Игорь Свинаренко. Путешествие из Москвы в Россию
страница №2
... может, пора уже фермеровпридавить, пусть делятся? А то все бедствуют, а они жируют? Ну, если сейчас
у фермера Соловьева пустая, без зубов, верхняя челюсть, а сам он с женой, с
тремя сыновьями и тремя же невестками, и тремя же внуками живет в
трехкомнатном доме, который еще совхоз дал - то куда он еще рухнет, если его
дополнительно поприжать и еще что-нибудь отнять? В Москву приедет и будет в
метро побираться? Не знаю...
И вот эти беззубые работники ютятся по 4 человека в комнате, экономят
на здоровье, но покупают трактора и щебень для дороги, и строят новые
коровники, то есть вкладывают последнее в средства производства!
Мимо проходит Костя Соловьев, старший сын, тонкий и задумчивый, с
усами, в американской одеже, в майке с текстом Follow me, выглядит
совершенным денди, изысканным гусаром, но уж никак не человеком от сохи, --
несмотря на галоши поверх носков. Но фотографироваться, позировать не
желает: "Зачем же, когда я весь в говне". И это вместо привычных фермерских
рассуждений насчет родной земли, чувства хозяина и нечеловеческой любви к
толстым неповоротливым коровам! Жизнь...
— Да, домик у вас скудный... А это чьи такие замечательные кирпичные
дома - вот два этажа, а вон там три?
— Что, интересно? Так пойдите сами и спросите, а я не хочу
связываться... Меня и районное начальство про это спрашивает, — кто ж тут у
вас так богато построился? А то оно само не знает, кому землю отводит.
Да, впечатлительный человек способен заплакать, глядя на этого
отечественного производителя.
Которого все же поддерживают:
— В мае 98-го пошел я в крестьянский банк - СБС-Агро — и прошу у
Александра Павловича кредит 2 миллиона новыми. Надо коровник достроить и цех
по переработке молока. Пожалуйста, говорит, бери. Только в конце года отдай.
И заложи имущества на 6 миллионов. А у меня его всего-то на 3 миллиона! Я
ему говорю - ну вы тогда ищите где-нибудь на Западе людей под таки условия,
там ведь побогаче народ.
Или, допустим, правительство с законами. Построил я дорогу, а у меня с
потраченных денег взяли налог как с прибыли. И вроде все честно...
Встревает Таисия, фермерская жена:
— Как наше правительство к нам, так я б отсюда уехала. Ихнее для
людей, оно своих ценит, а наше живет только для себя. Я б уехала, вот только
ихний язык не знаю, вот в чем дело...
Речь о том, что одна из множества иностранных делегаций, которые тут
уже рассматривали достижения российской власти в деле помощи мелкому
бизнесу, позвала семью жить в Голландию. Таисия поначалу совсем
засобиралась, но вот передумала. Хотя за границей ничего страшного они не
увидели, хотя бывали у тамошних фермеров: хозяин — в Америке, хозяйка — в
Англии, старший сын — в Германии.
Кроме банкиров и правительства, заботу об отечественном производителе
проявляют и простые русские люди:
— А воруют как! Машины раскурочивали, трактора разбирали, плуги
тащили, ворошилки. Ночью слышишь - лезут. Выйдешь... Никого. Ложишься спать
- опять: лезут. Картошка была, так полоса что у леса - осенью смотришь, как
будто не сажали. Грибники идут и копают - не будешь же каждого проверять. А
даже захватишь - говорят: что тебе, жалко? Вон у тебя сколько!
— А может, пропади оно пропадом? Пойти обратно в колхоз, жить
спокойно, и пусть себе воруют, а?
--Ты знаешь, разговаривал с Зюгановым. Я же в аграрной партии (мне
другие неизвестны, которые защищали бы сельскохозяйственного производителя),
а она ведь в блоке с КПРФ, так я и пошел познакомиться с союзником. Я ему
сказал: "Если вы, придя к власти, начнете строительство коммунизма,
национализацию, передел, то никто вам ничего не отдаст. Я до последнего
патрона буду защищать свое добро, автомат у меня есть. Я даже пушку 45-пятку
заберу от музея Дмитровского..."
— Какой такой автомат?
— Ну, дробовик такой пятизарядный, автоматический...
— Так, а Зюганов что говорит?
— Он говорит - не, которые работают, мы тех не тронем.
Пока мы ведем беседу, к воротам подъехала Ауди-80 в замечательном
состоянии; не бандиты ли часом? Ан нет - местный батюшка, отец Ростислав из
церкви Покрова Божьей матери в Орудьеве. Он тут полгода как, попал по
распределению. Они с симпатичной матушкой веселого светского вида приехали
за молоком:
— Окормляемся здесь... Валерий нам помогает сильно.
— А что у вас с кризисом?
— Все дорожает... Но я не могу по совести цены поднимать. Хотя это в
моей власти. Все у меня как было, как была самая дешевая свечка рубль, так и
стоит. Крестить - по-прежнему 100 рублей...
— Так надо понимать, что дефолт - это Божье наказание, верно?
— Есть песнопение, во время Великого Поста поют "На реках
вавилонских". Это плач евреев, воспоминание о том, как раньше жили хорошо, а
после они пожали от греха своего, и они каются... А теперь мы - как многие
считают - второй богоизбранный народ. Видимо, и нас Господь любя наказывает
за прегрешения, за отступничество! За то, что люди поклонились золотому
тельцу, вместо Бога — доллар поставили во главу угла...
О. Ростислав вздыхает:
— Наказывает нас, но не оставляет. Пока не покаемся, эти все скорби
будут продолжаться.
Соловьев выслушивает батюшку, который ему вполне годится в сыновья, с
почтением, и с ним не спорит. При том что он, судя по всему, явно избежал
Божьей кары. Поскольку золотому тельцу не поклонялся, а зарабатывал хлеб
свой, как положено, в поте лица, являясь отечественным производителем. И
призывы каяться к себе вроде не относит - во всяком случае, отцу Ростиславу
пока что не удается его зазвать в храм.
Батюшка с матушкой садятся в Ауди и уезжают...
И только тогда Соловьев говорит, как бы отвечая юному батюшке:
— А год все-таки хороший был! Увеличилось поголовье крупного рогатого
скота (это как цитата из забытой прошлой жизни), с 50 до 65 голов. Нашел я
новый рынок сбыта молока - дачному кооперативу МВД. Возим туда на новой
машине, я как раз подарок я от Черномырдина получил - "Газель" с тентом.
Он спохватывается:
— А у вас там, говорят, совсем тяжело в Москве? Ну, как станет совсем
плохо, приезжайте ко мне, накормлю...
3 КАЗАКИ Публика выгоняет немецких инвесторов
Большому перелому — миллион тонн кубанского гипса
Наши власти говорят, что хотят иностранных инвестиций. А наша публика -
хочет? Пустит ли она вообще инвесторов к себе, ее спросили?
Вот немецкие инвесторы (фирма "Кнауф") купили в Краснодарском крае
фирму и стали выпускать стройматериалы на экспорт. А местные казаки немцев
выгнали — решили, что не следует продавать родину, а тем более по дешевке.
Арбитражные суды разных инстанций подтверждали: немцы все купили честно. Но
казаки остались при своем мнении.
Немцы дошли до Кавказа
Похоже, в Псебае произошло вот что: отделился он от Российской
федерации. И остановил на своей территории действие российских законов, --
на благо народа. Разные там суды, их решения, закон об акционерных
обществах, еще об чем-нибудь — это все теперь лишнее...
Мы сидим с Берндом Хоффманом, начальником восточного отдела "Кнауфа", в
кабинете на 3 этаже офиса гипсокомбината. Их, хозяев, больше никуда и не
пускают. Ну, еще разве что в туалет.
— Что же получается — тут останавливают действие российских законов,
и вы на свои немецкие деньги нанимаете ландскнехтов в Москве и пытаетесь
восстановить тут законность?
Я имею в виду частных охранников, которых он нанял.
Он смеется.
— Вы тут как бы такой анти-Маркс?
Смеется еще громче. Хоффман — веселый человек. Его за это даже в 68-м
выгнали из института. Он приехал из ГДР в Ленинград учиться на оптика, ну и
в свободное время учредил с приятелями общество любителей выпить. Совершенно
явное проявление мелкобуржуазности! Тем более на фоне студенческих волнений
во Франции; кстати и в Польше тогда студенты пошаливали, о чем не так широко
известно. И вот коммунистические восточные немцы, выслуживаясь перед
советскими товарищами, отозвали пятикурсника, без пяти минут дипломника
домой, — и всю жизнь потом эту мелкобуржуазность припоминали. И дослужиться
выше зама по снабжению у Хоффмана не получилось. Зато после 89-го он пошел в
гору — занимался приватизацией социалистических заводов, переделкой их под
рынок, в чем сильно преуспел. И размах дела его увлекал. Вот он и занялся
Россией. Тут уже 11 разных заводов делают стройматериалы с немецким,
"Кнауфа", участием — от Питера и Тульской области, и Дзержинска под Нижним
Новгородом — до Казани. Они на этих заводах имеют до 99 процентов акций. И
никто пока не обижался на это — пока не напоролись на Псебай.
Сначала у них был совсем тонкий пакет, 17 процентов, потом он
постепенно утолщался, и после вливания в завод 1 млн. 200 тыс. марок
превратился в контрольный. Это было в декабре 95-го. И тогда немцы захотели
вникнуть в финансовую отчетность. Больше всего их тогда волновали нормы
расхода гипса — уж слишком высокие; то есть, выражаясь по-русски, похоже
было на воровство и черный нал.
Вот в этот самый момент немцев и выгнали.
— Как же так! — удивляется Хоффман. — Я слышал, что раньше краем
руководил видный борец с коррупцией геноссе Андропов. И вдруг такое... Что,
что? Наоборот, Медунов? А Андропов его со скандалом уволил? Что, что тут
творилось? Мы этого не знали... — бледнеет Хоффман.
А поздно! Отступать некуда. Деньги по меркам фирмы пока что вложены
небольшие, но тут репутация! Никак нельзя уйти. Потому что все привыкли --
где "Кнауф", там успех, там победа, и иначе быть не может.
И вот Хоффман, менеджер высокого ранга, не мальчик уже в свои 54 года,
состоятельный, между прочим, человек, так он просто живет в этом бедном
советском офисе. Он ест тут колбасу и сало, закупленные на местном рынке,
пьет кубанское пиво, и даже спит на надувном матрасе на полу. По уровню
аскетизма и антисанитарии это смутно напоминает ефрейтору запаса Хоффману
действительную мотострелковую молодость... Нет, в войсках у него было даже
больше комфорта, потому что он дружил с офицерами и ходил с ними в кабаки, и
там ел горячее.
Хоффману кажется, что присутствие немца даже важнее, чем охранная фирма
"Оскорд", и еще одна московская фирма — "Пантан", и местные милиционеры,
которые все дежурят в приемной. Без немца, думает он, местным проще забрать
кабинет.
— Вам, Хоффман, к надувному матрасу еще бы и куклу надувную, из
секс-шопа!
— Плохо вы о нас думаете, — с изящной, толкуй в любую сторону,
двусмысленностью ответил он.
Хоффман тут, в России, с 93-го времени проводит больше, чем дома. К
трудностям за это время привык, и ночевкой на полу его не напугаешь. По
утрам он отъезжает на часик в соседний поселок, где арендует строительный
вагончик с удобствами, и там принимает душ, стирает бельишко, утюжит белые
строгие рубахи - все, кстати, почему-то сам.
Конечно, местным казалось, что выкурить немца из кабинета проще
простого. Для этого надо отключить ему свет, телефон и воду. Он же европеец
и сломается.
Разумеется, отключили.
Немец же оказался вредный. И выписал спутниковый телефон. А еще
привесил под окнами бензиновые генераторы. Канистры же под воду оказались
еще более доступными.
Тогда свет и воду ему в бессильной злобе опять дали, а с телефоном
вышла заминка, которая уж теперь не принципиальна. Легкое неудобство в том,
что из соседнего поселка Мостовской в Псебай надо звонить через Германию...
Тяготы и лишения, конечно, имеются. Но если честно, то Хоффману это все
нравится. Это интересная менеджерская задача! И величие и размах проблем его
впечатляют и вполне вдохновляют. Газеты про это писали и телевидения всякие
показывали, и в России и в Германии. Уже прокурор края в курсе, приезжал и
вникал. Уехал, и ничего. Губернатор про все знает, — впрочем, господин
Кондратенко — красный... Да что губернатор! Например, про этот Псебай лично
еще Коль уже все рассказал лично Ельцину. А это для Хоффмана высшие
инстанции во Вселенной, — ибо он, бывший коммунист, так и не научился
верить в Бога.
Ну вот мы поговорили с Хоффманом, и он решил отлучиться в душ. И что
странно, вся охрана осталась в приемной, а он один пошел в свой БМВ и уехал.
По пути он подвозит местное население. Если кто голосует, так он
останавливает и подвозит, не забыв презде честно спросить:
— Вы знаете, что я оккупант? Вы согласны, чтоб вас оккупант вез, на
немецкой машине?
При этом Хоффман, когда не при параде, надевает подозрительный зеленый
свитерок — с виду совершено форменный натовский... Но от услуг оккупанта
население не отказывается.
В пути он расспрашивает людей о жизни.
Они даже признаются ему в браконьерстве. Западным людям жизнь в России
иногда кажется слишком биологической, сплошной животной борьбой за
существование. В Псебае — особенно, потому что тут человек страшно близок к
природе. Например, оказался местный безработным, и не пропадает — форель
ловит в горных речках, или оленя бьет в лесах. Что не съест, то продает на
браконьерском черном рынке...
— И не страшно так ездить по чужой местности, которая грозится
шашками?
— Ну когда пикет был, собрались все и орали — то было опасно. А
сейчас вроде нет...
Тут бывали очень шумные пикеты. То есть как только Хоффман на плечах
московской охраны вошел в офис воскресным утром, местные собрались и три дня
митинговали, и грозили, и требовали справедливости. Но охрана была при
оружии, и милиция подъехала, безоружные казаки кто за был, кто против...
Покричали, погрозили, в общем, ничего страшного. Прошло все без эксцессов.
Разве только российская и немецкая администрации предприятия дружно друг
друга уволили.
Казаки, которые никому не доверяют, вызвались завод тоже охранять — в
дополнение к частным фирмам и милиции, и еще, чтоб не забыть, к дедушкам из
ВОХРа. (Хоффман по этому поводу с удовлетворением замечает, что при такой-то
охране спит совершенно спокойно). Завод — то есть российская часть
руководства — согласился и с казаками заключил договор. Как оказалось
незаконный, — у казаков же лицензии на охрану нету. Ну, тогда придумали
компромиссное решение. То есть они вроде и казаки, но оформили их сторожами
— ни много ни мало 40 человек, сутки через трое. И теперь они так всем и
отвечают: мы простые сторожа, а казаки мы, извиняемся, в свободное от
дежурства время.
Ну, с Хоффманом вроде все ясно.
Не отдадим инвесторам ни пяди родной земли
А что ж российское начальство комбината? Что оно думает о жизни?
Но — не дает оно интервью, не встречается с прессой.
Самый высокий руководитель с русской стороны, который согласился
говорить — правда анонимно, запершись со мной в своей конторке — был
начальник одного цеха. И то он предупредил, что с работниками разрешается
тут посторонним разговаривать только в присутствии начальства. А он как раз
оказался в одном лице и работник, и администрация, так вроде значит и можно.
И вот он что рассказал:
— Немцы, они что? Хотят дать меньше, а получить больше. За просто так
никто не поможет, мы же знаем жизнь. Если б они честно сотрудничали, то
может и можно было б. А тут кто-то прозевал, пустил их.
Зарплата какая? Это коммерческая тайна. Но мы очень все довольны. Если
б суды присуждали, что немцы правы, так тогда нам мы показали документы! А
раз не показывают, значит, нет их. А нужны ли нам вообще инвесторы? Ну этим
должны экономисты заниматься. А я так скажу: россияне должны перемучиться, и
обойтись без иностранцев. А то получишь чуть, а потом потеряешь все...
Вот вам самое спокойное, самое безэмоциональное и
высокоинтеллектуальное суждение, которое я в Псебае услышал от той
стороны... Все-таки инженер говорил, человек с образованием. Это было мнение
представителя интеллектуальной элиты, по московским понятиям, это
либеральный министр, — если представить, что Псебай — очень условная
модель России.
Обычный же, обыденный уровень дискуссии тут куда ниже. Ну вот например
одна дама за 40, работница комбината, при условии опять-таки анонимности:
— Зачем нам эти немцы? Чего пришли? Пусть уходят. Инвестиции? Не надо
нам от них ничего, вот! Знаю я, чего ни к нам лезут: у нас же гипс
наилучший, самый белый посмотрите! Такого ж больше нет нигде. У других он
такой серый, прямо смотреть противно! Ну вот и лезут к нам, за нашим ценным
ресурсом — гипсом...
Я ей еще подсказал, что гипс — товар стратегический. Отчего? Да ведь
если его пускать только на лечение переломов, всему миру до конца света
хватит. А если на стройматериалы, то всего-то на тысячу лет и хватит --
таковы разведанные запасы здешнего месторождения.
Ну ладно, на комбинате страсти кипят. А со стороны же трезвей видится?
Вот мнение представительницы общественности за пределами комбината, она
магазинная торговка, живет тут:
— Раньше в поселке чисто было, красиво, и окурки не разрешали
бросать. А как началась эта инвесция (так и сказала — инвесция — прим.
авт.), так и грязно стало, и колбаса дешевая пропала, и вообще жить стало
тяжело. Дураку ясно, что немцы на наши ресурсы зарятся, хотят их это,
хищнически истребить. Что ж вы думаете, они детсадик наш содержать мечтают,
что им, дети наши думаете нужны?! И потом, ну почему именно немцы?! Мы же не
сможем им ничего простить. (Ей около 40 лет — прим. авт.) Ну хоть бы это
были например африканцы, и то лучше...
Сторонники быстрого прогресса, различные западники бывает, ругают
псебайцев за отсталость. И совершенно зря. Потому что последние имеют вполне
европейский уровень экономического мышления! А может и выше. Есть
доказательства. Из прошлой жизни Хоффмана, когда он командовал перестройкой
заводика в г. Хермсдорф, в Восточной, но все равно же Германии. Там была
такая схема: производство дробили на отдельные циклы, выделяли их в мелкие
фирмы и приватизировали. А что дроблению и приватизации не поддавалось
(например плановый отдел или партком), то, увы, навеки закрывали, а людей
выгоняли на улицу. Так там недовольные даже перегораживали трассу
Берлин-Дрезден! А Хоффмана с командой не пускали на завод при помощи пикетов
(ну вылитый Псебай, только что без казаков). С требованием сохранить все-все
рабочие места. Но поскольку пикетчики никак не смогли придумать, кому
продать свою социалистическую плановую продукцию, и где взять дотацию на
содержание парткома, то после успокоились и Хоффмана пустили, и он их научил
жить... В Псебае ловкого немца, да, пока не слушают, но зато ведь и трассу
не перекрывают! Ни на Майкоп, ни на Черкесск — вы можете совершенно
спокойно проехать...
Атаман
И не надо забывать, что тут не Россия, но Кубань. И здесь не русские, а
казаки. Про них пишут красные газеты: казаки — единственная сила, которая
противостоит немецкой инвестиции, интервенции и оккупации. И воззвание было
принято, вы помните, районным атаманским управлением...
Еду в это самое управление, в поселок Мостовской — от Псебая 20
километров. Казачий офис там каждый знает, всякий покажет... Как раз на
месте два начальника — первый зам районного атамана Хапов и атаман
поселковый Савченко.
Хапов сам бывший начальник местного районного телевидения, а еще раньше
трудился компьютерщиком; ну это просто сливки со сливок здешней элиты,
абсолютно серьезно вам говорю, без всяких шуток.
— Александр! — говорю ему. — Вот мне желательно на шашки
посмотреть, какими планируется рубить немецких оккупантов; они у вас где?
Вот которые на стене висят в вашем офисе?
— Нет, это из дюраля, так, элемент атрибутики. Да вы сами попробуйте!
Беру в руку шашку. Легкая, игрушечная, и гнется... С такой немца не
добудешь...
— А настоящие есть у вас?
— Мало кто себе может позволить. Шашка две тысячи стоит, а среди
казаков безработица. Вот которые сторожами в Псебай устроились, 400 получают
в месяц. Это когда ж они на шашку скопить смогут...
Безработный казак, зарегистрированный на бирже труда — это что-то
новое... И они пока единственные, кто получает явную выгоду от
кубанско-немецкого конфликта: вот, зарабатывать начали.
— Копейку в дом принесут! Русский гендиректор Сергиенко им дал
возможность работать,-- радуется за них Хапов. — В принципе они там и не
нужны, успокоилось все — но они ведь уже рассчитывают на деньги, так?
— Хорошо... А вы мне скажите, вы что ж, против капитализма?
— Ни в коей мере. Лишь бы не советская власть. Все уже хлебнули
советской власти по самые уши.
— Против инвестиций?
— Понимаете, мы не против инвестиций — но мы за разумные инвестиции.
— Это как?
— Ну, раз комбинат на нашей земле, мы не против чтоб немцы вливания
делали, но в разумных пределах. Чтоб контрольный пакет оставался за Кубанью,
за государством - а не у каких-то немцев.
— То есть по-вашему, забрать у немцев контрольный пакет. А какой вы
видите процедуру изъятия?
— Чтоб была чисто законная!. Через арбитражный суд. Как решит суд.
Как решит, так и будет... Мы законопослушные граждане.
— Так суд уже все решил, но здешнему народу решение не нравится. И
капитализм не нравится, и инвестиции. Так вы за закон или за народ?
— Закон мы нарушать не хотим. Но, с другой стороны, мы, казачество,
будем стоять на позициях народа и никуда с них не уйдем...
— Постойте, а казак Аникин, который инструктор
контрольно-аналитического управления краевой администрации, это же он про
вашу ситуацию писал: "Если бы не полномочия, которыми меня наделил
губернатор, я бы давно порубил оккупантов казачьей шашкой..." Это как?
— А, Аникин... Это эмоции! Это глупость. Я не уверен в том, что было
бы так как он говорит.
— То есть рубать — надо, но по закону?
— Нет... Никого шашкой не рубили и не будем рубить. Ни в коем
случае...
Разговор затухает. Мы оба понимаем, что он какой-то теоретический.
Невозможно всерьез дискутировать. Издалека, из нервных заметок в чужих
газетах, виделись чубатые станичники в фуражках, которые, оторвавшись от
сисястых казачек, гарцуют на сытых конях, машут шашками и передергивают
затворы, готовясь умереть, но не отдать Отечество инвесторам из фирмы
"Кнауф". Но мы это обсуждаем в бедной хате, с игрушечными сабельками, и
атаманы — оба в штатском, в тертых турецких кожанках. Они сидят посреди
скудости и придумывают, как обустроить Кубань, куда пристроить земляков,
чтоб хоть рублей по триста получали. Какие тут дискуссии? Вот атаман Хапов
— он сам-то знает, за рынок он или за популизм? А может, у станичника каша
в голове, а не пентиум? Что вообще, например, лучше, справедливость или
закон?
— Не занимаемся мы политикой. Мы занимаемся поднятием экономики, --
печально объясняет мне Хапов. Я ему сочувствую. У него на шее сотни,
фигурально выражаясь, шашек — причем шашек безработных, с биржи труда. Их
надо устроить в жизни... Это не компьютеры починять!
— Это как так — подъемом экономики?
— Да вот — открыли пекарню. А еще найдем денег, так купим пищевые
линии, майонез начнем фасовать. Еще планируем селедку солить...
Занять казаков мирным безоружным трудом! Это благородно. Да и на шашки
заработают... Селедка, селедка; шашку ведь тоже так называли, правильно?
Красное и белое (коммунисты и гипс)
Так может встать странный вопрос. А может, везде так? Может, вообще
везде пролетариат у нас ненавидит капитализм и хочет отмечать Великий
Октябрь и бесплатно получать удовольствия? И только в Москве начальство
доверчиво думает, что уже настал капитализм, и играет в него со своими
командами? А на самом деле кругом одни коммунисты? Ну, строго говоря, даже в
Госдуме самый главный — коммунист...
— А, Хоффман?
— Коммунисты — это разве плохо? Я сам был коммунистом, и
замечательных людей полно среди коммунистов встречал — может, даже больше,
чем среди капиталистов.
— Так то у вас в Германии!
— Почему? И в России тоже. Вот мы вкладываем деньги в завод в
Тульском Новомосковске, так с губернатором Стародубцевым у нас полное
взаимопонимание — даром что коммунист. Ничего страшного!
Он наливает мне виски. Наверно, представительского — сам он его не
пьет.
— Я, г-н Хоффман, могу вам объяснить, отчего вы виски не любите!
Оттого что вы самогонки не гнали никогда, у вас в ГДР выпивки и так
хватало...
— Это точно. А коммунисты все-таки разные бывают. Вот например г-н
Пашуто, коммунистический депутат Госдумы. Он к нам приезжает иногда и ругает
нас — от имени государства. Мне, иностранцу, трудно судить, но мне кажется,
что Россия таких полномочий г-ну Пашуто еще не дала...
Выпили еще. Можно приступить к обсуждению военной темы. Тем более она
тут кругом и без меня обсуждается, особенно в связи с фамилией Хоффман.
Начал я издалека...
— А вы какого, г-н Хоффман, года рождения?
— 1943.
— То есть папаша ваш в тылу находился?
— В тылу. У него бронь была, как у электротехника. Ни одного дня он в
армии не был.
Ну вот, а то некоторые в Псебае убеждены, что это папаша теперешнего
Хоффмана расстреливал русских... Коммунисты то и дело напоминают в местных
газетах, что человек с такой фамилией в 1942-м году растрелял тут 200
человек. А иные думают, что это тот самый Хоффман и есть, он и расстреливал.
А что расстрел был за год до рождения - так кто ж будет в цифрах
разбираться? Если б цифрам верили и уважали б их, то всех бы убедила формула
"50+1", то есть у кого контрольный пакет, тот и хозяин. Но когда у людей
душа болит за родину, за народ, не надо к нм лезть со своими грязными
цифрами.
Особенно, по логике, не надо с этим лезть к казакам, которые
исторически охраняют родину от чужих. Причем в буквальном смысле слова: они
тут в офисе и вокруг дежурят, под видом сторожей. Я с одним даже вел долгие
беседы.
Рядовой казак в 41-м году
Казак этот — Степаныч.
— Ну, что немцы-то? Никак с ними, значит, невозможно? — спрашиваю
его.
— Зачем же немцев ругать? Нормальные люди. Я на них еще в 41-м
работал.
— Да ну?
— Точно! Был я тогда пацаном, с кузницы не вылазил. И там один
эсесовец, здоровый такой, постоянно гнул рессоры, от броневика — такие у
них броневики были на гусеничном ходу. А дутье было — мехи, вот я и дул с
дружками. А нам за то выдавали леденцы и шоколадки.
Нет, нету у меня ненависти к немцам.
— Ну и слава Богу...
— Нет, ты подожди. Немцы — что! А я тебе расскажу за евреев. У-у,
жиды такие-сякие — мы ж так же все говорим. Вас немцы вешали, били, но мало
вас поперебили. Действительно они пакостей много делали для русских. Евреи
занимались этим вопросом. Таким манером они хотят отомстить за еврейские
погромы.
— А зачем же вы погромы устраивали?
— Так то не мы, то на Украине. А мы тут — нет, не устраивали
погромов. Как я мог им делать погромы, как я мог громить директора
"Пищетары" Дворкина, когда он пользовался таким великим авторитетом среди
рабочих, как ни один русский директор? И Воронцов еще был у нас еврей в
совхозе. Как он умер, так совхоз развалился мо-мен-тально. А имел среднее
образование всего-навсего! Евреи тут ни при чем.
— Ну...
— А вот кто развалил Советский Союз, так это американо-сионистская
контрразведка.
— Подожди, Степаныч. А вот акции? Тебе понятно насчет контрольного
пакета?
— Ничо я в этом не понимаю.
— А кто хозяин должен быть, немцы или русские?
— Не знаю. А может они вложили свой капитал? Кто вложил, тот хозяин,
а нет денег — подвинься, щас же так...
Вот так размышляет дед Степаныч. Такой представляется ему картина мира,
дружбы народов и мировой экономики. По Псебайским меркам, так Степаныч
вполне прогрессивно настроенный гражданин, спроецировать его на Москву, так,
это, думаю, все равно что электорат "Яблоку".
Гипсовая война компроматов
А вот один инженер — из тех, кто на немецкой стороне и от них получает
зарплату — мне сказал:
— Сейчас как 37-й год.
— В смысле чего?
— А брат на брата пошел. Вот у меня друг был наилучший, детей всегда
мы крестили с ним. А теперь — не здороваемся даже. Он же у тех работает, у
Сергиенко, ну и боится, что его с работы выгонят. Вон как. Сначала жена его
перестала с нами знаться, он ее обещал перевоспитать, а теперь и сам. Я ему
этого не прощу...
Зачем крайности, зачем брат на брата? Нельзя ли как-то договориться?
Это обидный для псебайцев вопрос. Чем же их гипсовая война хуже московских
войн компроматов? Что ж тут, не люди? Да и ставки в Псебае выше. Получить на
гипсокомбинате работу — это успех серьезней в жизни псебайца, чем у банкира
победа на залоговом аукционе. Потому что тут не про еще большие деньги речь,
но про то, чтоб на картошку хватило. И проигравших тут больше, чем на
московских разборках, и отступать проигравшим некуда. Разве только на
обувную фабрику в Псебае же; а там за полгода кому 50 рублей выплатили, а
кому аж сто.
И компромат тут тоже используется серьезный. Что теперешнего Хоффмана
пытаются выдать за фашиста, это понятно. А про одного его оппонента добрые
люди рассказывают, что у него отец полицаем у немцев служил! То есть обе
стороны едины в том, что тот кто не с нами — тот фашист! Некоторые
сторонники рыночных отношений тут сами начинают верить — ради торжества
своего правого дела — в то, что и в 41-м немцы никому плохого не сделали,
по той логике, что они же сейчас инвесторы.
Что будет?
Немцы намекают, что еще какое-то время готовы потерпеть убытки (сумма
не обсуждается). А когда масса долгов станет критической, и выгодней будет
построить новый завод, так они его и построят. Может, рядом со старым.
Может, в Майкопе, а то и вовсе в другой области. Им главное, чтоб
производство было на Юге, потому что отсюда удобней продавать сухую
штукатурку в южный "ближний зарубеж" (есть такой план). И от Краснодара чтоб
не очень далеко — потому что там уже работает маркетинговая структура
"Кнауфа".
Вот и все.
Ну, и еще азарт, без которого трудно вообразить большой успешный
бизнес.
Вся надежда на гаишников
Да, не очень складно разворачиваются кубанско-немецкие экономические
отношения.
Но есть, есть тут могучая сила, которая страстно желает, чтоб немцы
остались, потому что будет тогда процветание, и экономический рост, и прочий
Доу Джонс.
И кто ж эта грамотная передовая сила?
А гаишники местные. Они сидят в засадах, всегда готовые выскочить перед
белым БМВ и снять с пассажира свои законные минимум 50 рублей — это если
ни за что.
Захиреют они без немецких инвестиций...
И вот эти алчные гаишники — вы не поверите, это так на них не похоже
— вселяют надежду.
На то, что Псебай таки сольется с мировой экономикой.
4 ВОЕННЫЕ Вооруженные силы вконец обнищали
Могучая военная база русской славы, цитадель побед, закрытый режимный
населенный пункт, — Севастополь стал открытым для всех южным городом:
вольным, портовым, космополитическим. Да, был красивый гордый миф, и вот он
рухнул; но кому ж от этого плохо? Героическое прошлое будет теперь
вспоминаться с той же ностальгической грустью, как военная служба в молодые
годы. Грусть эта, впрочем, условная: зачем же, в самом деле, всю жизнь
прозябать в казарме, пусть даже романтической военно-морской...
Ностальгия
Вы, наверное, слыхали про то, что Севастополь очень удачно расположен,
если глянуть со стратегической точки зрения. Точка правильная, только
немножко устарелая. 200 лет назад, когда город строили, реальная надежда на
выход к проливам, то есть на взятие Константинополя, была, а вот возможности
нанесения точечных ядерных ударов не было. Сегодня все наоборот, и потому
Севастополь хорош разве тем, что в его бухте удобно прятать яхты от штормов.
Ну да при чем же тут стратегия и русская слава и военная мощь? Которой тут,
увы, все меньше...
— Вот, пожалуйте, 13-й причал, — показывали мне моряки. — Он же
раньше был полон, это ж бывшая наша гордость, тут главные силы стояли! А
теперь что? Вон, два вымпела только и стоят...
Вымпел, как вы догадались, у.е. для счета кораблей.
Вот знаменитая Минная стенка. Кораблей и там немного. Пустовато...
Оживление вносят только флотские офицеры, подъезжающие к стенке на новых
иномарках, непременно дизельных: корабли ж не бензином заправляют, верно?
Соляркой все-таки...
Вот - Телефонная стенка. Там сгрудились серые тусклые корабли, только
один среди них белый - это "Енисей", бывшая мечта каждого черноморского
матроса: единственный военный корабль, куда пускали служить женщин. Потому
что это не что иное как плавучий госпиталь, он же санаторий. Он плавал вслед
за Пятой эскадрой по Средиземному морю и вдохновлял личный состав эскадры...
Но теперь нет нашей эскадры в Средиземном, и Индийской нашей эскадры тоже
нет, и в Атлантике наших кораблей никого — так что нечего там теперь делать
заманчивому белому кораблю, он стоит у берега, где и так полно женского
внимания...
То, что осталось, собрали вместе, и получилась 30-я дивизия
противолодочных кораблей. Вот, собственно, и все... Против прошлой-то мощи!
— Мы были сильней турецкого флота в 5 раз, а теперь они нас
превосходят в 3 раза. Да когда ж это турки были нас сильней! — чуть не
плача восклицают черноморцы.
— Обидно за Севастополь! Все, что построили тут Суворов, Потемкин и
Екатерина — все рухнуло. Чувствуем себя брошенными, — жаловались офицеры,
с которыми мы пили пиво в замечательных кафе на набережной.
— Флот скукожился как шагреневая кожа! — гневно рассказывает мне
Сергей Горбачев, капитан второго ранга, флотский журналист и историк,
горячий бородатый красавец с тяжелым крестом на волосатой груди, которая
видна через расстегнутый ворот форменной сорочки. - Было 75 000 моряков,
осталось 20 000. Кораблей первой линии на всем флоте - всего 50...
— Первой линии - это как?
— Это которые могут выйти в море для решения боевых задач. В боевом
составе нет ни одной подводной лодки! Все продали.
— Точно, помню, писали: в Колумбию (наркобаронам, чтоб героин
возить).
— Да нет же, — в Португалию, Испанию, Турцию и Грецию.
— Але, это ж НАТО!
— На металлолом продали, распилили их там... Нет, подводный флот у
нас конечно есть, он состоит из четырех лодок. Но на них нет аккумуляторных
батарей. Они сейчас дорогие, не на что купить... По морю шастают чужие
корабли - не то что турецкие, а даже и американские, включая вертолетоносец
"Пенсакола". Мы сидим смотрим на них с берега...
— Забыла нас Москва! Москва на нас положила прибор. Что ж России,
флот не нужен? — причитают моряки. Но спохватываются:
— Лужков — единственный там в верхах умный человек. Построил для
русских моряков целый квартал, это у нас называется — 11-й округ Москвы.
Там такая школа замечательная, что украинские офицеры своих детей в нее за
взятки устраивают...
Но что ж дальше-то будет?
Романтика
В Севастополе я познакомился с потомственным моряком Толей. Могучий,
крепкий, с частично золотыми зубами, к своему полтиннику он успел послужить
не только на Черноморском флоте, но и на Камчатке, и кораблем покомандовать.
Разведенным капитаном первого ранга ушел на пенсию, ни кола ни двора, живет
у мамы-старушки. Где-то на гражданке служит за смешные деньги... Он катал
меня на чужой, взятой взаймы "шестерке".
— Толя! — попросил я его. - Расскажи-ка мне про морскую романтику!
Это ж такая вещь, она при любом режиме и в любой стране незыблема, так?
— А, романтику я знаю, я сам на нее когда-то купился! Отец мой был
военный моряк. Помню, в 55-м, что ли, году затонул в бухте крейсер
"Новороссийск". Отчего он взорвался, точно неизвестно. Я тогда школу
прогулял, мы с ребятами рыбу собирали в бухте - сколько ее там взрывом
поглушило. Принес домой, а отец меня этой рыбой по физиономии, единственный
раз руку поднял: "Там столько людей погибло, а ты на могиле рыбалку
устроил!"
Пошел, как говорится, по стопам...
У нас, у курсантов, была любимая песня:
"До свиданья мальчики с черными погонами".
— А что там еще было в той песне?
— Не помню... А после была такая романтика, что 25 лет я плавал на
железе (на кораблях — прим. авт.). Из зверей кроме крыс на железе могут
жить только дикие коты с помоек. И то не все выживают. А домашние сразу
дохнут. У них из ушей начинает течь сера с кровью. То же и с собаками -
разве только некоторым дворнягам удается выжить. Это ж железо! И
электричество кругом. Лампу дневного света если прислонить к вантам, так она
начинает светиться! Потом еще вода. Она на военных кораблях только
опресненная, ей не напиваешься, она колом стоит в горле. От нее волосы
выпадают, зубы. Жир еще дают какой-то подозрительный. Картошку в море дают
консервированную - никогда не пробовал? Очень на мыло похожа. (Как-то раз ее
подали в ресторане Дома офицеров, так гражданских тошнило.) Ну и сразу,
конечно, язва. Правда, не у всех: если пить чистый спирт, не будет язвы.
Мне, помню, в неделю выдавали 55 литров ректификата (мы его называли -
"морское шило"). Я его менял на медицинский по курсу 1,5:1. Так ректификат
еще ничего, а низшие чины вообще гидролизный пьют. Только его чистить надо.
Берешь свежую "Правду", сворачиваешь в трубочку, и... в банку со спиртом.
Так газета вся синеет, а спирт, считается, как бы очищается и повышает свои
вкусовые качества.
— Да... — вздыхает Толя, скучая по тем временам; сейчас-то он не
пьет. Он уже устал пить, столько выпито. — Судьба вся была положена на
погоны. Но это оказалось не лучшим местом для судьбы. Мы уважали сами себя
за эту судьбу, которая тогда еще не была смешной. Отец, братья - все ж море.
Тогда нам, 18-летним, казалось, что выбор был правильным...
Впрочем, откровенно говоря, все-таки были дальние походы, и даже заходы
в какой-нибудь Канн. Очевидцы хвастались:
— Знаем мы эту набережную, как ее, Круазетт! И даже в зал заходили,
где церемония - правда, не на нее, а пустое помещение посмотреть. Так оно
даже и бедноватое: так, дешевым синим плюшем все оббито.
Как сходить на берег, денег давали. Хватало на чашку кофе и пачку
сигарет. Как попугаи, мы там сидели во всей своей позолоте парадной формы и
растягивали эту чашечку кофе. А вернешься на корабль, у матросов глаза
горят: расскажи про приключения, восторги и вечный праздник!
В виде исключения на правах страшной редкости такие визиты бывают и в
наше время. Попавшие в них счастливцы хвалили яхту Березовского, которая
очень достойно смотрелась даже в районе Лазурного берега. Рассказывают, что
это — изящный монолит с тонированными стеклами. Длина его под 100 метров,
две палубы. Так что, как видите, русские еще сохраняют позиции на
Средиземноморье, до сих пор пользуются там уважением.
Збройнi сили Украiни
Кроме российского флота, в Севастополе есть теперь и Военно-морские
силы Украины. Они состоят из нескольких кораблей, их флагман - сторожевик
"Гетьман Сагайдачный".
На первый взгляд флоты уживаются мирно. Поначалу, надо сказать, патрули
зверствовали и забирали чужих за непоглаженные шнурки. Потом было принято
мудрое решение: каждый пусть забирает своих. Ну зверства и прекратились.
Теперь офицеры разных государств даже отдают друг другу честь на улицах, а
бывшие сослуживцы, оказавшиеся под разными флагами, уверяют посторонних, что
сохранили самые добрые отношения несмотря ни на что. Однако! Однако из
доверительных бесед можно вынести впечатление, что одна сторона вроде
состоит из оккупантов, а другая как бы продалась за сало. Кроме того! По
городу ходят две книжки про раздел флота. Одна - русская - носит
многозначительное название "Севастополь в третьей обороне". Кроме
документов, в ней опубликован текст песни, которую рекомендуется исполнять
на музыку "Варяга". С такими выразительными строками:
"На Западе все просчитали вперед,
Пора бы и нам догадаться,
Зачем самостийной Украине флот,
И с кем она хочет сражаться."
Украинская книжка называется тоже достаточно бодро: "Анатомия
необъявленной войны". Аннотация гласит, что в книге показана
"великодержавная, шовинистическая политика определенных сил России." Одна
главка, к примеру, называется так: "В планах - зачистка нашей территории".
Я встретился с последним офицером, который поменял флаг. Это капитан
первого ранга Александр Горшков. Он рассказывает, что перешел на сторону
Украины из патриотизма, а также из-за ссоры с начальством, которое его не
ценило. При этом, что примечательно, почти в два раза потерял в зарплате
(русские оклады всегда больше). Что же касается увлекательной версии
перехода, предложенной злыми языками, то мы ее тут давать разумеется не
будем.
Та вот, Горшков раньше был начальником Дома Офицеров (на реконструкцию
которого, говорят, давал 3 миллиона долларов сам Лужков). А стал худруком
ансамбля песни и танца ВМС Украины. Ну немножко пришлось поменять репертуар.
Вместо "Севастополь, Севастополь, гордость русских моряков" он теперь
разучивает с самодеятельными талантами "Червону руту" и "Черемшину" в рамках
нового шоу "Украинские старые песни о главном".
— Ну вы видите великое будущее за украинским флотом?
— Однозначно вижу! — отвечал Горшков. Как, впрочем, и все мной
спрошенные украинские моряки. В отличие от русских, менее оптимистичных в
отношении своего флота...
Один из самых видных - и слышных - патриотов Украины в Севастополе --
капитан первого ранга Мирослав Мамчак. Он - председатель союза офицеров
Украины, а кроме того, начальник телерадиоцентра "Бриз" ВМС Украины.
Мамчак объясняет мне:
— Вот русскому флоту 300 лет, в Севастополе даже улицу в честь этой
даты назвали. Хотя городу всего 200 лет, и 300-летие, заметим, его не
касается! А украинскому флоту - 507 лет! И он начался именно у крымских
берегов в районе Очакова. Флот тогда состоял из чаек.
— Чаек?
— Чайка - это небольшое парусно-гребное судно с экипажем до 70
человек, включая абордажную группу, то есть фактически морскую пехоту.
Первыми украинскими военными моряками были запорожские казаки. В 1492 году
они одержали первую победу - захватили турецкую галеру, освободили
рабов-гребцов, а корабль потопили. Это документально подтверждено: есть
письмо крымского хана королю польскому об этом событии.
— А вот газета украинская газета "Дзвiн Севастополя" предлагает
назвать в городе улицы в честь Петлюры и Бендеры. Прокомментируйте это!
— Петлюра и Бандера занимают достойное место в истории Украины. А
переименование улиц - не мой вопрос.
Пока - пока! — украинского на улицах города мало. Встречаются офицеры
с шевронами ВМС. Первые шевроны несли на себе изображение ягод калины в
качестве национального растения. На теперешних, усовершенствованных — синий
крест; только не косой андреевский, а прямой и потолще.
Вот нечаянно подсмотренная мной сценка. Украинские офицеры стоят возле
штаба и мирно болтают на русском. Потом один спохватывается:
— А дэ план?
— Якый план? — притворно удивляется второй.
В городе попадаются украинские вывески: допустим, "Взуття" (обувь -
прим. перев.) На Большой Морской, улице с набоковским названием, есть
ресторан "Крещатик". Там борщ, сало, пампушки, все без обмана, только меню
вдруг оказывается на русском:
— Чтоб клиентам понятней было! Они по-украински не очень-то...
Вот книжный развал, книжки все сплошь русские: татарской или украинской
— не одной не видно! Но продавщица нашла:
— Вот есть "Украiнський правопис".
— Берут?
— Берут.
— Ага! А как его выучат, вы им еще подкинете?
— А то!
Впрочем, русские офицеры констатировали: их дети очень старательно учат
украинский язык - "боятся, что иначе у них не будет будущего".
Открытый город
Любители крымского отдыха помнят, как добывали себе пропуск в секретный
военный закрытый город-герой. А теперь... Немцы спокойно приезжают
перезахоронять своих солдат, натовские корабли ходят с визитами к украинским
друзьям, свободно действуют отделения 23 партий разных государств (да хоть
России и Украины), африканцы учатся в вузах. Умар и Мутаз, студенты из
соответственно Чада и Судана, отвечают репортеру местной газеты на вопрос,
смогли ли они приспособиться к севастопольской жизни:
— С водой привыкли. Хорошо, что свет перестали отключать.
То есть вы понимаете, что с водой тут несколько хуже, чем в Африке
(которую мы — или они? — хоть по электричеству наконец догнали). Еще про
воду, раз зашла речь. Теперь никто не засекречивает страшных сведений о том,
что вся корабельная и прочти вся (90 процентов) городская канализация
сливается в море напрямую. Так что, принимая морские ванны, можно не только
оскорбить свое эстетическое чувство, но и запросто подхватить гепатит А
(научно доказано, даже эпидемии бывают).
Открытость бывшей военной базы всему миру доходит до того, что газеты
печатают выдержки из интернетной переписки любителей с американцами. Там
проникновенные строчки про то, что и Севастополь, и Нью-Йорк будут первыми
разбомблены в случае чего.
Или взять Турцию. Когда-то редкие энтузиасты уплывали туда на надувных
матрасах. Отчаливали обыкновенно с мыса Сарыч - самой южной точки Крыма,
рукой подать от Севастополя. Там в июне-июле выходит на поверхность
подводное течение, и путешественник на надувном матрасе за 2-3 суток мог
проделать эти 157 миль до турецкого берега, — а мог и не проделать.
Сегодня и незачем так мучиться. Из Севастополя в Турцию всех желающих
без визы и без характеристики от райкома партии везут круизные суда - 150
долларов стоит неделя!
Да и плыть-то необязательно. Можно и в Севастополе съесть и выпить все
то же, что и в Турции (включая пиво "Эфес" и текилу в ассортименте), и
познакомиться с такими же русскими проститутками, что и там. Последние тут
совершенно по-домашнему здороваются со всеми входящими в ресторан мужчинами
активного возраста.
А вот невероятной секретности объект - противоатомное бомбоубежище под
Центральным холмом, настолько глубокое, что сотовые там не действуют. Теперь
за могучей железной дверью толщиной 22 сантиметра — "Бункер", клуб так
называемой альтернативной молодежи. Там ведет вечера диск-жокей диск-жокей и
гитарист Вовчик по кличке Бегемот. Поскольку он сутки через двое матросит на
буксире, то можно сказать, что семейную традицию он продолжил: отец его,
Володя Мельников - капитан первого ранга, известный севастопольский поэт,
лирик и маринист. Когда отец приходит в бункер выпить красного, сын ему
ставит самую консервативную музыку, какую только может найти во всем клубе -
"Бони М".
Я фотографирую Бегемота на память в папашином кителе.
— А что ж ты в училище не пошел? — спрашиваю.
— Был бы СССР, непременно б пошел. А так, сейчас — зачем, кому это
нужно? Америка нам велела заткнуться, мы молчим.. Она бомбит кого хочет. Ну
и зачем служить? Тогда уж лучше thrash core.
— А кто ж тогда в военные училища идет?
— Ну, кто хочет закосить от армии, получить образование на шару,
пожить в Питере (детей русских моряков берут туда учиться)... А я — самый
крутой парень в этом городе!
— Привет, а как же командующий флотом?
— Я же говорю — парень, а не дедушка!
— Слушай, а что вообще за вид у тебя? Косичка, понимаешь, серьга. Ну
ты хоть бы якорь наколол, что ли, — корю я Бегемота. При том что родной его
отец сидит молча, и с влюбленной улыбкой смотрит на взрослого сына.
— Не, я серьезные вещи буду колоть, рокерские узоры. Бицепсы
подкачаю, и наколю.
А тут как раз приходит его роскошная подружка Наташа, льнет. В
продолжение военно-морской тематики я по контрасту думаю о том, как бы
Бегемот без этой Наташи одиноко и печально спускал пар в казарме... Все-таки
у пацифизма есть свои сильные плюсы.
— Из военной базы город превращается в рок-н-ролльную тусовку, --
утверждает Бегемот на прощание.
И это не самая страшная вещь в мире, которая может приключиться с
военной базой. Дай этого Бог всякой!
5 БЕЖЕНЦЫ Русские друг другу без надобности
Русские беженцы — термин противоестественный. И даже, в общем, вполне
оскорбительный. Убегать ведь могут только сироты малых слабых народностей,
неспособные за себя постоять - так или нет?
И тем не менее русские торопливо оставляют бывшие республики. Их
выгоняют, не давая им продать жилье или хоть собрать пожитки в контейнер.
Нам уменьшение России, ослабление страны, бестолковость власти - слова из
телевизора, от которых можно отмахнуться и жить себе. У них другое, для них
это - позор, бездомность, нищета и тоска.
Солженицын смотрит на брошенных страной беженцев и пугает нас, что так
и вся Россия вслед за ними пропадет. Или таки ей все нипочем? Почему у нас
волосы не встают дыбом от того, что страна потеряла еще 20 миллионов
человек? Неужели нам это все равно?
Как бы то ни было, беженцы - это злая карикатура на русских, это модель
страны, выполненная в жанре черного юмора, это кривое страшное зеркало, в
которое лучше б и не смотреть. Ну вот представьте себе: в беженском поселке,
в бывшей сапожной мастерской (!), приютился убежавший из Казахстана
физик-ядерщик, который преподает в сельской школе и кормится с огорода. А
его товарищи, вместе с которыми он спасался, сидят и ненавидят своего
вчерашнего кумира, человека, который увез их с чужбины на родину...
Это все происходит в селе Ломовом, Чаплыгинский район, что в Липецкой
области. Оттуда - репортаж нашего спецкора Игоря СВИНАРЕНКО.
ВЫНОС Всего в России около 5 миллионов вынужденных переселенцев,
которые офи...
