Сергей Обломов. Медный кувшин старика Хоттабыча
страница №7
...рыльями по щекам.— Змий, — кричал голубь. — Изыди, змий зеленый!
— Ты чего, с бодуна, что ли? — отмахивался Гена от голубя. — Или
тебя белка крутит? Отвали!
Голубь перестал его бить и начал кружить над головой, пытаясь,
очевидно, какнуть.
— Ты на белку не кивай! — вопил голубь, хлопая крыльями. — Ты мое
яйцо украл?!
— Какое еще яйцо?
— Живое! Мое единственное, мое первое яйцо! Сожрал уже, змей?!
— Ничего я не крал, — возмутился Гена. — И никакой я не змей.
— А кто же ты?
— Да чего вы все докопались с дурацкими вопросами?! Не брал я твоего
яйца, понял? Не брал. Отстань.
— А где же оно тогда, а?
— А я почем знаю! В лесу где-нибудь, наверное. Чего ты вообще здесь
делаешь? Голубям выше облаков летать не положено. Как ты сюда попал?
— И правда. — Голубь на мгновение замер в воздухе, перестав хлопать
крыльями, и заложил вираж, быстро крутя вправо-влево маленькой головой. --
Чего это вдруг я?
И исчез.
Гена некоторое время послонялся по пустынному небу в одиночестве, а
потом вдруг неожиданно напоролся на странную картину. На небе стояла большая
двуспальная кровать, упираясь короткими толстыми ножками в пенящиеся облака.
На серо-голубом белье постели этой кровати лежал на животе писатель — в
одежде, но босиком — и что-то печатал в стоявший перед ним здесь же, в
постели, серый ноутбук.
"Бред какой-то, — подумал Гена отчетливо и ясно — почему-то впервые
за все это время. — Я сплю, наверное, и, значит, сейчас проснусь".
— Ни фига ты не спишь, — неожиданно сказал писатель, поворачиваясь к
нему. — И потому — не проснешься. У меня соглашение с издателем — никаких
снов. Ну не любит он, когда в тексте сны. Вернее, когда во сне — события.
Понятно?
— Понятно. А я-то тут при чем? — удивился Гена.
— А ты здесь вообще ни при чем, — успокоил писатель, — ты просто
глючишь, вот и все. Обожрался грибов, вот тебе и мерещится всякая ерунда
прикольная. Скажи еще спасибо, что я тебе сам в себе явился, а не в виде
какого-нибудь Змея Горыныча.
— Спасибо, — сказал Гена.
— Пожалуйста, — ответил писатель. — Ну, еще чего-нибудь скажи.
— Чего сказать-то?
— Достаточно. Пока.
— Чего — пока?
— "Пока" значит "до свидания". До свидания?
— До свидания, — подтвердил Гена. Не желая, однако, потакать
писательскому хамству, он спросил: — А ты, вообще-то, чего здесь делаешь?
— В облаках витаю, разве не видишь?
— Вижу. А зачем?
— В облаках витают не зачем, а почему.
— Ну и почему?
— Потому что книжку пишу, разве непонятно?
— Понятно. И про что ты пишешь?
— Я уже говорил. Про Зазеркалье.
— Как это?
— Простой пример. Человек покупает квартиру в Париже. Обыкновенный
бывший советский человек покупает небольшую многокомнатную квартиру в
Париже. А поскольку дела его требуют постоянного напряженного присутствия в
Москве, где он, собственно, и живет, и заниматься этой квартирой ему некогда
и неинтересно, его жена ведет весь ремонт, дизайн, покупку мебели и всякую
прочую хлопотную деятельность. При этом она лично делает эскизы интерьеров,
что, безусловно, характеризует ее как весьма творческую натуру. И вот дело
доходит до зимнего сада. Она рисует пальмы в кадках, растения там всякие и
цветы; а еще рисует рояль, потому что конфигурация помещения очень удобна
под рояль — там как раз такой полукруглый выступ, что рояль, не занимая
много полезного места, вписывается вдоль стены своим элегантным вырезом
просто идеально. Рисует она, значит, рояль и отдает эскиз дизайнеру. Тот
смотрит на пальмы, смотрит на рояль и говорит, что, дескать, пардон, мадам,
пальмы будут на следующей неделе, а с роялем — обломайтесь. Она, типа: что
за фигня? А он поясняет, что обычно у роялей эта выемка, которая по ее
замыслу вдоль стены, находится не с левой стороны, как у нее нарисовано, а с
правой. Она, естественно, отвечает, что "как обычно" ее мало интересует и
что ей нужен рояль с выемкой, как нарисовано, а детали ее не волнуют.
Закажите, дескать, если в продаже нет. Дизайнер попался упертый — понятное
дело, он же француз. Наш бы даже переспрашивать не стал, а этот — за
правду: мол, если мадам так желает, то он, конечно, закажет, что, конечно,
будет стоить дороже, но все дело в том, что... А она как услышала про
"дороже", чуть не ногой топнула — давай ей левосторонний рояль, и все тут.
И больше она ничего слышать не желает. Сделали ей такой рояль. Прикинь,
прикол.
— В чем прикол-то?
— Так на нем же играть нельзя!
— Почему?
— Да потому что у роялей эта выемка — она не просто так. Она потому,
что струны разной длины. И в таком зеркальном рояле клавиатура — тоже
зеркальная.
— Ей-то что. Он все равно для мебели.
— Думаешь, для мебели? Я так полагал, что они людей собирались
приглашать правильных на тусовки, музыкантов всяких. А тут — леворукий
рояль. И приглашать им придется только левшей. И то только самых упертых --
тех, которые на таких роялях учились. Зазеркалье. И леворукость. Все, что
нас окружает там, внизу, на родине, — это такая неправильная проекция того,
что здесь. Как леворукий рояль. Простой пример?
— Простой. Это из твоей книжки?
— Это из нашей жизни. Я его использовал, чтобы опустить тебя на землю.
А в книжке он теперь тоже есть, потому что по теме. Я как раз не знал, куда
вставить. А тут ты, со своими грибами.
— Так ты сейчас про это пишешь?
— Нет, сейчас я собираюсь процитировать одну цитату. Перевод с
английского Сергея Кладо, который цитирует Пола Остера, который цитирует
Чарлза Доджсона. Это разговор главного действующего лица с главным героем.
Послушай:
'Humpty Dumpty: the purest embodiment of the human condition. Listen
carefully, sir. What is an egg? It is that which has not yet been bom. A
paradox, is it not? For how can Humpty Dumpty be alive if he has not been
bom? And yet, he is alive — make no mistake. We know that because he can
speak. More than that, he is a philosopher of language.
"When /use a word, Humpty Dumpty said, in rather a scornful tone, it
means just what I choose it to mean — neither more or less.
The question is, said Alice, whether you can make words mean so many
different things.
The question is, said Humpty Dumpty, which is to be master — that's
all'".
'Lewis Carrol!'.
' Through the Looking Glass, chapter six'.
'Interesting'.
'It's more than interesting, sir. It's crucial. Listen carefully, and
perhaps you will leam something. In his little speech to Alice, Humpty
Dumpty sketches the future of human hopes and gives the clue to our
salvation: to become masters of the words we speak, to make language answer
our needs, Humpty Dumpty was a prophet, a man who spoke truths the word was
not ready for'.
'A man?'
'Excuse me. A slip of a tongue. I mean the egg. But the slip is
instructive and helps to prove my point. For all men are eggs, in a manner
of speaking. We exist, but we have not yet achieved the form that is our
destiny. We are pure potential, an example of the not-yet-arrived. For man
is fallen creature — we know that from Genesis. Humpty Dumpty is also
fallen creature. He falls from his wall, and no one can put him back again
— neither the king, nor his horses, nor his men. But that is what we must
all strive to do. It is our duty as human beings: to put the egg back
together again. For each of us, sir, is Humpty Dumpty. And to help him is to
help ourselves'.
'A convicting argument'.
'It's impossible to find a flaw in it'.
'No cracks in the egg'.
'Exactly'.
— Шалтай-Болтай — это чистейшее воплощение человеческого состояния.
Слушайте внимательно, сэр. Что есть яйцо? Это есть что-то, что еще не
родилось. Парадокс, разве нет? Ибо как Шалтай-Болтай может быть жив, если он
еще не родился ? Л в том, что он живой, не может быть и тени сомнений. Мы
это знаем потому, что он говорит. И даже более того — он философ языка.
"Когда я употребляю слово, — сказал Шалтай-Болтай довольно
презрительно,
-- оно означает только то, что мне от него требуется, — не больше и не
меньше".
"Вопрос в том, — сказала Алиса, — возможно ли заставить слово
обозначать столько разных вещей".
"Вопрос в том, — сказал Шалтай-Болтай, — кто хозяин, вот и все".
-- Льюис Кэрролл.
-- "Алиса в Зазеркалье", глава шестая.
-- Интересно.
-- Более чем интересно, сэр. Это существенно. Слушайте внимательно,
возможно, вы кое-что узнаете. В своей небольшой речи к Алисе Шалтай-Болтай
делает набросок будущих человеческих надежд и дает ключи к нашему спасению:
стать хозяином слов, чтобы язык отвечал нашим чаяньям. Шалтай-Болтай был
пророком, то есть человеком, изрекавшим истину, которую человечество было не
готово принять.
-- Человеком?
-- Простите. Случайно с языка сорвалось. Я имел в виду — яйцом.
Впрочем, это значимая оговорка, она помогает доказать мою точку зрения. Ибо
все люди есть в определенном смысле яйца — в том, как они используют речь.
Мы существуем, но мы еще не достигли предназначенной нам формы. Мы — чистые
зародыши самих себя, пример не-прибытия. Ибо человек есть падшее существо по
Книге Бытия. Шалтай-Болтай — такое же падшее существо. Он пал со стены, и
никто не в силах помочь ему собраться — ни король, ни вся его конница, ни
вся его рать. Но это именно то, что нам всем предстоит сделать. Наш долг,
как человеков, — собрать яйцо воедино. Ибо каждый из нас, сэр, --
Шалтай-Болтай. И помочь ему — значит помочь себе.
-- Убедительный довод.
-- Никакого подвоха.
-- Простой, как скорлупа.
-- Вот именно.
И писатель замолчал.
Гена даже не пытался понять, к чему это все. Глюк есть глюк, чего его
анализировать. Он подумал только, что все, что говорил писатель, даже наяву,
было похоже на глюк, как и сам писатель; припоминая его тексты, в которых
идеи сумбурно накладывались на события, а события — на эмоциональные оценки
и нереальные образы, существуя отдельно и параллельно и при этом
пересекаясь, чего нельзя параллельным в пространстве трех измерений, Гена
сложил эту мысль (о глючности писателя) в некую формулу,, которая вполне
могла составить в будущем основу убеждения, но решил пока с убеждениями не
торопиться.
"Может, это просто я его придумал?" — подумал он.
Он посмотрел на писателя повнимательнее и спросил:
— А что ты сейчас пишешь?
— Знаешь, — сказал писатель, также пристально вглядываясь в Гену, --
мне наш разговор напоминает диалог Белого Рыцаря со стариком, сидящим на
стене. Хотя в оригинале — на воротах стены. Только мы ролями поменялись.
Это значит, что тебе до королевы остался последний ручеек. Отвечаю. Я пишу
Декрет о Земле.
— Чего?!
— Декрет о Земле. И, сидя на хлебе, воде и во зле, он пишет на небе
Декрет о Земле. Потом будет еще Декрет о Небе. Это две составные части
Декрета о Мире, точнее, Декрета о Мире между небом и землей. Где мы,
собственно говоря, и находимся. Мы — в смысле империя. Поднебесная, но не
приземленная. Этакое срединное государство, как и другое Чжуинь Го. В свое
время Декрет о Земле был написан неправильно, хоть и через ять, а Декрет о
Небе был написан кровью и публиковался не словами, а жертвоприношениями.
Декрет о Мире существует всегда, только до сих пор он нам не указ. Пленка
зеркала разделила бытие на два пути, из которых один происходит по ту
сторону зеркала, а второй проходит по ту сторону Зазеркалья, сквозь тусклое
стекло, как бы гадательно. Ясно?
— Нет. — Гена покачал головой. — Темно. Извини, я немного не в
себе...
— Мы все не в себе, — сказал писатель. — Непонятно только за что.
Почему при рождении мы выбрали участь участия в этих мучительных процессах
общемирового значения? Почему мне, например, не досталась в родины страна,
где даже революции — бархатные? Люди выходят на площадь под искренним
лозунгом: "Любовь и правда победят ложь и ненависть" — и все! И никаких
тебе "Власть Советам!", никаких тебе танков и матросов-железняков! И
президентом становится писатель! Я хочу, чтобы моим президентом был
писатель! Я хочу, чтобы государство было ради общества, а не наоборот! За
что мне великий и могучий русский язык, застрявший похмельным комом в горле
голодных ртов? Вали отсюда. Гена!
— Куда? — Гена огляделся по сторонам и понял, что от длительного
глючного пребывания в облаках у него начинает кружиться голова. — Я чего-то
плохо соображаю. Дай сигарету, — попросил он писателя.
— У меня последняя.
— Оставишь?
— Оставлю, если успеешь.
И писатель защелкал по ноутбуку.
Гена молчал, не зная, что ему делать дальше.
— Чего дальше-то делать? — спросил наконец он писателя.
— Ничего делать не надо. Оно — ничего — уже сделано до нас. Осталось
только сделать что-то. Бери шинель, иди домой.
— Как?
— Пешком над облаками. Шутка. Ты в курсе последних известий?
— Нет, а что такое?
— Война в Югославии закончилась.
— Когда?!
— Сегодня. А ты не знал?
— Да нет, я вообще как-то оторвался от земли. Как закончилась?
— Вничью — один-ноль.
От слов "один-ноль" Гена вздрогнул и потому не обратил никакого
внимания на "ничью".
— Я не в этом смысле, — пояснил он, — я имел ввиду — каким образом?
— Образом врага...
— Хорош уже, — устало сказал Гена, — я тебя серьезно спрашиваю.
— А я серьезно отвечаю. Тебя интересует механизм прекращения войны?
— Ну.
— НАТО истратило все свои просроченные бомбы, а сербы ...
................................................................................................................................................
Цензурное вмешательство издателя (имеющее ярко выраженный политический
характер) не дает автору возможности достойно завершить эту главу цитатами
из телевизионной программы "Вести" от 4 июля 1999 года и из произведения В.
Пелевина "Чапаев и Пустота", а также краткой эмоциональной характеристикой
окончания Балканской войны 1999 года. При этом потеряно 14 (четырнадцать)
специально примененных художественных приемов, 3 (три) из которых были
впервые применены в этой книге, 2 (две) глубокие философские мысли и
несколько неглубоких.
................................................................................................................................................
... Ну и вот, — сказал писатель. — Срубился. А как же сигарета?
И он докурил ее сам.
Краткое содержание шестнадцатой главы
От коктейля живой и мертвой воды, принятого из рук Хоттабыча, Джинн
оказывается в состоянии пробуждения, где быстренько пребывает тысячу и один
час. С формальной точки зрения он создает программное тело для Хоттабыча,
однако процесс этот столь труднообъясним, что автору пришлось излагать его
так, как он его видел. Джинн снова становится Геной, находя себя в процессе
любви с возлюбленной, имя которой — Дайва — ему теперь известно, и
расширяет границы пустыни, возвращаясь в свою историю через обрывки сознания
писателя Сережи, перечитывающего Льюиса Кэрролла и Пола Остера за вечерними
новостями под "The End" и "The Soft Parade" Джима Моррисона.
Очевидно, что здесь должны сходиться воедино все начатые сюжетные линии
и, образно выражаясь, стрелять все повешенные ранее ружья, но ничего такого
не происходит, окончательно утверждая читателя в мысли, что книга,
начинающаяся из ничего, закончится ничем, облом в ней является
основополагающим принципом, а главная задача автора — выжать из головы
читателя мыслительный сок, чтобы пить его по утрам, поправляя свое
разноумие. Впрочем, все последующие события описаны с нескрываемым
реализмом, и ничего такого больше не повторится: чудеса закончились, и автор
далее чудить не намерен.
Глава семнадцатая,
в которой герой снова оказывается по ту сторону, на этот раз — реально
Зуммер дверного звонка возник где-то далеко-далеко, в каком-то
затаенном уголке уставшего сознания. В голове по-прежнему было темно,
хотелось покоя, но звонок настойчиво разгонял тишину, становясь все громче и
громче.
"Если я не открываю, значит, меня нет дома, — подумал Гена. Значит, и
никого нет".
Звонок, однако, все не унимался, и Гена понял, что, пока он не встанет,
его не оставят в покое. Он поднял голову и открыл глаза — было светло, в
углу комнаты на столе мерцал экран монитора с изображением кувшина и серым
прямоугольничком поверх картинки:
Соединение с Интернет было прервано. Восстановить?
Он спал не раздевшись и, видимо, забыл выключить компьютер. Звонок
вибрировал у него в голове вместе с доносившимися из-за стены сигналами
точного времени — у соседей работала советская радиоточка. "Как это время
может быть точным, если оно... все время меняется", — шевельнулась в
полусонном мозгу вялая мысль. Пульсирующее чередование тусклых радиописков с
требовательным и наглым звуком звонка звонко гудело где-то между ушами и
давило изнутри на перепонки — и когда он с трудом вставал, и пока он долго
шел, держась рукой за стену, и все то время, которое он истратил на возню с
замком. И только когда он наконец открыл дверь, гудки смолкли и звонок
прекратился.
За дверью никого не было.
"Московское время — пяшадцать часов", — бодро сказала радиоточка.
Гена даже сплюнул от досады, выглянул на лестничную клетку, убедился,
что и там тоже никого нет, потоптался на пороге и захлопнул дверь.
— Простите за вторжение, я сейчас вам все объясню. — Голос шел из
комнаты. Гена, чертыхаясь, что чудес с него уже достаточно, пошел на голос и
увидел, что принадлежит он средних лет элегантному господину, похожему на
Ястржембского. Господин был в откровенно дорогом сером костюме и в руках
имел кожаный атташе-кейс.
— Меня зовут Костя. — Господин протянул Гене руку. — Я заместитель
главы представительства компании "Майкрософт" в России. Я к вам по делу.
Гена протянутую руку пожал с опаской. С "Майкрософтом" у Гены никаких
дел быть не могло, если, конечно, не считать возможной связи с этой дурацкой
историей с джинном. Дурацкая же эта история должна была бы уже вроде как
закончиться, если вообще ему не приснилась. Однако наличие в его квартире
элегантного господина говорило о том, что история эта либо продолжается,
либо Гена все еще спит.
— Насчет джинна? — хрипло спросил Гена.
— Какого джина? — удивился господин Костя. — Знаете, давайте сначала
обсудим дела, а выпить сможем потом, в самолете, у нас очень мало времени.
— В каком еще самолете? Чего выпить?
— Джин. Если я вас правильно понял. Уделите мне две минуты, я сейчас
все объясню.
И он все объяснил. С ним, с Геной Рыжовым, немедленно хочет встретиться
глава "Майкрософта" Билл Гейтс. Для чего — никто не знает, но ему, Косте,
было велено немедленно ехать за Геной и уговорить его срочно лететь в
Калифорнию, решить все сопутствующие проблемы и сопроводить Гену к Биллу.
Он, Костя, понимает, что Гена человек занятой и не может просто так
выбросить несколько дней из своего напряженного графика, и потому готов
компенсировать все неудобства. Ну, в общем, вроде командировочных...
— ...скажем, десять тысяч в день вас устроят? И все расходы за наш
счет — перелет, еда, гостиница. Нужно будет три-четыре дня, только,
пожалуйста, ехать надо прямо сейчас. Самолет уже ждет.
— Десять тысяч? — У Гены пересохло во рту, и поэтому фразу про то,
что его еще ждет какой-то самолет, он пропустил мимо ушей. — В день?!
Десять тысяч — это сколько в долларах?
— Десять тысяч в долларах, — спокойно объяснил Костя, — это десять
тысяч долларов.
Несколько секунд Гена пристально и мутно смотрел на собеседника,
элегантный вид которого настолько не вязался с убогой обстановкой Гениной
квартиры, что Гена интуитивно осознал: холеный господин с высокомерным лицом
номенклатурного "нового русского" над ним просто издевается.
— А чего не двадцать? — лениво спросил Гена, снова чувствуя молоточки
боли в голове.
— Я полномочен торговаться с вами до пятнадцати, но, учитывая
ситуацию, проблем, видимо, не возникнет. Давайте условно остановимся на
двадцати, я этот вопрос решу. А аванс вы получите исходя из пятнадцати.
Скажем, за два дня. Могу я ваше молчание рассматривать как согласие?
Гена что-то неопределенно хмыкнул. Видимо, мычание тоже расценивалось
как согласие, и Костя, осторожно присев на краешек кресла, открыл кейс.
— Так, значит, за два... — он достал калькулятор, — пятнадцать плюс
пятнадцать — это тридцать, минус 39 процентов удержанных налогов на
заработную плату с предприятия, в пенсионный и прочее, это умножить на 0,39
— двенадцать шестьсот, минус подоходный — так, по рублям это потолок,
верхняя шкала, значит, 35 процентов, потом они досчитают по годовому итогу,
чтобы не взять лишнего, — это восемь сто девяносто... Я ничего не забыл? --
Костя поднял голову и вопросительно посмотрел на Гену. Гена, который из
всего Костиного бормотания понял, что его либо уже обманули, либо сейчас
обманут и что неожиданно свалившиеся на него деньги, в реальность которых он
все равно не верил, хотя мысленно даже почти все потратил, тают со страшной
скоростью и вот-вот исчезнут совсем, ответил с усмешкой, полагавшейся при
розыгрыше тому, кого разыгрывают и кто уже понимает, что его разыгрывают,
несмотря на все правдоподобные детали:
— Слышь, хорош, а?
— Чего — хорош? — не понял господин Костя.
— Ну эти, тридцать девять, тридцать пять, пенсионный фонд. Какой еще
пенсионный фонд?!.. Вы что, издеваетесь, что ли?
Костя хмыкнул:
— Это не я издеваюсь, а Российская Федерация, по всем вопросам — к
президенту и Думе. Ладно, не хочешь, как хочешь. Никто не поможет России,
кроме нас самих. Не желаешь помогать — твое дело. Обналичка за мой счет.
Ничего ведь, если наличными? — Костя достал из кейса три пачки
стододолларовых банкнот. — На, и распишись вот здесь, где галочка.
Гена взял из рук Кости увесистый "Ваттерман" и только собирался
пошутить, не красные ли в нем, дескать, чернила, как вдруг ему в голову
пришла мысль, от которой даже стало плохо.
— Это невозможно. — Гена грустно покачал головой. — У меня нет
загранпаспорта. И потом — виза... Нет, наверно, не получится.
— Загранпаспорт сделаем! — сказал Костя. — Фотография есть?
— Фотография-то есть... А анкеты, трудовая книжка, справка из
военкомата — я ведь от армии кошу, и даже если бы все это было, нужно
минимум полтора месяца в ОВИ...
— Давай фотографию, — перебил его Костя. — И общегражданский
паспорт. Других препятствий нет?
— Да вроде нет...
Костя вытащил из кармана пиджака крошечный сотовый телефон, покликал
клавишами и приложил его к уху.
— Володя, это Смирнов, я тебе сейчас пришлю все данные, фотография у
нас с собой, паспорт подвезешь к самолету, там и фотку наклеим, только
печать не забудь. Чего? Нет, можно обыкновенный, красный.
Он положил телефон на кресло, присел на корточках возле своего кейса,
открыл его, достал оттуда Палм-Топ, присоединил к нему портативный сканер,
потом подключил его к телефону и протянул руку к Гене:
— Паспорт.
Гена передал ему паспорт. Костя просканировал три первых и
четырнадцатую (с пропиской) страницы, поколдовал над клавиатурой Палм-Топа,
потом снова взял телефонную трубку:
— Володь, ну что, все прошло? Хорошо, в аэропорту мы будем минут через
двадцать. — Он нажал отбой на телефоне. — Поехали?
— Мне бы душ хотя бы принять, — робко сказал Гена.
— Это в самолете можно сделать, у нас правда времени совсем нет, мы
должны в одиннадцать утра быть уже там, остальное решим по дороге.
— Ну родителям позвонить, собраться, сувениры...
— Не надо собираться, по пути составишь, что там тебе нужно. Позвонить
можно из машины. Присядем на дорожку?
Гена покорно опустился в кресло. Все происходившее казалось таким
сказочным, что проще было относиться к этому как к продолжению сна: если бы
не его состояние, он бы легко подсчитал, что, учитывая разницу во времени,
до Калифорнии они должны долететь за семь часов, что было просто нереально.
И к тому же — почему Калифорния? Резиденция Гейтса находится в Сиэтле, штат
Вашингтон. И только одна мысль по-настоящему задевала его: если они и правда
летят в Калифорнию, то именно там, в Калифорнии, живет Этна и можно было
бы...
— Ну, с Богом, — Костя поднялся. — Вроде бы ничего не забыли.
— Чего уж тут забудешь, когда ничего не берешь.
— Чувство юмора — это хорошо,-- серьезно сказал Костя. — А деньги?
— Ах да, деньги...
— "Ах да, деньги", — передразнил его Костя и снова протянул ручку: --
Распишись.
С деньгам возникла заминка. Гена долго пытался рассовать их по карманам
джинсов, но они не то чтобы не помещались, а выпирали. Путешествовать с
выпиравшими из карманов банковскими упаковками долларов Гене не хотелось,
оставлять их дома было бы тоже рискованно.
"Черт бы их всех побрал с этими дарами, — думал Гена. — Сейчас дадут
на улице по голове, и привет".
В конце концов он взял старый целлофановый мешок и бросил деньги в
него.
"Вот что значит путешествовать налегке" — мысленно усмехнулся он, но
до конца усмешка не удалась. Гена заметил, что президент Франклин грустно
улыбается с верхней купюры прямо через пакет — пакет просвечивал.
— Пиджак надень. По десятке во внутренние карманы и одну в боковой, --
проворчал Костя. — Пиджак-то хоть есть?
Заминка его явно раздражала.
— Есть, — вздохнул Гена.
У Кости, видимо, был большой опыт, потому что "десятки" действительно
легли в пиджак легко и удобно, как будто пиджак был специально создан как
одежда для ношения "десяток". В последний момент Гена сунул в задний карман
джинсов записную книжку — на всякий случай.
В лифте они ехали молча. Когда двери открылись, Гена услышал во дворе
гул и, выйдя из подъезда на солнечный свет, на секунду оторопел. Во дворе
была какая-то толчея и полно зевак. На мгновение ему почудилось, что двор
опять запружен мулами, верблюдами и погонщиками, но потом стало ясно, что
это не так. Не верблюды это были, а автомобили. С двух сторон, на газоне и
прямо возле подъезда, тяжело опираясь на мягкие шины, горбились, сверкая на
солнце, черные джипы — "Мерседесы" "G-500" с синими ушами мигалок на крышах
и наглухо тонированными стеклами, у выезда на улицу переминался с колеса на
колесо огромный "Сабурбан", между ними, прямо напротив подъезда, лениво
лежали три полена грузных "шестисотых", тоже черные и тоже с мигалками.
Пасли это стадо два белых автомобиля ДПС — "Форд" Краун Виктория", похожий
на выбросившегося из моря небольшого кита, и "пятерка" "БМВ" в классическом
бандитском кузове, спрятавшая акулий оскал в водорослях чахлых городских
кустов. Рядом с автомобилями маячили здоровенные детины в костюмах, а в
крайнем джипе, раздвижные боковые двери которого были приоткрыты, угадывался
силуэт ручного пулемета, короткий ствол которого кротко торчал из опущенного
окна. Номерные знаки у всех автомобилей наполовину состояли из российского
триколора.
"Это к кому, интересно, у нас такие гости приезжают?" — подумал Гена и
почти сразу получил ответ на свой вопрос. При появлении Гены детины быстро
разобрались по машинам. Костя открыл заднюю дверь ближайшего "шестисотого",
пригласив Гену во внутрь, опустился следом за ним на мягкий кожаный диван и
несильно захлопнул дверцу. Мягко зажужжал моторчик, присасывая ее до конца,
завыли сирены, и автомобили по одному выехали со двора, провожаемые
изумленными взглядами соседей.
Несмотря на то что рабочий день был в разгаре, проспект был пуст, и
Гена не сразу догадался, что улицы перекрыты. Легковые "Мерседесы" все время
тусовались — менялись местами, как карты в колоде дилера перед раздачей.
При этом автомобили мчались, судя по всему, с огромной скоростью, но с какой
именно, понять было сложно: спидометр был закрыт спиной водителя, а на
боковых окнах были шторки. Гена попытался представить себе, как это все
выглядит со стороны, — конечно, он не раз видел на Кутузовском лимузины с
джипами сопровождения и автомобилями ГАИ, но в редких случаях машин в
эскорте было так много. Да еще ради никому не известного
самоучки-программиста.
— Можно опустить шторку?-- спросил он у водителя.
— Молодой человек, не надо здесь ничего трогать, — ответил водитель,
не оборачиваясь.
— А курить-то хоть можно?
— Конечно можно, чувствуй себя совершенно свободно, — сказал Костя.
— Пепельница в двери.
Гена полез за сигаретами в карман и вспомнил, что они остались дома --
на столе, возле компьютера.
— Нет сигареты? — спросил он у Кости, ожидая, что у того не просто
есть сигареты, а есть все сорта в его кейсе.
— Я не курю, — равнодушно заметил Костя. — И тебе не советую --
американцы не любят.
— А у вас? — обратился Гена к водителю. Тот отрицательно помотал
головой. В машине был еще охранник, но он тоже не курил. Именно в такие
минуты Гене, заядлому курильщику, казалось, что если он немедленно не
закурит, то перестанет дышать.
— Может, остановимся купим, — робко предложил он.
Костя бросил на него недовольный взгляд, попыхтел и угрюмо спросил:
— Потерпеть нельзя?
— Курить очень хочется... — жалобно пробормотал Гена.
— Ладно, — мрачно сказал Костя и негромко бросил водителю: --
Тормозни возле ларька. Охранник взял рацию:
— Основной вспомогательным, непредвиденная остановка, Первый выходит
за сигаретами, как поняли, прием.
Рация засипела разными голосами, подтверждавшими, что вспомогательные
все поняли и готовы обеспечить Первому безопасную покупку сигарет.
Сама эта покупка выглядела следующим образом: когда весь кортеж
остановился у тротуара недалеко от кинотеатра-автосалона "Минск", первыми
повыскакивали охранники из джипов и организовали что-то вроде коридора от
"Мерседеса", в котором ехал Гена, к ларьку, напрочь прекратив все пешеходное
движение. Удивленные прохожие, вынужденные прервать свои маршруты и дела,
наблюдали, как по этому коридору от машины к киоску проследовал молодой
человек в выпускном из школы пиджаке и джинсах, в сопровождении двух людей в
приличных костюмах — наверное, телохранителя и секретаря. Потоптавшись у
окошка, от которого предварительно оттеснили какого-то старика, этот самый
молодой человек пошарил по карманам, что-то спросил сначала у секретаря, а
потом у телохранителя и, ничего не купив, направился обратно к автомобилю.
Как только он сел в "Мерседес" и дверца захлопнулась, все остальные.
охранники побежали к своим транспортным средствам, и уже через полминуты
кортеж скрылся из виду.
Сигарет Гена не купил — в кармане была только мелочь, которой не
хватило даже на "Полет", у Кости рублей не было воасе, одни кредитки и
доллары, а охранникам иметь при себе деньги не полагалось. Стрелять же на
улице пятерку или даже сигарету Гена в этой ситуации не решился. Сидя в
"Мерседесе", несшемся по расчищенной от автомобилей Главной дороге, и глядя
на идущий впереди джип, покрытый синими мерцаниями мигалок, он размышлял,
каково же человеку с набитыми деньгами карманами, когда он не может не то
что купить, а даже просто попросить закурить. И от этих мыслей курить
хотелось еще сильнее и чувствовал он себя довольно глупо. Просить
остановиться снова — у обменника, а потом опять у ларька — Гене не
хотелось. Стеснялся.
"Ладно, — подумал он. — Куплю сигарет в аэропорту, там вроде можно на
валюту".
В лобовом стекле промелькнул гаишник, отдавший честь со смешанным
выражением униженного почтения и чувства гордости от собственного
достоинства. Гаишник был явно матерый, потому что синхронность этих двух
предъявлении вырабатывалась годами. Кортеж начал сворачивать на МКАД, но не
направо, в Шереметьево, как ожидал Гена, а налево, через эстакаду моста.
Когда они свернули с кольцевой на Киевское шоссе, Гена догадался, что едут
они во Внуково, в правительственный аэропорт. Как там обстоят дела с
сигаретами, Гена, естественно, не знал, но гипотетическая возможность
стрельнуть закурить в зале официальных делегаций — у какого-нибудь
Черномырдина — его позабавила, и он впервые за этот день улыбнулся. Правда,
была вероятность, что Черномырдин тоже не курит — американцы не любят.
— Да, чуть не забыл. — Костя снова открыл свой кейс и достал оттуда
продолговатую "Моторолу" с криво приделанной к корпусу толстой трубкой и
желтеньким ковшом Большой Медведицы на логотипе. — Это "Иридиум",
спутниковая связь. В городах работает как обычный GSM-1800. Он твой. За все
разговоры платит "Майкрософт". Ты, кажется, хотел кому-то позвонить...
Это был очередной подарок, демонстрация щедрого могущества хозяина
Кости, которая в другой ситуации несомненно обрадовала бы Гену. Халявный
сотник, да к тому же еще и спутниковый, — об этом можно было только
мечтать. Но Гене было не до телефонов — он так хотел курить, что даже
сотник был готов обменять на пачку "Явы".
Костя, однако, не унимался, он снова полез в кейс, который для Гены уже
стал чем-то вроде мешка Деда Мороза, и достал оттуда маленькую пластмассовую
коробочку, похожую на электронную записную книжку.
— И вот еще, тоже тебе. Это последний Палм-Топ, портативный ПиСи,
"Пентиум-3", пятьсот пятьдесят мегагерц, цветной монитор, модем,
ПиСиЭмСиАй-слот и все такое. Даже тюнер есть. Смотреть телепрограммы — вот
здесь антенна. Последняя разработка, его еще даже в продаже нет. А это
переходник к твоему "Иридиуму". Интернет, электронная почта, факс. Очень
удобно в путешествиях. Только на ходу нельзя. Надо остановиться, чтобы была
устойчивая связь.
Для Гены, который путешествовал в основном сидя дома, этот последний
подарок представлял малый интерес. Ну, если не считать чисто технического.
Однако возможность связаться по электронке или даже, если повезет, по ICQ с
Этной прямо из автомобиля его вдохновила — можно было бы попросить у нее
телефон и сообщить, что он прилетает в Калифорнию. Правда, несмотря на все
дары и "мерседесы", он не был до конца уверен, что все-таки окажется в
Америке, — слишком невероятным казалось преодоление границ его Родины, даже
учитывая могущество Кости и его хозяина.
— Послушайте. — Гене вдруг в голову пришла мысль. — Вы ведь из
"Майкрософта", так?
— Да. А что?
— А машины эти все — у них же правительственные номера, это все тоже
"Майкрософт"?
— Нет, конечно. — Костя покачал головой. — Ох уж это поколение
П-п-п-Пелевина! Машины и охрана из аппарата президента. У нас с ними
соглашение, для особо важных случаев, — надо же им как-то зарабатывать, и
потом... мы с ними дружим. — Костя помолчал, словно обдумывая, стоит ли ему
продолжать, и, скромно потупившись, добавил: — Собственно, я и отвечаю за
эту дружбу, ну и за всю остальную тоже. Так что если что... там, в телефоне,
есть мой номер в записной книжке, на букву К — Костя.
Гена задумался.
— Костя, — наконец сказал он, — а для чего понты все эти — охрана,
джипы, мерины пафосные, меня наповал можно было бы сразить одной
"Ауди-восьмеркой" или даже каким-нибудь "Лексусом".
Костя вздохнул:
— Это не понты. У нас ничего просто так не делается. "Мерседесы" --
потому что других бронированных машин сегодня свободных не было, а охрана и
все такое — потому что надо было обеспечить тебе безопасность.
— Какую безопасность? — Гена напрягся, т- От кого безопасность?
— А вот это ты у Билла Гейтса и спроси, — грустно улыбнулся Костя.
"У нас ничего просто так не делается" — это напрягло Гену гораздо
больше, чем необходимость какой-то особой безопасности, но он решил, что
взять с него все равно почти что нечего, а то, что есть, вряд ли стоит
столько, сколько уже заплатили.
Машины, не притормаживая, влетели через открытые ворота пропускного
пункта прямо на летное поле и красиво остановились в определенном порядке --
так, что "Мерседес", в котором ехал Гена, оказался полукольцом закрыт
остальными автомобилями со стороны здания аэропорта. С другой стороны был
припаркован самолет с поданным трапом, покрытым ковровой дорожкой. Возле
самолета стояло еще несколько автомобилей: плоский черный видавший виды
"Кадиллак" с американским флажком на крыле на коротком флагштоке, новенький
белый микроавтобус "Фольксваген" "Каравелла" с надписью "Внуковские
авиалинии — VIP" по борту и салатового цвета просевшая ржавая "пятерка"
Волжского автомобильного завода. Из нее торопливо выбирался грузный пожилой
человек в светло-синей тройке. Самолет Гену потряс. Это был небольшой
стильный лайнер, похожий на маленький сверхзвуковой "Ту".
— Нравится? — гордо спросил Костя, вылезая вслед за Геной из
"Мерседеса". — Это тебе не какой-нибудь Лиар-Джет — это "Бэйби Конкорд",
таких в мире пока всего пять: у Мадонны, у Гейтса, у султана Брунея, еще у
одного шейха и у ...э-э, ну у одного, короче, нашего пацана из Тюмени.
Гена вопросительно посмотрел на Костю.
— Ну, просто их выпускать только начали, — торопливо и как бы
оправдываясь заговорил Костя. — Очередь больше, чем за "Феррари". Траволта
уже скоро получит, Майкл Джексон...
— У какого нашего пацана из Тюмени? — Не то чтобы это и вправду
интересовало Гену, его удивил Костин оправдывающийся тон.
Костя собирался что-то ответить, но к ним торопливо подошел грузный из
"пятерки".
— Константин Владленович... — запыхавшись, забормотал он.
Костя небрежным кивком указал на багажник. Грузный робко пристроил свой
дипломат на полированную плоскость "Мерседеса" рядом с матовой спутниковой
антенной, похожей не то на поганку, не то на эскимо.
— Вот, — сказал он, открывая дипломат, — паспорт. Костя протянул ему
фотографию. Грузный аккуратно взял ее двумя пальцами, покрутил и вдруг
как-то жалко и одновременно небрежно, как бы между прочим, спросил:
— Клея нет?
И тут Гену прорвало — он не просто смеялся до колик, он рыдал,
захлебываясь смехом, — все напряжение предыдущих дней, все страхи и стрессы
его невероятных приключений и перемен, происходивших с сумасшедшей
быстротой, — все собрал он в этот слезами исколотый смех, выплеснутый на
чопорный бетон правительственного аэродрома; невероятная власть сильных мира
сего, оформленная дорогими автомобилями, персональными самолетами и
загранпаспортами за двадцать минут по телефону, повисла, как на сопле, на
капле копеечной склизкой жидкости, в изобилии имевшейся под рукой каждого
школьника.
Гене почему-то было ясно, что клея нет не только ни у кого из
присутствующих (да и с чего бы им носить с собой клей — не нюхают же они
его), но и в самолете, наверняка оборудованном под мобильный офис и
напичканном лучшими образцами всей существующей в мире оргтехники. И если
наши пограничники пропечатают паспорт и без фотографии — для Кости, то
американцы, с их правовым государством...
Пока Гена смеялся, над летним летным полем висела неловкая пауза. Ее
можно было бы даже назвать тишиной, если бы не свисторев "Конкорда", урчание
почти поголовно двенадцатицилиндровых автомобильных моторов конвоя,
перемежаемые приглушенными гнусавыми матюками и писками шорохи раций и
далекие хриплые трели каких-то лесных птиц, еще не попавших в турбины
взлетающих самолетов. И даже одно-единственное нарушение этой псевдотишины
потонуло в толще шумовой ауры сверхзвукового мини-монстра: капитан корабля,
навытяжку стоявший возле трапа в ожидании момента возможности
поприветствовать высокого гостя, негромко шепнул на ухо стюардессе: "Мы что,
психа повезем?"
— Просто "клей" ужасно смешное слово, правда? — давясь слезами
хохота, выплюнул Гена.
Костя недоуменно пожал плечами, как бы стряхивая с себя мгновения
сиюминутного оцепенения, взял у грузного паспорт, положил на ладонь
фотографию, полизал ее и крепко прижал к первой странице документа.
— Давай печать, — зло сказал он грузному. — Потом сведем по меткам.
Что это означало, Гена так и не понял. Понял он только, что проблема
решена и что опыт Кости не ограничивается упаковкой "десяток" в пиджаки.
Поднимаясь по трапу, он поднял голову на серевшее московское небо,
собиравшееся отгородиться дождем от аэродрома, и подумал, что в Костиных
силах, наверное, если что — позвонить Лужкову, чтобы тот разогнал облака.
В самолете, кроме него и Кости, из пассажиров был еще только молчаливый
дядька из американского посольства — это его "Кадиллак" Гена видел на поле.
Как только они расселись по просторным кожаным креслам, самолет сразу
тронулся с места, выруливая к взлетной полосе, — все так торопились, что
даже короткая церемония представления Гене экипажа уложилась в двенадцать
секунд. Гена не то чтобы не запомнил, он даже не разобрал имен пилотов и
стюардесс, которые "его капитан" (так он назвался) скороговоркой пробормотал
через маску североамериканской улыбки.
И теперь он напрягался, не зная, как обратиться к стюардессе, которая
рассказывала о мерах безопасности во время полета. Собственно, все меры
безопасности укладывались в то, чтобы пристегнуться при взлете и посадке и
позвать, если что, на помощь. Помощь Гене нужна была как никогда — курить
хотелось по-прежнему. Стоит ли говорить, что экипаж оказался некурящим, и в
комплектацию самолета, включавшую, например, все мыслимые пищевые
деликатесы, сигареты не входили по принципиальным соображениям.
Пока Гена гнал от себя навязчивые мысли о табаке и предстоящих в полете
мучениях, стюардесса рассказывала о прелестях полета на новом "Конкорде". О
невероятной скорости, с которой они пересекут поперек Европу, Атлантику и
Америку, — семь часов вместо обычных десяти с половиной, о том, что
давление внутри самолета будет соответствовать атмосферному давлению на 900
метрах над уровнем моря, а не 1500, как в обычных самолетах, поэтому уши
закладывать при посадке не будет, о том, что прочность и, следовательно,
стоимость материалов, используемых при строительстве...
— Спросите у капитана, почему мы не взлетаем, — оборвал ее Костя.
Стюардесса мягко улыбнулась и что-то негромко проговорила как бы себе
под нос — у нее на ухе висело маленькое переговорное устройство, похожее на
то, которым пользуются киноэкранные телохранители. Выслушав ответ, она снова
улыбнулась Косте:
— Сэр, мы ждем, пока сядет самолет какого-то вашего важного чиновника.
— Какого еще, на хрен, чиновника! Да они хоть понимают... — Костя
рванулся с места. — Ну-ка дай мне связь с землей...
Стюардесса, перестав улыбаться, что-то быстро спросила в микрофон,
кивнула, прислушиваясь к ответу, и сообщила Косте:
— Некоего мистера Путина, сэр. Костя опустился обратно в кресло, белый
от злости, и забарабанил пальцами по подлокотнику.
— Вы по-прежнему хотите говорить с землей, сэр? — вежливо
поинтересовалась стюардесса.
— Нет, — буркнул Костя и уставился в иллюминатор, изучая, как стекло
медленно покрывается каплями долгожданного дождя.
— А кто такой этот Путин? — удивился Гена.
— Кто надо... — нагрубил почему-то Костя.
Кому надо? — хотел сострить Гена, но осекся, оценив взглядом степень
Костиного недовольства. Какое в конце-то концов ему. Гене, дело до какого-то
там мистера Путина?
Гена тоже посмотрел в иллюминатор. Капли дождя ползли вниз по стеклу,
встречаясь и сливаясь; большие капли поглощали капли поменьше, и чем крупнее
они становились, тем быстрее было их неостановимое движение вниз — к общему
дождевому потоку, стремившемуся куда-то под землю через канализационные
решетки правительственной взлетной полосы.
Гена некоторое время наблюдал за каплями, пытаясь угадать, какая именно
из маленьких капель начнет пожирать остальные, чтобы превратиться в большую,
и при этом доползет до края стекла, не попав под более крупную. Но угадать
было невозможно; это было все равно, что считать баранов, и ресницы Гены
стали сами собой слипаться сном.
"Дождь — хорошая примета, путь будет добрым", — подумал он.
Перед закрытыми его глазами всплыло яркое калифорнийское солнце,
дрожавшее в мареве горячего песка, сухой ветер пустыни, нежно целующий его
шею...
И ветер нес его прочь, на другую сторону континента: промелькнул
небесный полупризрачный ледяной город из полупрозрачных слюдяных небоскребов
на берегу стеклянного моря-океана; потом понеслись обрывками кадры его
полета на ковре-самолете через влажные облака; смущенно улыбавшаяся Дайва:
"я тебя именно так и представляла"; перепуганный Хоттабыч, бьющий с неба
земные поклоны Биллу Гейтсу; почему-то Пылесос в обнимку с писателем и еще
каким-то бородатым улыбчивым чуваком-грибником, которого Гена то ли знал, то
ли не знал; и маленькая девочка, которой человек-яйцо объяснял, что слова
подобны бумажнику: откроешь, а там — два отделения. Поверх всех всплыл
туманом господин Костя, протягивавший Гене "Ваттерман" — на кончике
золотого пера набухала красная капля, разрастаясь и чернея, заполняя собой
все пространство и время. Сквозь нее на Гену полетели какие-то разноцветные
звезды, и все окна картинок сменил скрин-сейвер сна, — стенд бай, Гена,
баю-бай, Гена, бай, Гена, бай...
Краткое содержание семнадцатой главы
Пробуждение Гены заканчивается визитом неизвестного господина,
Константина Владленовича Смирнова, который везет Гену к Биллу Гейтсу для
какого-то важного разговора. Попутно от имени Гейтса господин одаривает Гену
настоящими дарами, наглядно демонстрируя преимущества земного перед
сказочным. Дары, как и сама поездка, явно не соответствуют бюджету
представительства даже очень крупной международной корпорации. Но это не
приходит в голову Гене, который очень мало знает о бюджетах корпораций.
Глава восемнадцатая,
в которой с той стороны тоже люди
Потому что Гена спал, радости и скука полета остались наяву — в
другой, параллельной жизни. Там же остались несовершенными и телефонный
звонок родителям, и и-мейл Этне, и размышления о реальности происходящего, и
преодоление звукового барьера, и главный вопрос: почему, какого черта Гена
понадобился Биллу Гейтсу, да еще настолько, чтобы задействовать все самые
исполнительные механизмы планеты? И только курить во сне хотелось так же
сильно.
Когда самолет набрал высоту. Гену аккуратно переложили на небольшую
кровать в спальном отсеке самолета — он даже не проснулся. Через пять с
половиной часов Костя разбудил Гену, чтобы тот принял душ, а после душа
нагрузил его новыми дарами: с точки зрения Кости, появление Гены в его
обыкновенной одежде перед хозяином всесильной корпорации свидетельствовало
бы о его, Костиной, недостаточной внимательности к деталям. Поскольку
времени на хождение по магазинам не было, Костя заказал в московских бутиках
подходящую, по мнению Кости, одежду и обувь разных размеров: костюмы Нино
Черрути, сорочки братьев Брукс, галстуки Валентино, носки и белье Хьюго Босс
и туфли Баркер.
"Эх, жалко, рубашки "Пинк" у нас не в почете и "Черчес" не сумел
достать, — сокрушался Костя, — не успели бы привести из Лондона, а здесь
только "Баркер", "Ллойд" и "Раппорт", да "Почетти" с лоховскими
бляхами-мечами — приличной обуви не найдешь".
Старую Генину одежду поместили в небольшой "Самсонайт" на колесиках,
специально предусмотренный Костей, туда же Гена определил "десятки". Теперь
он путешествовал с багажом.
Пока Гена быстро завтракал, стараясь не особенно налегать на икру, над
его головой трудился парикмахер, что вообще-то, откровенно говоря, было не
особенно удобно — волосы падали на еду и попадали в рот; а после завтрака
ему сделали маникюр — уже пристегнутому, в кресле, когда самолет шел на
посадку. В новом костюме Гена себя чувствовал как в футляре. Вся его сонная
самоуверенность исчезла в чемодане, вместе с привычной одеждой. Туманность
восприятия действительности растаяла с остатками сна, душ обострил нервные
окончания для ощущений приближавшегося со сверхзвуковой скоростью почти
вчерашнего утра и дня, завтрак придал ему сил для тщательного понимания
происходящего, и теперь, наблюдая в чистейшем хрустальном прозрачном воздухе
поднимающиеся к его самолету горы, пляжи и синий океан с белой каемочкой
прибрежной пены, он нервничал, не зная, чем придется расплачиваться за всю
эту роскошь, поданную ему как на блюдечке, и хватит ли у него активов, чтобы
обеспечить сделку.
Как только самолет остановился и стюардесса разрешила всем отстегнуть
ремни, в него, самолет, вошел толстый смуглый индус в болотного цвета
униформе и хрупкая молодая японка в легком белом платьице и кроссовках.
Японка говорила по-английски с явным калифорнийским акцентом, изобиловавшим
неприятными и резкими звуками "йе". А индус говорил по-английски на хинди --
во всяком случае, в звуках, которые издавал он. Гена не разобрал ни одного
английского слова. Зато молчаливый американский дядя из посольства, который
за всю дорогу не проронил ни слова, моментально нашел с ним общий
американский язык: вместе они колдовали над паспортом Гены, вклеивая туда
какие-то бумажки и фотографию — очевидно, индус был обо всем предупрежден,
потому что у него был с собой клей.
Пока они возились с паспортом. Гене была представлена японка --
оказалось, что это личный секретарь Гейтса. Звали ее Соня.
— Пойдемте, — сказала она, беря Генин чемоданчик. — Иммиграционный
офицер привезет ваш паспорт, когда они закончат...
