Розенгард, а почему? Что я, бельмо на глазу? Все ребята,
все сестры ко мне чудно относятся. Я их учил и — выучил. Никаких грубых
ошибок у меня, по-моему, не было.
Розенгард был питомцем американской школы, впитал в себя все ее
особенности. — Какие-то вы, русские, непонятливые! — сказал он. — Тебе
надо слетать в Штаты... хотя бы на месяц. Опаснее всех тот, кто знает больше
тебя, умеет — лучше! Ясно? Нет?! У тебя опыта больше, чем у меня. И делаешь
ты многое лучше меня. Так кто ты мне — друг или враг?! Я здесь заведующий!
Через неделю он сказал уже с раздражением: — Я звонил в комиссию! Ты
не подал бумаги. У тебя что, нет желания работать самостоятельно?..
— Есть! Но я не сторонник авантюр. У нас есть хирурги, которые
родились в Израиле. Учились в Штатах. Воевали во всех войнах. Наверное, они
имеют больше прав стать заведующими.
— Оставь эти свои советские штучки! В хирургии решает талант, а не
анкета. — И вдруг как закричит: — Ты что, не понимаешь, нам вместе не
работать! Садись, заполняй анкеты! Я привез все, что надо! Проси у этих
скотов себе должность!
Через месяц Яков Гур получил официальное извещение. Такого-то
числа-месяца заседала Центральная комиссия Купат-Холима. Доктор Яков Гур
единогласно избран заведующим хирургическим отделением в городе Афула.
Яша, по правде говоря, не поверил. Решил, кто-то из дружков
разыгрывает. Не было еще русских олим заведующих отделениями. Не подпускали
к "феодальным" должностям. Заставил перечитать бумагу Регину, у которой, как
считал, с ивритом получше. Она пробежала взглядом, кинулась обнимать. Гуры
гуляли почти неделю: гости катили волнами. Со всех городов Израиля.
В те дни мне прислали приглашение из Канады, из Торонтского
университета. Просили прочитать в новом учебном году курс лекций о
современной русской литературе. Гуляние продлили...
Затем мы с женой уехали в отпуск на границу с Ливаном. Вернувшись, раз
в неделю звонили Яше, слыша в ответ неизменное: "Тянем!" Только голос у Яши
становился все глуше, порой в нем угадывалось отчаяние: 'Тянем, потянем,
вытянуть не..."
Однажды набрал яшин номер, — трубку взяла Регина. Ответила каким-то
зажатым, незнакомым голосом: — У нас беда!
Мы мчали к Яше, срезая углы. Поворачивая, на полупустых улицах, на
красный свет.-- Передо мной все время горит красный свет! — закричал я
оторопевшему полицейскому в лицо. — Так и ждать?!
Пришла беда — отворяй ворота. Внезапно пришла только для меня. И Яша,
и Регина ждали чего-либо подобного давно...Когда Яша приступил к работе в
дальней старенькой больнице, ему "забыли" дать ассистентов, на которых можно
было оставить больницу хоть на час. Он умолял прислать старшего врача.
Приходили с направлениями почему-то только вчерашние студенты, от которых в
операционной нельзя было отойти ни на шаг.
И недели не прошло, в больниуе началась забастовка, Забастовали сразу и
врачи, и сестры, и санитары. По Израилю поплыл слух, что с русским
отказываются работать...Яша собрал врачей и сестер, спросил устало, с
досадой: — Вы рук моих не видели, словом со мной не перекинулись, почему вы
требуете, чтоб я ушел с работы?
Оказалось, лично против доктора Гура израильтяне ничего не имели. Но в
тот день, когда Гур прибыл, из Купат-Холима сообщили, что открывается второе
отделение хирургии — ради него-то Гур и появился, — а людей не добавят. А
в больнице и без того работали порой по двенадцать часов в сутки.
Яша сказал, что это вранье. Никакого второго отделения не будет. И все
же вышла на работу только половина. Остальные ждали официального разъяснения
из Купат-Холима.
Яше редко удавалось ночевать дома, он крутился, не присаживаясь,
"нянькой для всех". Один — на вечном дежурстве. Через несколько месяцев
сплошного аврала, нервотрепки, перебоев с медикаментами Яша почувствовал,
что "выжат" до предела. Даже подняться после короткого сна было трудно.
Регина пыталась подбодрить: — Ты всегда говорил, мафию не одолеешь. А вот
ведь!.. — И готовила ему бифштексы "с полкоровы", с зеленой травкой, как он
любил.
В конце концов Яша позвонил профессору Розенгарду, с которым у него
остались отношения самые дружеские, почти душевные. Доктор Гур был, по
словам Розенгарда, самым лучшим человеком, которого он только встречал...Яша
сказал Розенгарду, что он выжат, как лимон, а оставить отделение не на кого.
Розенгард немедля прислал Яше своего старшего врача. Яков познакомил его с
больными, сел в свою "форд-кортину", посадил рядышком Регину, и порулили
вниз к Мертвому морю, где заказали номер в гостинице.
Дальше этого места Яша, которого я отыскал в больничной палате,
рассказывать не мог. По большому доброму лицу его, наполовину скрытому
повязкой, потекли слезы. Досказала Регина, кусая губы, страясь не
разреветься.
Дорога к Мертвому морю трудная. Теплый провал в земной коре, ниже нет
на земле места. Крутой серпантин. Вниз и вниз... И вдруг Яша, на одном из
поворотов, говорит Регине: — Я не вижу дороги!
Регина стала корректировать, сама не водила машину, дотянула Яшу до
гостиницы, как поводырь слепца. Прибыли, внесли в номер чемоданы.
Отдышались: номер хороший, с кондиционером. Ветерок дует. Яша спросил жену,
который час. Был полдень. А для Яши — наступила ночь...
...Спустя месяц я уезжал. Приехал прощаться. Яша сказал, что глаза --
ничего. Правда, очень узкое поле зрения. И какой-то туман...
Установили, воспаление сетчатой оболочки глаза. Перенапрягся. Нервные
стрессы... Он принялся наливать мне коньяк и стал лить мимо рюмки. Я взял у
него бутылку. Он попросил виноватым голосом: — Налей мне тоже. Справим по
хирургу Якову Гуру поминки. Не встревай, жена! Поминки дело тихое...
Я объехал всех Гуров. Наум просил меня вернуться. Убеждал, что в
Америке я не уживусь. Да и как ужиться? — Понимаешь, Гриш, американцы --
рабовладельцы. Раньше у них рабы были черные, теперь — зеленые. Рассказал,
что работал в Штатах, рядом с ним, югослав. Хороший инженер, на такой же
позиции, как и он. Ему, Науму, как и остальным американцам на подобных
должностях, платили шестьдесят тысяч в год. А югославу — пятнадцать.
Спросил он, Наум, у босса, почему такая несправедливость? — Так он же
зеленый! — воскликнул босс. — В Америке без году неделя, и десяти лет нет.
— А я? — Ты — гость. Прилетел-улетел, а югослав — иммигрант. Я ж тебе
сказал — зе-ле-ный!
Очень просил Наум, чтоб не остался в Америке. — ...Они рабовладельцы,
— кричал он, когда я садился в машину. — Как были, так и остались!..
Дова я отыскал в его комбинате. Он стеклил крышу. От застывающих в
формах бетонных панелей подымался белый парок, духотища. Спустился ко мне,
буркнул со свойственной Гурам определенностью: — Гриша, если зацепишься
там, молись! В Израиле выживает кто? Кто с нашим еб...ным правительством
шары-вары крутит. Или как я: от ихнего "изьма" в сторонке. Своя крыша --
свои мыши. А ты кто? Ты, извини, гуманитарий, значит, навсегда подмогильный.
На крючке. Так что, если зацепишься... — И он сунул мне свою жесткую, как
коряга, и почти черную руку.
Геула и Сергей не отвечали. Я звонил, стучал кулаком в дверь. Никого.
Заехал к ним раз, другой. Наконец в день отлета. Стучал в дверь так долго,
что из соседней квартиры вышла соседка-марокканка.
— Они уехали, — буркнула она мрачно. — Навсегда уехали!.. Третий
день, как уехали!
— Кто? — воскликнул я оторопело. — Геула?! Сергей?! Этого не может
быть! Геула сидела за Израиль в тюрьме!
— Уехали, говорю! Все русские бегут. Вот и они...
9. 2,000 ЛИР
Я был так ошеломлен, что, отыскав телефонную будку, набрал номер Лии.
Услышав ее тихий голос, сообразил, что новость может оказаться для нее
роковой: она только что поднялась после второго инфаркта. Нажав на рычажок,
позвонил Дову. Не знаю, рулил он на своей "пожарке" или летел, но через
полчаса он подъехал к дому Геулы. Дернул дверь квартиры на себя, она
открылась безо всяких ключей. На пустом столе белела записка.
"Лия, дорогая наша мама. Мы уезжаем из Израиля. Иначе погибнем. Полетим
в Италию или в Вену, или еще куда, где есть "Хаяс". Появится адрес; сразу
напишем. Мама, умоляем, не волнуйся!
Обнимаем всех наших. Целуем тебя, мама. Гуля, Сергей."
Дов взглянул на меня, я — на него.
— В-вот, дали год... — Он, наконец, обрел дар речи. — Серегу кто-то
трахнул пыльным мешком из-за угла, испугался, сердечный... Но — Гуля?
Гу-уля?! — Он повертел обескураженно бумажку в руках; письмо Геулы было
написано на обратной стороне официального бланка Иерусалимского
университета. Дов впился в него глазами.
— Да это договор!.. Не о "Черной книге"?! Черта с два! "Евреи в
Киевской Руси". Тема, конечно, актуальнее "Черной книги"... Слушай, не тут
ли собака зарыта?
Мы принялись переводить. Договор был между Геулой и "подвальным
царством Шмуэля", как называли Центр по исследованию еврейских проблем,
расположенный в полуподвале одного из университетских корпусов. Судя по
дате, договор прибыл день или два назад.
Договор был позорный, казуистический. Эмигрантский. Пожалуй, он
выделялся и среди эмигрантских. Исполнительница Геула Гур-Левитан,
естественно, никаких прав на работу не имела. "Денежное вознаграждение"
назначалось вдвое меньше минимальной зарплаты в Израиле. К индексу цен не
прикреплялось. Это означало, что при нынешних темпах девальвации израильской
лиры, "вознаграждение" уже через полгода-год стало бы грудой мусора. Об этом
Шмуэль Митингер и его канцелярия знали точно, и потому в договор был включен
пункт N 2-б: "Вышеуказанная сумма... не изменится ни по какой причине, хотя
бы исключительной". Более того, чтоб исполнитель навсегда остался...
