Игорь Свинаренко. Путешествие из Москвы в Россию
страница №10
...ы на что обращали внимание?— Ну, я поинтересовался, как Галина работает. Она в мастерских
работала, иконы писала. Заведующий мастерскими ее охарактеризовал со
положительной стороны: работящая, спокойная.
— На внешность кандидаток вы смотрели?
— Мы люди же. Конечно! Хотя мы, православные христиане, больше
обращаем внимания на внутреннее. Есть может кажутся красивыми, а душа
заполнена не тем чем надо — не Богом, не верой — то эта красота обманчива.
Она оказалась такая, какая мне нужна была. Какую мне хотелось иметь
супругу, Господь мне такую и послал.
— Не зря ж вы молились 150 раз в день!
— Нет, думаю, важней были молитвы старцев. А то некоторые говорят:
"Надо полагаться на себя". Неправильно это... Ведь что есть человек без
помощи Божьей? Да ничто. На себя полагаться — это грех.
— Как же так, отец Николай?
— А так! Вот у нас был один семинарист. Господи, говорит, пошли мне
невесту! Которая зайдет первая в лавру, та и будет — это он молился, чтоб
Бог ему так послал. А Бога нельзя искушать. Сел семинарист и ждет. И вот
заходит девушка... Познакомился с ней. А ей как раз жениха надо было.
Обвенчались! И что? Она, может, неплохой человек. Но ей надо — в кино, в
театры ходить, на танцплощадку, ей покраситься охота, в брюках походить...
Вот они после свадьбы месяц спорили, спорили... И развелись. Семинарист не
мог уже стать батюшкой — только монахом... А мы с Галиной дружили недели
три-четыре, а после сразу венчание. А что у светских? Дружат годами,
понаблудят, а потом расходятся...
Насчет семейной жизни у нее настроение было серьезное. Взгляды у нас у
обоих, слава Богу, христианские, православные...
— А блуда же у вас никакого не допускается, ни малейшего?
— Ни в коем случае. Даже целовать до венчания нельзя! — убежденно и
горячо объяснял мне о. Николай.
Он вспомнил случай:
— Ехали как-то в электричке, из Москвы в Лавру, и я беседе за руку ее
взял — так она выдернула руку! Мне стыдно стало, я покраснел. Казалось бы
— ну что там за руку, ведь и решили уже, и венчаться скоро... Но — нет!
Такое дело...
Венчались мы за Лаврой, в Ильинской приходской церкви.
25 января, значит, венчание, потом февраль, март, там Пасха, а после
Пасхи я пишу прошение — и 23 мая меня рукополагают в дьяконы. Дьякон — он
что? Помогает священнику в богослужении. Он ектиньи говорит: "Ми-и-ром
го-о-споду помо-о-лимся!" — напевает о. Николай. — Без дьякона тяжело
служить; надо и тайные молитвы читать, и ектиньи самому говорить. Так что,
бывает, что и паузы получаются. С дьяконом-то лучше!
Николай ушел тогда на заочное и поехал с матушкой служить в
Оренбургскую область — его позвал знакомый священник, о. Григорий. Потом о.
Николай получил свой приход. После объявления перестройки храмов много
отстроили, и священников не хватало.
— В 1990-м приехали с матушкой в Саракташ... Сначала был просто
молельный дом, после отобранный властями храм удалось получить обратно.
Стали его перестраивать. В долги залезли... Никогда денег не хватало! Даже
на заработную плату. С кружки (что для пожертвований) вообще мизерный доход.
Где краски выпросили, цемента, все время в долг. Все эти 7 лет — в долг! Мы
стали выкупать — вот так же в долг — дома по соседству. Ломали их и
строили на их месте что нам надо. Осенью 90-го открыли воскресную школу, в
1991-м выхлопотали детский сад, к 1992-му построили начальную школу.
И вскоре взяли мы с матушкой первую партию детей, 6 человек.
Первого ко мне одна бабка привела: "Батюшка, возьми! У меня ни сил нет,
ни денег..."
Я вижу — это искушение. Приди, говорю, через неделю, думаю, может, она
еще и не решилась, а так просит.
Опять пришла — еще на неделю перенес. Если это просто искушение, то
оно не состоится. Но она так уверенно говорила, что надо взять, что он
должен у меня жить...
Ну а уж после — мы с матушкой посоветовались — взял я ребенка. Потом
еще трех сестер — Вера, Аня и Катя — их родителей лишили прав, упросила
меня их бабка взять.
Потом из детдомов брали. Сначала больших, а потом поняли, что со
старшими тяжелей, у них уже твердые привычки. Стали маленьких брать, поняли,
что лучше сызмальства начинать воспитание. Сейчас берем от 9 месяцев до 2-3
лет.
И вот сейчас у Стремских 40 детей, частью усыновленные, частью в опеке.
Дом
Проникшись еще издалека сильным уважением к о. Николаю, который живет в
полном соответствии со своей благородной философией, я из Москвы еще
представил себе добротный дом, в котором проживает священник, где отдыхает
от трудов, и из которого он захаживает в сиротский приют, чтоб иногда на
досуге любить детей и заниматься также иной благотворительностью.
Я не угадал.
Большой дом Стремских оказался весь наполнен детьми. Он весь в
игрушках, в велосипедах, в колготках, в байковых застиранных рубашках, в
криках, в соплях, в маленьких детских кроватях. Да и сами они, дети, бегают,
орут и мешают, отвлекают от всего за что ни возьмись. Детей на глаз казалось
человек 20, то есть вам легко домыслить подробности этой роскоши
человеческого общения.
Мы сели с батюшкой на диван беседовать. Дети периодически забегали к
нам по своим делам, но о. Николай их с тихой строгостью отваживал. Он сидел
на диване прямо и устало смотрел на меня своими спокойными серыми глазами. У
о. Николая худое бледное изможденное лицо. Я, глядя на него, думал о посте,
молитвах, коротких часах сна, безденежье, огромном висящем на нем долге в
500 тысяч новых рублей, хладнокровных чиновниках, далеком государстве,
которое слишком занято своими проблемами, о новых сиротах, которых уж некуда
и не на что взять к себе. Всего этого в жизни Стремского и точно полно.
Разумеется, я не мог не вспомнить — по закону контраста — и о богатых
московских презентациях, где гладкие нарядные гости с золотыми крестами на
цепочках (по 5 тысяч долларов каждый, работы Эрнста Неизвестного) едят
молочных поросят и парную осетрину. И самое забавное на этих презентациях,
что у приглашенных и дома этой осетрины полно.
Но ближе к делу. Мы в Саракташе Оренбургской области, где в сам факт
существования Москвы с трудом верится. Я начинаю спрашивать:
— То есть это что означает, что вот они тут, эти все дети?
— Живут они здесь.
— Как — все?
— Нет, не все! Кого первого взяли, те живут. А новых чередуем.
Воспитатель спрашивает — сегодня кого ведем? Матушка ведет график...
Постоянно у нас живет... 23, по-моему. А 20 — чередуются.
— А тут тоже с ними воспитательницы?
— Матушка со всеми занимается одна. Разве только со стиркой ей
помогает прачечная при храме, это в старой бане.
— Скажите, о. Николай! У вас свои-то родные дети есть?
— Родные? Это в секрете держим. Чтоб не травмировать никого. Родные,
усыновленные, в опеку взятые — для меня нет разницы. Фамилия у всех --
Стремский пишется.
— Сколько ж тут комнат?
Батюшка стал считать...
— Раз, два, три четыре... Всего 7 комнат.
Вроде много! А на 20 с лишним человек — не густо.
Мы прошли с о. Николаем по дому, он мне все показал. Наверху самое
интересное — комната матушки Галины. Она там работает в свободное от детей
время: она ведь, мы знаем, дипломированная иконописица. Вот она тут и пишет
иконы. Такое впечатление, будто я их где-то видел...
О. Николай мне все разъясняет:
— По правилам иконописи положено брать старые иконы и с них
срисовывать. Получив прежде на то, разумеется, благословение. А не из своей
головы рисовать! Это только католики могут так, с живого человека
срисовывать. Да и у нас конечно есть такие самозванцы, которые не имеют
элементарных понятий, а берутся писать иконы...
Посмотрев на правильные срисованные с эталонов иконы, идем дальше по
дому. Остальные комнаты уж все детские, сплошной такой детский сад.
Исключения впрочем есть, вот еще недетская территория:
— Тут старшая живет, Настя, ей 12-й год. Так ей дали отдельную
комнату.
Комната площадью метра 4, ну может с 4 половиной. Кровать, тумбочка...
Впрочем, больше ничего бы и не влезло.
— О. Николай! Вы что делаете в свободное время?
— Да все то же... Детей воспитываем. Жизнь такая нам нравится, и в
этом мы находим успокоение. Днем мы все в гимназии. Дети учатся, я преподаю.
Вечером тут собираемся. Беседы происходят... Все как в обычной семье. Сейчас
вот у них один вопрос — велик дай. А дай одному, так под машину попадет.
Значит, надо это организовывать, смотреть за ними... Одного еще можно
выпустить, а 8 велосипедов сразу — это что ж на дороге будет? — такие
штатские размышления не вяжутся с официальной, при серой рясе, наружностью
батюшки.
Батюшка подумал и добавил:
— Вот телевизор еще у нас. Хорошо что антенна сломалась, а то дети б
не удержались, смотрели бы. А без антенны — хорошо.
Вот кино на кассетах, тут разная тематика: хочешь про паломничество,
хочешь про монастыри, хочешь проповеди.
Все есть, даже про природу!
— О. Николай! Тут дети ваши мне говорят: да знаем мы эту вашу Москву,
бывали и не раз. Это они так сочиняют, для развития фантазии? Уж тут какие
турпоездки, в нищете-то...
— В Москве? Были многие уже. Это у меня закон — когда я езжу на
сессию (а я учусь в духовной академии, заочно), то я беру 2-3-4 ребенка,
чередую их, почти все уже были. Видели Сергиев Посад, видели Москву... Вот
еще думаем съездить все вместе в Сергиев Посад. Ведь Сергий — наш небесный
покровитель. А на это надо 15 тысяч. Поездка, конечно, может сорваться...
Дети в прошлой жизни
О. Николай рассказывает:
— Дети у нас разных национальностей, мы на это не смотрим — и
казахи, и татары, немцы. Но — если, допустим, зовут Рифат, — так мы при
крещении даем русское имя. За те 5 лет, что дети у нас — это уже совершенно
другие дети. Они к нам какие попадают?
На глазах у одного мальчика отчим зарубил бабушку топором насмерть.
Голову расколол надвое! Отчим сидит, у мальчика испуг. Или — вот Настя
рассказывала — ее с братом мать оставляла дома и не приходила домой по три,
по четыре дня. Дети сидели голодные... У Насти теперь гастрит в тяжелой
форме, как мы ее взяли, год рвоты у нее были, потом наладилось. А вот
Параскеву взяли не так давно, так мы с ней устали, она не выходит из
больницы. Никак не может встать на ноги. Ослабленная! У нее и печень, и
печки, и легкие, все больное. Может, за лето удастся закалить.
Матушка Галина напоминает:
— Первое время у них все запасы были под матрасами. Поужинали,
пообедали — и что не съели, под матрас. Там конфетку или еще что, --
матушка смеется довольно, поскольку дело прошлое и все хорошо кончилось. --
А то они думали, что сегодня их накормили, а завтра еще неизвестно как. Еле
от этого отучили. Многие дети не знали, что бывают такие вещи: колбаса,
апельсин, банан. Им родители хлеба покупали, они ели. С водой. А другой еды
не знали.
О. Николай не смеется, он серьезен как всегда:
— Отцы и матеря их творили с сожителями разврат на глазах у детей.
Многие родители посылали детей воровать: "Иди куда хочешь, но еды принеси".
И они теперь рассказывают, что — воровали.
Такие бывают страсти... Вот девочка одна, ей 3-4 года было, так родной
отец над ней издевался сильно. Брал за ноги — брат ее старший рассказал --
и бил ее об стену. Теперь у нее одно ухо не слышит. Ребенок инвалид на всю
жизнь. И речь была неразвита... Но теперь стала поправляться в нормальных
условиях. Пошла в первый класс — не смогла учиться. Забрали из школы, через
год отдали еще раз.
Вот, видите, Варя — у нее неправильные, недоразвитые пальцы на левой
руке. Из-за этого мать (она кстати врачом работает) от нее отказалась. Хотя
девочка нормальная, хорошо развивается. Она учится хорошо. Мы ее еще на
пианино научим. У таких еще больше рвения, кто чего лишится.
По дороге из дома в храм мы с о. Николаем проходим мимо забора, к
которому прислонены гробовые крышки, из с десяток.
— Это у нас гробы выставлены на просушку. Вот старушка померла,
достали гробы из сарая — а они плесенью покрылись... Стариков вот из дому
выгоняют, и мы, кого можем, себе берем. Им главное — что уверенность есть:
и отпоют, и похоронят по-людски.
Отец проректор
В обители развилась здоровая семейственность.
Тут работает старенькая, ей 70, мама о. Николая — представьте себе, на
ферме, доит коров. Брат — экономом, ведет все хозяйство и латает дыры.
Сестра — тут же, она монахиня. Отца тоже сюда привезли, он умер в прошлом
году.
Еще тут служит шурин о. Николая (брат его жены Галины) — тоже о.
Николай, он дьякон и еще в гимназии проректором.
Проректору всего 30, он молодой, порывистый, он увлеченный своим делом
человек. (Такими изображали например героических геологов в старых советских
лентах).
Он худой, с редкой, совершенно дьяконской молодой бородкой, с
блестящими глазами, он спорщик, из тех спорщиков, которые не заводятся и
спорят с вами снисходительно, потому что правда все равно ведь за ними, а мы
уж как хотим.
У него счастливое лицо человека, который видит перед собой нечто
огромное и прекрасное, скрытое от наших глаз. Он нам даже как будто
сочувствует из-за того, что мы этого не можем увидеть.
Я уж насмотрелся, как они там живут, в трудах и заботах. А бывает у них
тут весело?
— Как же, бывает! — у него мечтательно затуманиваются глаза. — Вот
взять престольный праздник, Семена Верхотурского. Духовенство из окрестных
деревень здесь, приезжает владыка митрополит, служится праздничная литургия,
все друг друга поздравляют. Беседы между собой. Духовенство — по сути бойцы
одного фронта... Одни проблемы! Родные лица увидеть — уже праздник. Потом
братская трапеза. Кто-то пошел на детей посмотреть, опять-таки - дети
концерт дают, а кто-то в гимназию заглянет. К вечерку разъезжаются. Бывают
подарки сотрудникам, детям сотрудников.
— А так сесть, выпить...
— Водки выпить — не возбраняется. Но не к лицу нам, да и дети
кругом. Допустимо это в домашнем кругу, чтоб не на виду.
Пить мы с отцом проректором не стали. Мне даже как-то неловко было ему
предлагать, несмотря на его терпимость, по крайней мере устную, к предмету.
Я попытался поговорить с ним за жизнь на трезвую голову — и, как ни
странно, получилось, он откликнулся и долго со мной обсуждал абстрактные
вещи. Впрочем, может, это оттого, что для него это была форма проповеди? И
он меня наставлял на путь истинный?
О гордости он рассказал мне следующее:
— Это же в первых главах Библии — когда Сатана пришел к Адаму и
говорит, послушай, ты будешь как Бог. Только нарушь заповедь, прерви
настоящий союз с Богом, и ты будешь самозваный Бог. Будешь повелевать морями
и океанами, летать по воздуху, испытывать блаженнейшее духовное состояние.
Но плата будет — душа, которую потом отдашь. И дьявол ее так запросто не
отпустит. Человек отдает себя в руки опасности.
Отец проректор мне объяснял еще про то, что православие — самое
правильное христианство, и что Русь — святая.
— А что ж тогда жизнь у нас тут не задается? — спросил я. Отец
проректор ничуть не смутился:
— Господь бьет того сына, которого принимает. Значит Бог любит
Россию, раз шлет ей испытания! Она очищается...
— Да как же это так? Вы, может, о. Николай, все-таки того,
преувеличиваете?
— Ничуть! Вот известно же, что была объявлена безбожная пятилетка,
1937-1942 годы. К 42-му планировали закрыть последний храм и убить
последнего священника. И Бог, любящий Россию, послал ей беду. Началась
война, и люди забыли, что собирались воевать с Богом, и начали молиться. В
1942-м, к концу той пятилетки, храмы открывались один за другим, а
священников выпускали из тюрем.
— Ну не знаю, не знаю... По мне, так это слишком жестоко. А вы же мне
рассказываете про христианскую любовь! У вас есть какие-то примеры
христианской любви — ну, кроме вот Стремского?
— Сколько угодно! Это жития святых. Там полно убедительных примеров.
— Нет, мне про живых людей бы.
— Э, нет. Жизнь человека есть путь. Надо брать пример с тех, кто
заведомо достиг царства небесного, то из жизни святых. С христианской точки
зрения — неэтично ставить в пример и обсуждать людей, которые еще живы.
Потому что не знаешь, упадут они завтра или возвысятся, — терпеливо
разъяснял мне отец проректор.
— Да вы посмотрите вокруг! Вы все про возвышенное, а у вас вон тут
старух на улицу, и детей тоже. Хорошо они к вам приют попали... Ну что можно
сказать, глядя на такую публику? Может, уже конец света на днях будет?
— Это все потому что люди отошли от Бога. Вот спроси их — скажут,
что любят детей, и плакать будут. А все равно от детей избавятся, ничего с
собой поделать не могут. Потому что они укоренились в грехе. Раньше люди
знали, как с этим бороться, но за 75 лет их отучили бороться со злом... Ведь
было как: человек приходил к духовнику, он получал объяснение ситуации,
советы, что надо делать, с ним — и за него — молились, он сам хотел
этого... А сейчас? Начали люди пьянствовать, суд их осудил и лишил
родительских прав. Вот и вся работа. Или в тюрьму отправляют, — а оттуда
люди еще хуже приходят.
А еще Достоевский сказал — если Бога нет, то все позволено. И человек
кинулся на грех. Человек без Бога — животное... Каждое время пытается
доказать, что оно самое ужасное! А на самом деле — ничего страшного.
Гимназия
Главное в работе проректора — приспособить учебную программу к вере.
Отец проректор рассказывает:
— Вот учебник для 5-го класса. Там нарисован страшный дикий
неандерталец, и написано: "Это — первый человек". А дети из Библии знают,
что первый человек Адам был совершеннейшее существо. Его разум был светел, а
воля его была добра. Он был создан по образу и подобию Божию. А тут вдруг
ребенку показывают чудовище... Ни в коем случае недопустимы лживые сведения
о первых людях!
В программе 5 класса зачем-то сказки про Бабу Ягу, которые внушают ужас
и отвращение. Мы взамен читаем из книги — "Зорьки весенние", это серия
"Библиотечка православной семьи". Там собраны добрые сказки.
Например — там есть прекрасная сказка про мельничный жернов.
Сказка про жернов
Жернов роптал, что ему приходится слишком много молоть. А потом пришла
засуха. Он обрадовался — наконец-то мне меньше работы. Хорошо, буду лежать
и отдыхать, и меньше изотрусь.
Но работы вовсе не было, жернов забеспокоился.
В конце сказки на мельницу зашли переночевать старик с двумя внучками.
Он нашли там корочку хлебца. И жернов увидел, как дети пытались поделить
так, чтоб другому досталось больше. Они так скармливали это друг другу, там
очень трогательно описывали как дети-сироты кормили своего старика. И
каменный жернов прослезился — да лучше бы мне было истереться в порошок,
только чтоб помочь этим людям!
— Это с такой русской душой описано... С такой широтой чувства, что
невозможно это читать без слез! — умиляется о. Николай, --я давал читать и
старикам, и детям — все рыдают. Вот как рождается в душе естественная
потребность любви. К этому нужна привычка. Привык человек воровать — ему
тяжело отвыкнуть. А привык жалеть — до смерти он этой привычки не забудет.
А чему учит, например, сказка про Кощея? Безумству... Это языческая сказка.
В программе по литературе для 6-го класса мы сокращаем басни, которых
там слишком много. И добавляем Пришвина, Пушкина, Есенина (мы придерживаемся
версии, что последний был убит — а не повесился). Еще - Лесков, Шмелев.
Разумеется, Достоевский. Он ведь наиболее близкий к церкви писатель! Он
говорил, что русский человек без православия — дрянь, Россия без Христа --
хаос и всеобщее совокупление. Кажется, это из "Бесов" (ударение он ставит на
втором слоге - прим. авт.)
Много лжи в светских школах... Вот якобы Бруно был сожжен за
утверждение, что земля круглая. А между тем впервые об округлости Земли было
сказано в Библии: "Утверждей на воздухе круг Земли." Иоанн Златоуст это
комментировал так: "Итак, видишь ли из этого, что глупы языческие мудрецы,
утверждающие что Земля стоит на китах и на трех свиньях? Видишь ли из сего,
что Земля — шар?" Это кстати было сказано в четвертом веке!
А как в светских школах преподается история религии? Вот, говорят,
дети, послушайте про Кришну, Будду, Христа, а как вырастете, так и выберете
себе веру. Это преступный подход! Мы же не говорим — подожди, в 16 лет сам
выберешь, на каком языке тебе разговаривать...
Беседа окончена. О. Николай идет работать. Вот он дирижирует хором:
— Господи помилуй...
Это три раза, с изменяющейся интонацией. Сначала он как будто держит на
пальце легкую детскую курточку, после удерживает на ладони мячик, а затем уж
как будто гладит ребенка по макушке:
— Кирие елейсон!
Голоса у детей тонкие, звонкие, высокие. Но никогда они не пели
"Взвейтесь кострами." Но — "Ангелы поют на небесах..." — это дети поют на
земле.
Пение кончилось. Взлетели из-под крыши голуби... Низкий синий потолок с
золотыми восьмиконечными звездами. Пустынно в храме... Запах остывающего
свечного парафина.
После, подобрав полы рясы, о. Николай взбегает на третий этаж гимназии.
Он сух, легок, с изможденным лицом, вот он учит детей:
— Хочешь обругать кого-то — не ругай, сдержись. Это — работа над
собой!
Брат экононом
— Отец Виктор! — обращаюсь я к нему. — Вы ведь брат отца Николая?
— Какой же я отец, я — раб Божий, — отвечает эконом. --А что мы с
батюшкой братья — это верно...
Виктор называет имя: Михаил Васильевич Абрамов. Это местный, по
области, министр сельского хозяйства. Он в прошлом году дал семенного ячменя
и потом помог убрать урожай. В итоге вышло 30 тонн ячменя и 40 тонн пшеницы.
— Сдали ее на элеватор и получили 10 тонн чистой муки. До сих пор
кормимся... А в этом году — не сеялись. На семена не было денег... И
дизтоплива тоже не на что было купить.
— А вообще откуда у вас доход?
— Да почти все — выпрашиваем. "У меня у самого не хватает, но на
детей тебе — дам," — так нам часто отвечают. Кончается картошка -
послушники едут по ближним селам на нашем грузовике (мы его подобрали на
свалке и отремонтировали), останавливаются там на улице, открывают мешок и
просят: "Братья и сестры, Христа ради, нет картошки у детей". И люди несут
— кто корзину, кто ведро.
И тут бывает вот что: кто-то пошлет в дом милосердия денег, на
бедность, пришла сумма на счет — и тут же с него все снимают: ведь
Стремский должен в пенсионный фонд 33 тысячи.
Дети и Бог
Мальчики, как будто они уже взрослые семинаристы, в форменных сюртуках.
Бледные розовые блестящие платья, белые банты, белые платки у девочек...
Девочки, они ровнее и спокойней: похожи друг на друга. А мальчики тут, как и
везде, разные, размах колебаний у них шире. Лица у них — от ангельских до
разбойничих.
Дети рассказывают мне про свои хобби. А Паши любимое занятие --
переплетать книги. И читать их. У него есть фотоаппарат "Зенит-Е", он делает
снимки. А коньков вот нет у него. Еще он любит играть с братьями Димой и
Сережей, "потому что они добрые". Но иногда с братьями дерется. В наказание
за это его ставят на колени.
Миша любит бегать — "в эстафету". И еще в такую игру, когда две
команды сражаются за обладание знаменем и пытаются его у себя удержать. А
Женя любит конфеты, игрушки и с мамой гулять. А с папой он любит ездить в
Лавру: "Мы там прикладываемся к мощам преподобного о. Сергия." И еще он
пошел в первый класс. А когда вырастет, будет летчиком. Самолеты он видел, а
сам пока не летал.
Денис любит маме помогать на огороде, цветы сажать и картошку. Первый
класс он закончил за два года, ну и что? Читал плохо, — а сейчас уже любит
читать. А вырастет, он уже решил, так будет скалолазом.
И, между прочим, 12 человек из детей уже ездили в Иерусалим. Патриархия
помогла. Так-то!
— Ну ладно, вот у вас тут так все чудесно. Но дети ведь потом
выучатся, уйдут из обители, и что? Как они там будут жить, после вашего
воспитания? Они ж не смогут! Там ведь другие порядки...
— Ко всему привыкаешь! — утешает меня отец проректор. — Я когда
учился в школе, устраивали мне проработки. А святые — они что, жили на
Луне? Жили они на земле, в злобном окружении. Но смогли же они сохранить
чистоту. А то что они будут биты — так извините, Христа Спасителя и вовсе
распяли на кресте. И в Писании сказано — все хотящие благочестно жить будут
гонимы. Христос не обещал своим ученикам, что их будут носить на руках!
Напротив - "на соборище поведут вас, пред царями и владыками будут бить вас,
клевещут на вас убьют вас. Но претерпевший до конца — тот спасен будет".
Мир враждебен Богу! 20 век тому — убедительный пример... Ну, мы не
сподобились таких страданий — чтоб отдать за Христа жизнь. Вот в 30-е годы
— другое было дело...
— Но разве вам не жалко детей?
— Послушайте, мир лежит во зле, и мы просто называем вещи своими
именами. Объясняем, что есть добро, что есть зло.
Крест
В обители стоит каменный трехметровый крест, на нем выбиты фамилии
новомучеников — убитых при советской власти священников. Детей к нему часто
подводят и так напоминают, что мир враждебен Богу...
— То есть что же получается — если жизнь человека складывается
благополучно, он, по-вашему, живет неправедно?
— Это один из критериев. Невозможно быть в ладу с миром, который
лежит во зле и беззаконии, и с Богом, который есть источник чистоты и
святости. Нельзя служить Богу и Маммоне одновременно. Либо ты будешь бит от
мира, либо от Бога. Наша задача детей не приспособленчеству научить, а --
пронести крест до конца, не согнуться...
"Дети! — учим мы их. — И мы можем быть с Пилатом, с разбойниками, с
Иудой. Ваш выбор может свершиться незаметно, но мера подлости будет та
же..."
Секретаршей в обители матушка Ирина... О нет, это не та секретарша,
которую вы вдруг себе представили! — совсем другая. В платке, строгая, но с
сияющими глазами. А начала она тут, как все, с мытья полов.
Тут тяжко, но... бывают места, где куда тяжелей.
Раньше Ирина жила с мужем-пролетарием в городе Гай, в той же
Оренбургской области. И была нянькой в детдоме для слабоумных. Ирина
вспоминает, какая то была безнадежность: "Идиоты они были и не чувствовали
даже боли." И что особенно страшно: "Уродов, даже если они были умные, все
равно отдавали к идиотам."
А после, в 16 лет, всех вместе отдавали во взрослый инвалидный дом.
В Гае не было ни одного храма, но были урановые рудники. Ну, про
идиотов мы уже говорили... Ирина с мужем прослышали, что в Саракташе
строится обитель. И 4 года назад приехали сюда. Мальчик их теперь четвертый
класс кончает, девочка - первый. Учатся хорошо... Муж ее теперь называется
о. Сергий, он здешний дьякон...
Она рассказывает про это бегство с урановых рудников спокойно, в
прошлой жизни она не находит ужаса. Но каким прекрасным кажется ей этот
пыльный Саракташ! Здесь тихо-тихо, здесь легко дышится. У людей тут бодрые
веселые глаза. Я понимал, с какой неохотой должны они думать о возвращении к
нам, суетным и легкомысленным, как стрекозы, и до глупости гордым...
О. Николай напомнил мне старую притчу — одну из самых сильных, которые
я слышал.
Замечено по жизни, что если кто отказывается от креста, на тебя
обрушивается еще больший. И тогда поймешь, что сброшенный был легче. Всякий
крест человеку под силу. Креста не по силам Бог не дает. Был такой случай.
Один человек решил избавиться от своего креста, уж больно тяжел был. И
он видит сон: будто заходит он в помещение и там видит много-много крестов.
Ему говорят: выбирай крест! Бери какой хочешь. А там здоровые кресты,
поменьше, поменьше, он ходил, ходил... Человек есть человек, ему бы
поменьше, полегче взять. И он са-а-мый маленький взял, а ему голос: "А это
твой и есть крест." И он просыпается..."
Почему он?
— А ведь не каждый священник усыновляет 20 детей? Почему вы? --
спрашиваю Стремского.
— Наверно, крест такой. От Бога дан... В сане я 10 лет. 10 лет назад
я и думать не мог, что так получится. И иногда это зависит не от меня. Я же
сирот не искал и старушек сам не приглашал! Мне их привели — значит, так
людям Господь внушил.
Мы с матушкой не искали крестов. Мне просто хотелось воспитывать
детей... Помню, в школе я садился на последнюю парту, и наша учительница
Ольга Игоревна, она была ярая атеистка, раз в неделю проводила атеистическую
пропаганду. Я ложился на парту и закрывал уши... Она кричит:
— Стремский! Встань!
Я встаю... Она злилась, что я не хочу слушать, а мне слушать было
противно. Она такую хулу изрекала на иконы, на святых — бред говорила
кощунственный — мне было неприятно слышать, это бредни на самом деле...
Беседа прерывается. Детей привезли из дальней деревни, подводят к
Стремскому, чтоб благословил.
О. Николай им разъясняет:
— Вы же православные, так что сложите ладони крестом, когда
подходите... А теперь положено руку священнику целовать...
Дети слушают и подходят. Иные руку не целуют, им это непонятно. О.
Николай молчит; он гордым детям не говорит ничего.
Служение — это многим понятно, когда про Растроповича. Меньшего нашему
брату и не предлагать... Чем тут соблазниться? Сирот например обихаживать --
это какое ж служение, ни славы тут, ни крупных гонораров...
— О. Николай! — спрашиваю его напоследок. — Вот 500 миллионов (до
деноминации) долгу, что на вас — как же вы так брали, не зная, чем
отдавать?
— Я-то здесь причем? Все, что я делаю — это с благословения старцев
в Лавре. То есть это все дела богоугодные. Раз меня Господь на них направил,
значит, и денег на них пошлет. А сам я — не более чем скромный грешник...
22 КОНЦЛАГЕРЬ Немцы кормят наших голодных
Цена победы: ДМ1 за один день войны
Последняя победная война России давным-давно кончилась. А многие тысячи
ее жертв все еще страдают. Боль от ран, обида, болезни, унижения и голод --
эти муки свалились на них в 1941-м и не прекращаются, и так длятся уже 57
лет вдали от наших глаз, — включая голод... В войну эти страдальцы были
детьми, маленькими узниками фашистских концлагерей. Представьте себе
голодных малышей-дошкольников, пусть даже чужих, и даже вам вовсе
незнакомых, у которых выкачивают кровь для немецких госпиталей. Или, без
кровавых ужасов, всего только заставляют разгружать грузовики со свеклой
целый день. Или просто укладывают спать на цементном полу. А то и совсем
безобидно: ведут не на свой — на чужой расстрел, в воспитательных целях.
Или перекрашивают им волосы в нееврейский цвет, чтоб скрыть от газовой
камеры. Ну, как вам?
Сейчас, конечно, бывшие дети, кто еще живой, уж все — почти
уничтоженные неудавшейся жизнью старики, а чаще старушки. Они на пенсиях, на
костылях, на учете в диспансерах, на группе, на паперти, на лекарствах -
последнее, впрочем, только когда деньги заведутся.
Того государства и той армии, и тех начальников, которые пустили
фашистов на свою землю и отдали им на мучение детей, уж нет, не существует.
И мало в том смысла — добиваться, куда ж смотрели, чем думали, отчего к той
войне загодя не подготовились (а и после к какой готовы были?).
А немцы по-прежнему вызывают в бывших малолетних узниках глубокие
чувства. Но только это другие чувства, да и немцы другие. Это дети или
внуки, или просто очень дальние родственники или даже вовсе соседи тех
фашистов, которые ни за что убивали безоружных людей. Этих новых немцев
бывшие узники уважают; чтоб так прочувствовать не свою вину и за нее
серьезно платить немецкими марками, это надо быть очень приличными людьми.
Да еще при том, что наше правительство не хотело их к этим деньгам
подпускать, уж сколько раз оно утверждало: Германия за войну нам не должна
ни-че-го.
Узников только немного смущает, что самую большую заботу о них
проявляют дети поверженного врага. Особенно неловко было им думать об этом
перед самым днем Победы, да еще в очереди за немецкими деньгами; в одной
такой очереди в Нарофоминске раздали за день 111 180 ДМ.
Виктор Князев, управляющий Фондом взаимопонимания и примирения:
— Кому-то эти деньги позволят дожить до весны, когда пойдет щавель,
крапива, овощи, они позволят прокормиться до нового урожая. Люди может
продлят себе этим жизнь на год, а потом, глядишь, и еще на год. У них
сложная судьба... Многие после немецких лагерей побывали и в других — в
наших. После они уже не имели возможности подняться. Те из них, кого
стерилизовали, кого кастрировали — они не имеют семьи, некому за них
побеспокоиться... Многие до сегодняшнего дня стесняются, боятся признаться,
что в лагерях были.
Раздавали немецкие деньги в Нарофоминском клубе "Октябрь". Районная
служба социальной защиты все заранее приготовила и даже предусмотрела
утренний и бесплатный показ индийского фильма "Ситара": будет же очередь.
Узники в ожидании и точно шли в зал, и смотрели сцены из чужой любовной
жизни, которую деликатно вели девушки с красными пятнами на лбу.
Операция длилась 4 часа и прошла организованно. На входе всем выдавали
бумажки с номерами очереди, — не старый режим, чтоб на руке писать — и
люди в общем ориентировались, чего и когда от жизни ждать. Были конечно
отдельные накладки, но чего ж еще и ждать от этого пенсионного и чаще
инвалидного контингента: шести бабушкам стало плохо. Отчего, что за
приступы?
— Да это от счастья, от волнения и счастья! — объясняла
снисходительно медсестра, которая была загодя заготовлена. — Ведь такие
деньги им дают!
Так, пяти бабушкам дала она валидол и корвалол, а шестой ничего не
дала. Потому что та призналась, что сбежала в самоволку из кардиологии. И,
чтоб не смешивать таблетки новые таблетки со стационарными, бабушку отослали
обратно на "Скорой", с банкнотами: Клара Шуманн, это на сотне синей, дочь
великого композитора, потом еще Бетховен желтенький, полсотни значит, и по
червонцу сколько-то бумажек — с портретом великого математика Гаусса.
Конечно, кому плохо стало, тем без очереди давали денег. Но чаще людям
было хорошо - тем, кто дожил. А 24 человека умерли, так денег и не
дождавшись. Не в очереди, а так, за последние месяцы. Вот умерли Анисья
Андреенкова, Фрол Куприков, Пелагея Ярополова, и деньги их совершенно
пропали — ведь родственников у стариков нету. Вот ведь почти уже в руках
были эти деньги на смерть, уж совсем было их по-людски бы похоронили и
помянули — так нет... Зато куда как повезло покойной Малюковой Любови
Васильевне. Ее мужу, дяде Коле, позвонили накануне, чтоб пришел получать, а
он отругал социальную защиту: "Как же вы меня беспокоите на Красную Горку,
когда я как раз поминаю дорогих мертвецов!" А наутро еще позвонили, и он
пришел; так-то дядя Коля не пьет, нет. Разве если повод есть.
А триста с лишним человек пришли лично и деньги взяли собственноручно,
за редкими исключениями выбирая немецкие марки, чтоб только после,
насмотревшись, уж обменять их на простые рубли. В очереди, в ожидании, шли
беседы. Конечно, еще пару-тройку, ну пять лет назад никто б из них не стал
постороннему рассказывать про немецкий плен; уж повидали они врагов народа,
повидали, немало их в советских лагерях встречено после немецких. Но теперь
уж нечего скрывать, теперь все ведь можно, мели, Емеля. И еще важно, что
кроме страха, прошел и ужас. Даже как разрешено стало про немецкий плен, так
еще долго мороз шел по коже от собственного же рассказа, который 50 лет был
как бы секретным. Так вот успели уже люди пообвыкнуться, и часто им удается
рассказать про жизнь почти без запинок, практически не срываясь в рыдания --
ну раз только или другой, так это не считается; вы и не заметите.
Так что они спокойно рассказывают, вы можете их сколько угодно
расспрашивать, и они все вспомнят.
Ольга Ермакова:
— Я хочу быть молодой, мне отчества не хочется. А улыбаюсь я всегда
— это мой метод выживания. Я выжила в лагере, и теперь мне жизнь — малина!
За Берлин (ударение на первом слоге--прим.авт.) нас завезли, а какой штат --
я и не помню; сельская местность. Как рабы мы были на фермах. И готовили нас
к тому, чтоб кровь брать из нас, из детей. Я счастливая — у меня не взяли.
Сейчас я себя очень плоховатисто чувствую. Как из концлагеря приехала, так
всю жизнь на учете у психиатра, вторая группа инвалидности у меня. Лечащий
врач у меня первой категории, из горячей точки приехал. Это просто счастье,
к нему тяжело попасть, а я попала, мне всегда везет на хороших людей.
И еще после концлагеря у меня экзема. А как профзаболевание не
признали; я на шелковом комбинате работала. Дочка тоже ткачиха, — сейчас,
правда, станки остановили. Она, чтоб кормить двух детей,
переквалифицировалась на оператора котельной. Дочка, и зять, и внуки — они
такие трудяги! Вот сейчас хижину себе строят, чтоб в квартире с подселением,
с соседями не жить. Так внук, 12 лет, может один машину кирпича разгрузить!
Я вот что скажу: без насилия нельзя, без насилия мы просто не будем
работать. Для меня любая власть хороша, я политики не знаю. А телевизор 10
лет не смотрю. Он сломался, а ремонт 250 тысяч (старыми) — да и Бог с ним.
Да там и нечего смотреть, внук говорит, там один секс показывают. Я только
радио слушаю.
Деньги я уже получала от немцев, два миллиона рублей. Куда дела их? Я
тогда подумала, была ни была, дай-ка я попитаюсь хорошо. Я все их проела.
Фрукты, яблоки, фрукты, яблоки — и поэзия у меня еще лучше пошла. Я лечусь
поэзией, а никогда таблеток не пью. Заставляют меня сочинять, я сочиняю, и
легче становится, я живу этим. Еще отец мой стихи сочинял и посылал в
Москву. Я интересовалась его поэзией в Москве. Так нет, не осталось там.
Собственно говоря, я хотела сочинять про Бога, но мне не удается. А я знаю:
во мне вот какой-то Бог сидит. Я иногда вижу цветы, розы, и Божья мать
сидит, понимаете? Хочу молитву вам почитать: "Пока земля еще вертится, пока
еще ярок свет, Господи, дай же ты каждому чего у него нет".
Вот пенсию на 90 тыщ прибавили как узнику, ой хорошо-то! Я как
генеральша хожу, кверху нос! Всего выходит 451 тыща старыми, я самая
богатая... Хотя я о деньгах никогда не думаю.
А деньги от немцев мне... очень, очень даже обидно получать. Лучше бы
не надо.
Татьяна Попова:
— Нас сначала пешком гнали. Всю деревню Высокое Хвастовичского
района, Калужской области. То в церкви переночуем, а то и на улице. А после
посадили в вагоны и повезли. Помню, мы проезжали Берлин, все смотрели в
окошко — интересно же! Запомнилось: там серые дома. Это не понравилось.
Лагерь наш был в городе Фельтен, что ли — под Дрезденом. Мне ограда
проволочная казалась очень высокой — я ж маленькая была. Мама, сестра и
брат работали на заводе, порох насыпали в патроны. Я полы мыла, карточки
отоваривала — меня водили на работу в немецкую семью, мне 8 лет было. Муж у
них воевал. Они меня кормили, что сами ели: картошка, суп, каша. Нет, чтоб
издевались, такого не было. Ненависти не было, мы ж дети. Слова понимала
немецкие, все понимала, что они мне приказывали. А теперь все забыла, 65 лет
все же.
Искалеченная жизнь, искалеченная судьба у меня, конечно. А теперь --
что ж, простила: это ж был нацизм. Никто ж не виноват был. Я к немцам
отношусь — спокойно, это ж война, нацизм, это ж какая-то кучка...
А в 45-м приехали наши танки. Счастье, победа, все радовались! Никто
нас не организовывал, сами пешком домой пошли. Остаться? И мысли не было.
Это сейчас хотят в чужие страны, а тогда такого не было.
А после больше такого счастливого в жизни уже не было.
Ну что, в совхозе работала. А после, как Сталин умер, я уехала оттуда и
в Нару на шелковый комбинат устроилась. Сначала мотальщицей, потом в
красильный цех. 472 тыщи в месяц пенсия, "с узниками", в том числе "за
узников" 84 тыщи старыми. Помогают ли дети? Сын военнослужащий, ушел из
армии, там же сокращение, живет на свою пенсию с семьей.
Жить тяжело, конечно, но я ж еще работаю сторожем - так, правда, пять
месяцев денег не платят, там 300 тыщ зарплата. Вот если б их платили, тогда
б можно было пошиковать маленько.
Марки я первый раз получала в 94-м году. 1000 марок. Так на них
телевизор купила себе "Самсунг". А оставшиеся — так, по хозяйству.
Естественно, приятно было получить денег. Хоть немного нас поддержали, не
забыли — немцы, я имею в виду. Благодарность, конечно, есть к немцам, хоть
немного нам выходит поддержка. А от русской власти я никакой поддержки не
получала, ничего, никогда — только то, что заработала (сейчас, правда, это
с задержкой). Да, наше государство ничего нам не дало. А должно б! Но уж мы
не дождем...
Что с новыми этими деньгами делать — еще не решила. Может, к сыну
съезжу в Ленинград. Еще в Германию, конечно, неплохо бы съездить, — так не
возьмут же нас туда. Привезли б меня, я б то место нашла, где концлагерь.
Посмотрела б, как там люди живут - наверно, лучше чем мы.
День Победы как отмечаю? Сядем с сестрой, и по рюмочке красненького.
Песни поем — "Ой цветет калина в поле у ручья". Наши песни, наши.
Нина Литова:
— К нам немцы пришли в октябре, это Нарофоминский район, деревня
Литеево. И сразу нас погнали. Догнали до Смоленска — пешком. Нет охоты
вспоминать... (Руки у нее дрожат, когда рассказывает — прим. авт.).
Потом — в Германию. На сахарном заводе... Одни дети там на фабрике
работали. Привезут, бывало, свеклу, так мы разгружали. Уставали, конечно,
придем с работы — и валимся на нары, разговаривать уж и неохота. А я умела
говорить. Даже переводила. Сейчас помню только обрывки каких-то считалок:
Haensel klein ging allein in die weiten Weg hinein. Это по-русски --
"маленький мальчик, иди гуляй... (приблизительно верный перевод — прим.
авт.)
Какие там витамины! Там, в лагерях, капусты бросят кочан, сварят, и
раздавали. Я старалась маму спасала, я маленькая была шустренькая, где-то
убежишь, попросишь еды у немцев — они давали. Бывало, зайдешь, а там
забегаловка, закусочная - ну, дадут бутерброд. Спасла маму? Спасла. До 76
лет она дожила.
Не все немцы такие вредные, есть и добрые, так же, как у нас. Они
ненавидели кого? Ребят, мужчин, а вот таких маленьких девочек как я --
жалели. Бывало, немец отпустит побираться, иду по улице — трупы лежат. Еще,
бывало, подойду, документы посмотрю. Это наши бойцы, пленные, и дети.
Особенно маленьких детей они уничтожали, грудных. А потом они наоборот
стали. Помню одна знакомая своего ребенка положила в снег — у нее еще же
четверо, не под силу ей было прокормить — так немец ей велел ребенка взять
обратно: чтоб работник вырос.
Бомбили нас американцы, спрятаться некуда. Брат умер в 68-м, в 35 лет
— бывало как тревога, так у него... в туалет с расстройства. Это ужасно...
Освобождали нас американцы. Американцев там, правда, мало было, одни
негры. Целое лето они нас в своем лагере откармливали. После в русский
лагерь на 3 месяца, там нас проверяли. И маму спрашивали — вам что, мало
показалось, что еще везете в Россию немку? Мама заплакала, какая ж немка,
это моя дочь, так вот сложилась судьба... Там весь день на работе
по-немецки, а после упала и спишь, я забыла русский. Это было страшное
несчастье, что я не знала по-русски, все смеялися. Да и теперь... Я соседке
рассказала, так теперь чуть к ссоре, так она меня оскорбляет: немецкая
подстилка, немецкая шлюха. Я даже в соцзащиту ходила жаловалась... Я не
умела по-русски разговаривать, мне трудно было перестроиться. Я стеснялась,
четыре класса кончила и бросила школу и осталась без образования...
Что интересное было в Германии? Конечно там культурная жизнь. Режим
соблюдается дня, все питание там режимное, уборка у них чистая. Культура у
них очень хорошая. Нам до них не дожить, не добиться. Я вот своих ругаю.
Через нас москвичи едут на дачу, там мусор из окон выбрасывают. А там --
нет, там чистота-порядок, несмотря что была война, все следили.
Я б туда съездила, да не хватает...
В 95-м я получила первые немецкие деньги. Дали 3,5 миллиона — это мне
на смерть; немцы прислали денег на смерть. Положила на книжку, на смерть-то
надо. А то нас все обманывают... У нас теперь 6 миллионов напополам с мужем.
И пенсия 470 тысяч.
А теперь — ну, еще дадут, ну, возьму я дойче марки, положу их, до
трудного времени. Что-то ничего не двигается... Сейчас ведь надо
рассчитывать на худшее, а не на лучшее.
Тамара Котова:
— Я хочу чтоб вы от меня услышали самое главное. Можно? Я сама
жительница Белоруссии. Мне бы не сорваться, не заплакать, — вы тогда меня
бейте, чтоб я не плакала. Можно?
Когда фашисты пришли, я был взрослая, комсомолка. Нас сразу собрали
смотреть, и людей зарыли живьем на наших глазах (она быстро и тихо плачет в
мятый платок, после успокаивается). Евреев зарыли.
Мы ушли в лес. Я вышла замуж, и у меня ребенок был, два года. Муж --
активно участвовал в партизанском движении, взрывы-подрывы, он всегда ходил.
И я очень часто ходила с ним. Мне очень хотелось, если что, то чтоб и я там
погибла вместе с ним. Ну молодость, 17 лет, поймите.
Помню, партизаны застряли в болоте, так немцы их не стреляли а кололи
штыками в спину, 18 человек закололи. Мы их закрывали простынками льняными,
из деревни принесли, и хоронили сразу же.
Однажды я вышла из леса, и вижу — мама стоит, ей 42 года, и держит
сына моего. Я к ним, меня полицай отгоняет. Так загнали их в сарай и на моих
глазах сожгли, 170 человек. Я не помню ничего, только огонь и крики, это же
мгновенье. (Дальше она рассказывает сбиваясь, ей не хватает воздуха
досказывать слова до конца. Пять или шесть фраз было совсем не разобрать --
прим. авт.).
...Нас погнали дальше. Проволока под током, овчарки... Потом в вагоны,
там только стоять, если сядешь, затопчут. Кто плачет, кто есть просит, кого
выкинули с вагона уже мертвого... Потом поезд остановился, взяли шланг и
через дырку провели его в вагон, дали воду. Нам кинули одну буханку хлеба на
всех... И вообще хотелось тогда умереть.
Сварили нам суп из такой капусты кольраби — вы знаете, что это такое?
— пустой. И по половничку, по очереди чашку подставляли. Конечно, очень
хотелось есть. Вы знаете, жажда покушать...
Город Нойдам, возле Франкфурта на Одере. Я там была в лагере, барак на
170 человек. Был таз, в котором 170 человек мылись по очереди.
Ну что, обычные условия лагерные, вот как у нас сейчас держат друг на
дружке. Я ж слушаю информацию, мы ж не тупые люди, разбираемся.
Вы знаете, я ненавижу то, что было. Почему сейчас возрождение фашизма в
России?
Я ненавидела тех, кто пришел к нам убивать ни за что. А сейчас с
удовольствием я б поехала туда где я работала. Мне немецкая женщина кусочек
хлеба давала из кармана, иногда. А зимой она мне принесла — как их сейчас
называют — колготки, так фабрикант не разрешил надеть.
Я, конечно, не думала что я вернусь.
И вот бой за город. Качаются ворота в лагере, и вот уже я обнимаю
солдата с бородой, и он говорил по-белорусски! Счастье же.
И вот мне удалось из русского лагеря уехать домой. Встретила земляка,
из моей деревни, он помог. Меня посадили в вагон, в поезд с ранеными. Меня
сажали в окно, на самый верх, где чемоданы. И я поехала домой. Там было
заполнено, одни раненые, я ехала и никуда не вышла все время пока ехала, не
опустилась ни разу вниз, нельзя было — и на полу лежали раненые. Мне
подавали пить и есть, но я не ела и не пила, а то ведь выйти нельзя.
...Я вышла только в Минске, меня покормили, я стояла плакала, потому
что Минск был одни руины, одни столбы.
А недавно я получила инфаркт — приехал муж, которого я не видела 51
год. Приехал повидаться. Он вырос! Мы расстались, ему было 18, а теперь 75.
Он на две головы вырос! Я только нижнюю часть челюсти узнала. Он с другой
женщиной живет, откуда он знал, что я жива, в той суматохе.
Я, как его увидела, потеряла сознание и ничего не помню. Вот — восьмой
месяц пошел.
Однажды я приехала в Минск, в общем вагоне, накопила своих копеек. Меня
там встречали хлебом-солью, я как увидала (рассказывает она сквозь рыдания -
прим. авт.), и упала, и никуда не смогла съездить. Хотела повидать знакомых
на день Победы, но не получилось ничего. Врачи пришли, там народ-то добрее,
меня кололи бесплатно целую неделю.
А я в Белоруссии вышла замуж за солдата, мы прожили 36 лет.
У меня моя радость — мои дочери. Если бы вы их сейчас видели, какие
они прекрасные... Они понимают мою боль. Они мне говорили — мама, держись.
Для меня трагедией было ехать получать от немцев деньги.
Пенсию добавили чуть-чуть, стало 440. Конечно, хватает этой пенсии, но
только на полмесяца, — я лекарства ведь покупаю. Я просила на лекарства 100
тысяч, когда меня прооперировали. Но не дали мне денег в соцзащите, не
нашлось. Я пришла домой, поплакала. Ну, думаю, что делать, значит нету.
Питание сейчас лучше, чем у немцев, не хочу вас обижать. Питаюсь я
хорошо. Можно я вам скажу, что я вчера кушала? Я встала утром, помазала чуть
маслом хлеб (мне много нельзя, холестерин в крови), выпила чай. И сделала
салат из свеклы и морковки, помазала майонезом. А на обед молочный суп, и
еще у меня есть три сосиски. Я не голодная.
Извините, может, я вас огорчила своим рассказом.
СПРАВКА В 1994 году Германия начала платить компенсацию гражданам
России, "подвергшимся нацистским преследованиям".
Всего она прислала миллиард марок. Это бывшие узники немецких
концлагерей, тюрем и гетто, и те, кого вывезли из СССР на принудительные
ра...
