Сергей Обломов. Медный кувшин старика Хоттабыча
страница №3
...ментом — оружием против Джинна. Но вот что странно. Про кувшин,конечно, было известно, например, Олегу. Однако мечтания Джинна о волшебном
старичке не покидали пределов его сознания и не были достоянием знаний
знакомых Джинна. К тому же они явно не знали, что Джинн не только открыл
пустой кувшин, но даже, стыдно сказать, мыл его после издержек употребления
алкоголя. Джинн машинально бросил взгляд на плащ-халат дядьки: не осталось
ли там следов переработанной пиши, — не осталось. Надо было, конечно,
срочно выяснить намерения восточного незнакомца, но Джинн, потрясенный
происходящим, поплыл по течению разговора без всяких попыток хоть как-то
противостоять таинственным замыслам пришельца.
— Э-э, послушайте, э-э, уважаемый... Джинн, короче, — это я.
Дядька с интересом осмотрел Джинна с головы до ног, потом как бы даже
внутри — через глаза — и скептически заметил:
— Вы похожи на человека. Вероятно, за время моего одинокого отчаянного
заточения духи сильно огрубели. Впрочем... — И тут он начал издавать
какие-то птичьи звуки, раскрывая при этом рот, как рыба, и постоянно меняя
зверское выражение глаз. Джинн испугался, что дядьку сейчас хватит припадок
какой-нибудь восточной эпилепсии и начнутся проблемы. Но это быстро
закончилось, птичья речь снова стала вполне человеческой и даже русской. --
То есть вы меня не понимаете? Но язык наш не мог измениться — небо ведь
осталось прежним, вон, я вижу его облака в окне. Нет, вы, безусловно, не
джинн.
Джинн хмыкнул.
— Не огорчайтесь, — примирительно заявил дядька. — В том, чтобы быть
человеком, есть свои неоспоримые преимущества. Хотя я едва ли согласился бы
на них. Как вас зовут, человек?
— Джинн, — начал сердиться упрямству, непонятливости и непонятности
незнакомца Джинн. — Меня зовут Джинн. Ник такой, ясно?
— Ясно. — Незнакомец заулыбался и закивал головой. — Джинн — это
одно из ваших имен. Имя, которое вы предпочитаете. Если вам угодно, я буду
называть вас именно так, но и любое другое ваше имя я приму с открытым
радостным сердцем. Какие еще у вас есть имена?
— Гена Рыжов, — буркнул Джинн. — Рыжов Геннадий Витальевич.
— Да-да-да, — продолжал улыбаться и кивать дядька, — все правильно.
Имя семьи, имя тела, имя отца. Я с удовольствием сообщил бы вам свое имя
тоже, но в переводе оно теряет смысл, а таким, какое оно есть, вы не сможете
им пользоваться. — Тут он снова захрипел и зачирикал; при этом у него изо
рта вырвался язычок пламени, что, конечно, очень сильно напугало Джинна. --
Вот видите, вряд ли вы сможете это повторить.
Тут он был прав. Фокус с огнем Джинну был совершенно недоступен. Однако
именно это так напугавшее Джинна своей внезапностью пламя теперь
окончательно его успокоило: чувак был фокусник. Почему-то в массовом
сознании артист, как и любой другой обладатель выделяющего из толпы общества
дара, априори не может быть плохим человеком. Причастность дядьки к богеме
объясняла Джинну его странную одежду, поведение и речь, но, правда,
совершенно не оправдывала непризванность появления в чужом доме.
— Поэтому вы можете назвать и называть меня как угодно, — продолжал
наглый фокусник. — Любой звук вашего языка я приму как свое второе имя, тем
более что никто не имеет на это большего права, чем вы. Ведь это вам я
обязан своим вторым приходом на свет и воздух. Если, конечно, не считать
того, кто это все придумал. Впрочем, вашими устами имя мне даст именно он.
Какое оно?
— Чего — оно? — не понял Джинн.
— Имя.
— Какое имя?
— Мое имя. — Заметив недоумение в глазах Джинна, дядька прояснил: --
Я прошу вас дать мне имя.
— Да не брал я у вас никакое имя! Как вы здесь оказались вообще, а? Я
вас первый раз вижу.
— Вы, наверное, сильно ударили голову, когда миловали мне свободу от
ужасного заклятия мудрого иудейского царя. Воистину светлый разум, способный
победить силу ума Сулеймана, или, если угодно, Соломона, помутнел от
напряжения борьбы и страшного удара. Вы видите меня действительно впервые,
вы благородно освободили меня от вечного прозябания в тесных стенах медного
кувшина, я готов отблагодарить вас, и все, чего я прошу, — это дать мне имя
движением вашего великого и, несомненно, могучего языка, которое поможет вам
определить меня, чтобы мы больше не были чужды друг другу. А в дальнейшем --
звать. По необходимости.
Разговор принимал непонятный оборот. Этот циркач настаивал на том, что
он и есть тот самый старичок, о котором грезил Джинн, что конечно же было
полной лажей. Кому он на фиг нужен, чтобы его еще и звать? Хотя, очевидно,
единственный способ от него спокойно избавиться — это подыграть ему.
Значит, надо дать ему имя.
С одной стороны, назвать дядьку хотя бы Хоттабыч, раз уж он назвался
джинном, было бы не просто просто, а еще и логично. Он как бы сам
подталкивал к этому. Таким именем можно было бы свалить на дядьку детский
испуг в несыгранной пьесе и тем отомстить ему за наглость присутствия. С
другой стороны, непредсказуемость и преднеопределенность незнакомца наводили
на мысль, что он может вдруг обидеться. И потом, было что-то божественно
странное в том, чтобы при знакомстве с неизвестным самому давать ему имена
и, значит, определения: незнакомец мог оказаться кем угодно и это "кто
угодно" надо было придумывать самому. Как если бы, находясь на первом уровне
любой компьютерной игрушки, играющий должен был сам определять правила игры
для того, чтобы пройти этот первый уровень и оказаться на втором, еще более
сложном, где опять придется все придумывать самому для того, чтобы попасть
на третий, и так далее; но при этом все придумки играющего должны
соответствовать стратегическим замыслам создателей игры, иначе игрушка не
работает. Такого рода сотворчество, обычно естественное, как дыхание, в
повседневной жизни в узловые моменты принятия решений для смены уровней
доставляет боль страха ошибки и делает простые действия сложным выбором.
Время вежливого оправдания паузы закончилось, и надо было что-то
сказать. И он сказал — как бы в отместку, не задумываясь о том, как
вложенный в новое имя дядьки смысл повлияет на их общую судьбу:
— Я, правда, не понимаю, для чего вам все это нужно, но раз вы хотите
быть джинном, ну, или типа, чтобы я принимал вас за джинна, тогда как
насчет, ну, э-э, Хоттабыча?
— Хоттабыч — отлично. Только это слово, как слово само по себе, не
много для меня значит. Значит, во многом я буду значить сам по себе, без
привязки к имени. Вы не против?
— Не против, — смущенно почесал щеку Джинн. — Так чем обязан,
любезный, э-э... Хоттабыч?
— Во-первых, обязан вам я, о чем уже неоднократно упоминал. Во-вторых,
мне будет приятно, если вы перейдете на "ты". Состояние наших отношений
предполагает именно такое обращение.
— Я буду стараться. — В тактике непротиворечия психованному фокуснику
была своя польза: в разговоре появилась динамика, дающая надежду на скорое
его завершение для избавления Джинна от надоедливого дядьки. — Можно не
утруждаться рассказами про заточение и пребывание в кувшине — я читал
"Тысячу и одну ночь" и кино про старика Хоттабыча смотрел. Дальше чего будем
делать?
— Мне жаль, мой благородный спаситель, что ваша насмешка уходит в
пустоту. Я ничем не заслужил ее. Единственное, чего я хочу, — это
отблагодарить вас. В небесах написано на страницах воздуха: "Тому, кто
делает добро, воздается". Я, эфрит из Зеленых джиннов, получил почетную
возможность исполнить заслуженное вами воздаяние и прошу лишь великодушного
согласия дать мне несколько насыщенных кропотливым поиском часов, чтобы,
оценив силу своего небесного могущества и земного богатства, осыпать вас
дарами., достойными вашего бескорыстного подвига.
— Можно на "ты" и попроще. — Приближение развязки вернуло Джинну
уверенность в своем праве на неприкосновенность жилища. — Что же касается
даров, то если ты починишь мне компьютер — только очень быстро, скажем,
мановением руки, или волосок там из бороды дернешь, — то этого будет вполне
достаточно, и мы квиты.
— Ради тебя, лучший из людей, я готов полностью лишиться своей бороды,
только что тебе в том пользы, просветленный? Твои волшебные ящики, хранящие
ослабленную молнию в жилках проводов, я ничуть не повредил, покидая свой
многовековой приют. Они целы и исправны.
И действительно, на экране компьютера висела заставка с окнами
Майкрософта. И это было чудо. Едва ли Джинн мог тогда предположить, что оно
— первое в череде чудес будущих, настоящих. Он только сейчас понял, что
даже не глянул в сторону стола, увлеченный незнакомцем, и то, что машина
жива, очень его обрадовало и даже как-то расположило к неизвестному,
получившему только что имя Хоттабыч. Вполне возможно, что знакомство с
восточным фокусником, так необычно владеющим русским языком, могло быть
весьма интересным.
— Чаю хочешь? — миролюбиво спросил он дядьку.
— Я польщен предложенной честью разделить с тобой знаки трапезы, пусть
я и не живу пищей в вашем ее понимании, но вынужден отказаться, чтобы не
тратить твое время ожидания награды за великие дела твои. — И Хоттабыч
согнул шею в поклоне головы. — И еще об одном прошу тебя — на коленях
прошу, ибо во власти твоей лишить меня благости твоей милости, — разреши
мне найти Сулеймана, сына Дауда, то есть Соломона Давидовича, на нем да
почиет мир, я должен получить у него прощение за свои прежние ошибочные
деяния.
— Да ради Бога, только сюда его не приводи. Кстати, чайник — горячий.
Я пойду налью, а там — как хочешь. — Джинн вышел из комнаты.
Когда он вернулся с двумя лучшими, хоть и разнородными, чашками
напитка, в комнате было пусто. Вернее, не то чтобы совсем пусто, но
Хоттабыча в ней уже не было.
"Ну и хрен с ним, ушел, наверное, и слава Богу".
Джинн вернулся в прихожую часть коридора запереть дверь — она
оказалась защелкнута американским замком — и снова в комнату, за стол. Там
он обнаружил опаленный провод от самопального блока питания модема, который,
провисая, задел стоявший под столом медный кувшин и вызвал сильный
электрический разряд, чуть было не лишивший Джинна жизни в Интернете и
прикрывший появление странного дядьки. Джинн очень разозлился на кувшин и
пинками загнал его под тахту. Потом от греха заменил провод модема на
толстый шнур от стоявшей здесь же, на столе, настольной лампы, размышляя о
том, насколько все мы находимся на проводок от смерти, перегрузил компьютер,
загрузил Интернет и через десять минут отвлекся от истории с дядькой
настолько, насколько в повседневности никакой истории нет среди нас, а
только живые картинки информационного общества, толпами сменяющие друг
друга. Дядька отложился в Джинне куда-то в нереализованное прошлое и был
забыт напрочь за бытом сиюминутности.
Сиюминутность его бытия находилась довольно далеко от места его живого
нахождения. Войдя в свой почтовый ящик, он обнаружил письмо от товарища --
китайского антикоммуниста, только отсидевшего почти десять лет за участие в
демонстрации на площади Тянаньмэнь. Товарищи они были, понятно, по Испании.
Отсидев, китаец, почти закончивший к моменту ареста математический факультет
Пекинского университета, продолжил борьбу, но уже в Интернете, издавая на
каком-то американском сервере небольшую виртуальную газету на китайском
языке. Жил он на то, что, поняв однажды, что Интернет является всемирной
трубой, по которой текут, как газ, реки денег, он у себя дома приспособил
небольшой краник к паутине труб и открывал его по мере необходимости, но без
особой жадности и мотовства. У него были выдающиеся способности и
специальные программы по подбору цифровых и буквенных комбинаций.
Из его письма Джинн понял, что сегодня ночью в Белграде американцы
разбомбили посольство Китая, несколько человек погибли, и китайцы, нарушив
нейтралитет, атаковали правительственные и военные серверы США. Китаец
просил все наработки Джинна по этим объектам, зная, что некоторые русские
хакеры ведут с НАТО информационную войну. Джинн поделился, но с холодком под
ложечкой: несколько дней назад к нему обращался какой-то Гном из
Воскресенска, предлагавший Джинну вместе ввести ошибку в полетные задания в
Пентагоне, чтобы американцы задели влиятельный Китай, и Китай вместе с
Россией заставил НАТО прекратить бомбардировки. Джинн ответил Гному, что он
готов вносить ошибки, но только так, чтобы американцы бомбили моря, на худой
конец — леса, поля и реки, и просил Гнома известные ему коды доступа и
адреса полетных заданий Пентагона — иметь их было невероятно круто, — но
Гном не ответил. И сейчас, сразу после письма китайскому
товарищу-антикоммунисту, Джинн отправил и-мэйл Гному. Так и есть --
электронный адрес Гнома больше не действовал.
Чтобы побороть отчаяние. Джинн сделал себе еще чаю, а пока ждал
закипания воды, вспомнил, что вчера Гришан оставил ему какой-то диск. Он
нашел его и теперь разглядывал обложку. На обложке был изображен недовольный
Клинтон, на висок которого была наложена мишень с перекрестком прицела, и
буквы — большие и маленькие. Большими буквами было написано: "Хакеры бомбят
NATO", — а из маленьких букв складывались подробности действий:
ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК:
• Новости из Югославии: фоторепортаж, статьи, мнения специалистов
• Антинатовская пропаганда
АРСЕНАЛ БОРЬБЫ:
Программы для взлома Интернета, хакинга, фрикинга, бомбинга.
Энциклопедия для выживания — пособие по ведению партизанской сетевой войны.
Прочий новейший инструментарий для целенаправленных акций ответа подлым
агрессорам!
Джинн вернулся к компьютеру, собираясь запустить диск — на нем должны
были быть несколько его программ и много новых, которые можно было дослать
китайцу. Но не запустил, потому что обнаружил в своем ящике только что
присланное письмо от Этны.
Он открыл его с замиранием сердца. С начала бомбардировок Белграда это
был их первый контакт. Он отправил ей бессчетное количество писем, в первых
из которых предлагал оказать виртуальное сопротивление насилию и просил
советов по некоторым конкретным вопросам. Этна не отвечала на его письма и
не выходила на связь в ICQ. Теперь она сообщала, что работает на Пентагон и
сейчас состоит в команде, которая получила задание восстановить сломанный
русскими официальный натовский сайт, и что она весьма огорчена тем, что
полученные совместно навыки им теперь приходится использовать друг против
друга, — к сломанному сайту безусловно приложил руку и Джинн, это ясно по
почерку.
Она также сообщила, что догадывается: Джинн поучаствовал и в том, что
она назвала "заменой сайта албанского правительства пачкой глупых листовок",
чего она никак не может простить в отношении братьев по вере. Для нее было
ясно, что Джинн поддерживает варваров, позволяющих себе массовые этнические
чистки мусульман, потому что осуществляющие их жестокие сербы --
православные, как, очевидно, и сам Джинн. И таким образом, противоречия
между ними, бывшими фронтовыми товарищами, возникают не только из-за
враждебности на данном этапе их государств, но и как следствие многовековых
разногласий между их вероисповеданиями. Письмо было по-английски, Джинн
несколько раз перечитывал текст, сверяясь со словарем и не веря своим
глазам, а потом написал длинное-предлинное послание, которое, закончив,
отправлять не стал, а вместо этого выключил компьютер, уничтожив написанное,
и пошел в "Турандот" — кого-нибудь встретить и нажраться.
Краткое содержание седьмой главы
Джинн приходит в себя и обнаруживает, что взрывом открыло незапертую
вчерашними гостями дверь, и через эту открытую дверь его посетил смуглый
человек, одетый как цирковой фокусник. Джинн прекрасно помнит, что кувшин
был пуст, и не собирается отступаться от были и верить в сказки. Фокусник
утверждает, что он волшебный джинн, и просит Джинна дать ему имя. При этом,
несмотря на восточную внешность, он говорит на чистом русском языке без
примеси слов иностранного происхождения. После недолгих колебаний Джинн,
разозленный наглой неприглашенностью гостя, дает ему кличку Хоттабыч, чтобы
свалить на него вместе с именем свой комплекс неудачника, оставшийся от
детства. Хоттабыч просит у Джинна позволения отлучиться и, как только Джинн
выходит на кухню, исчезает, защелкнув за собой дверь. Оставшись один. Джинн
обнаруживает письмо от Этны, в котором она возмущается его участием в
Югославских событиях на стороне неправых неправоверных и намерена в связи с
этим перестать с ним водиться. Джинн идет в "Турандот" гасить горе. А облом
заключается в том, что, названный Хоттабычем, джинн не творит никаких чудес.
Глава восьмая,
в которой писатель рассказывает сказки
Первое, что он увидел, зайдя в бар, была сутулая спина писателя.
Писатель сидел на углу за стойкой на высоком длинноногом стуле и рассказывал
бармену Саше о новых возможностях информационной эпохи.
— Смотри. — Писатель достал из красной пачки "Голуаз" сигарету с
золотым ободком вокруг фильтра и положил ее рядом с белой чашкой черного
кофе. — Практически из любой точки земного шара через спутниковый карманный
телефон размером чуть больше этой пачки, — он ткнул в "Голуаз", — ты
входишь в Интернет. Если просто письмо или любая текстовая информация, то
можно через компьютер типа "Палм-топ" или "Пилот" какой-нибудь — это все
умещается в кармане. Если у тебя "Ноут-бук" небольшой — побольше
карманного, ну как большая тетрадь, — можно, скажем, видеоклипом управлять.
Все параллельно! Оператор в Новой Гвинее снимает крокодилов, одновременно
режиссер в Атланте монтирует картинку, в это время звук мастерингуется в
Лондоне, на Эбби-роуд, а ты пишешь текст в деревне Ленинские Ходунки, прямо
на заброшенном тракторе. А музыку — Мумий Троль какой-нибудь во
Владивостоке, в рыбацкой лодке или в перевернутом "Лэнд Крузире". И через
час твои крокодилы поют, пляшут и летают по MTV во всем мире, в Стокгольме
уже наступило утро и печатают компакт-диски — с текстами и партитурой, в
Турции с ночи шьют первые кожаные куртки "Аллигатор" и варят гумки
"Крокодил", из Болгарии на Горбушку уже пошла фура с пиратскими копиями, а
Мэрлин Мэнсон достает из несессера свой походный пинцет, чтобы вырвать
последние три волоска из... не знаю, где у него чего, — от досады. И при
этом в Гринпис и Эмнести Интернэшнл уже лежат жалобы от жлобов-крокодилов,
что их тут так пиздят, так пиздят... и гринписовское судно "Рэйнбоу Уориер"
снимается с якоря, чтобы защитить в Новой Гвинее крокодилов от наглого
пиздежа и лишить работы десять тысяч аборигенов, которые последние три
тысячи лет только тем и занимались, что пиздили крокодилов. Потому что
больше пиздить нечего — отверток у них на заводах нету.
Писатель поднес сигарету ко рту и удовлетворенно закурил.
Саша задумчиво поморгал и спросил:
— А что, в Новой Гвинее водятся крокодилы?
— Крокодилы водятся везде, — отрезал писатель. — Вон, включи ОРТ,
какой-нибудь концерт к восьмисотпятидесятилетию последних дней "Ласкового
мая" — одни крокодилы. И пляшут и поют. Только что не летают. — Тут он
обернулся и заметил Джинна: — Привет, кофе будешь?
— Я бы лучше пивка...
— Пивка так пивка, давай за столик пересядем, расскажешь, как сам.
Они пересели за стол и некоторое время молчали.
— Как твоя книга? — спросил наконец Джинн.
— Какая книга? А почему ты спрашиваешь?
— Я так понял, что ты какую-то книжку пишешь...
— Какую-то?! — возмутился писатель. — Да я самую лучшую на свете
книжку пишу. Только тяжело это — писать самую лучшую книжку. На бумаге ни
хрена не получается. Не интересно. А без интереса я работать не люблю. И
вообще работать не люблю. Поэтому я и писатель. Я ее в голове написал сразу.
Всю и целиком. За десять минут. Я знаю, чем она кончится, знаю, что в
середине. Знаю, что в ней хорошо и что плохо. А когда все уже знаешь --
особенно, что хорошо и что плохо, — не интересно. Заставляю себя,
буквально. Даже не словесно — буквально. Делаю себе по три предложения в
день. А принимаю только одно. Вот вчера наконец еле-еле выпустил джинна из
кувшина. Ну никак не шел джинн, понимаешь?
— Какого джинна из кувшина? — ошарашенно спросил Джинн.
— Альтер эго. Ты же Джинн?
— Джинн, — сказал сбитый с толку Джинн.
— Ну и вот. А ты — это я, а я — это ты, а ты — это он, и мы, типа,
все вместе. Знаешь песню про моржа?
— Нет. Про какого моржа? А при чем тут я? — спросил Джинн, а сам
подумал: не писатель ли наслал на него сегодняшнего дядьку?
— Как при чем?! — возмутился писатель. — Ты же прототип главного
героя, ты что, забыл? Ты же сам согласился! Помнишь вчера, у тебя дома?..
— Ну, — Джинн замялся, — я, честно говоря, был не вполне трезвый...
— Ты что, вообще ничего не помнишь? Ты помнишь, что мы с Гришаном и
еще каким-то перцем у тебя зависали?
— Ну, помню, конечно...
— Помнишь, меня твоя квартира приколола, ну и вообще все?
Джинн улыбнулся и, чтобы как-то поменять тему разговора и прояснить
дядьку, спросил:
— Про что книжка-то?
— Да я же тебе рассказывал. Зря, конечно, рассказывал, но я же тогда
еще не знал, что ты будешь главным героем. А теперь не скажу. Не имею права.
Но вообще-то имей в виду, что ты — положительный герой. А положительные
герои не напиваются до беспамятства без всякого повода — это же
коммерческая книжка!
Джинн глотнул пива, и тут с ним случилась нелогичная странность. Вместо
памяти о дядьке и вообще интереса к этой теме от влитого в горло пива вдруг
всплыла из глубины души комком к кадыку его недавняя тоска, вытесняя вместе
с дядькой все на свете, и захотелось плакать.
— А у меня проблемы, — неожиданно для самого себя сказал он.
— Какие еще проблемы? — вкрадчиво поинтересовался писатель. — С
возлюбленной твоей любовью виртуальной?
— Откуда ты знаешь?
— Живу давно. Да ладно, у тебя на лице все написано. Все романтические
чувства. Ну что там за проблемы-то? Она, кажется, американка?
Джинн кивнул.
— Ну и чего ты грузишься? — Писатель лениво откинулся на спинку
грубого деревянного стула. — Ну, американка, были друзья, то да се, мутили
чего-нибудь вместе, потом эта война в Сербии... Она тебе пишет, мол, я --
патриотка, великая американская армия-освободительница, долой антигуманную
диктатуру Милошевича, да здравствует гуманная диктатура НАТО и ядерный мир
во всем мире. А ты, чего доброго, пытался подбить ее взломать какой-нибудь
сайт в Пентагоне... Ты что, дурак, что ли? Себя поставь на ее место. Хочешь
из порядочной девушки сделать Зою Космодемьянскую, да еще так, чтобы она
свои конюшни поджигала, а не вражеские...
— Откуда ты знаешь?!
— Я же книжку про тебя пишу, мне положено. — И писатель начал
гундосить, подражая стереотипам то ли несуществующих литературных критиков,
то ли каких-то неведомых продюсеров. — Война разбросала влюбленных по
разные стороны баррикад. Страдают оба и мучаются. Не спят ночей на мокрых
февральских подушках. Разлука длится всегда. Классный сюжетный ход, хоть и
избитый, но работающий безошибочно, — мировые процессы наступили на судьбы
простых хороших людей. Страдания народов отражены в сопливой слезе
неисполненной любви конкретного человека. Звучит коммерческая траурная
музыка. И ей не стать домохозяйкой, а он не будет храпеть с газетой на
диване. Их мальчик в восемь лет не привяжет консервную банку к хвосту
соседской кошки, а девочка в семнадцать не сторчится на Герасиме до
состояния му-му. И когда его найдут на скамейке электрички в депо — с
открытым оскалом улыбки и мгновенно остановившимся от инфаркта сердцем, --
ему будет шестьдесят четыре, и жизнь его будет испорчена совершенно другой
женщиной. — Писатель выдержал эффектную паузу, исподлобья поглядывая на
Джинна, и уже нормальным голосом заявил:
— Шутка.
В голове Джинна понеслись какие-то смутные воспоминания обо всех
угаданных писателем его жизненных эпизодах: квартира от бабушки, кошки,
увольнение с работы, Этна, в конце концов, да плюс еще Хоттабыч этот
долбанутый. До него начал медленно доходить смысл слов, только что цинично и
лениво брошенных писателем в его непостроенное будущее — уж не в качестве
ли фундамента брошенных? Он захлебнулся от яростного страха, помрачнел и,
сжав кулаки, зло и быстро спросил:
— Чем кончится книжка?
— Не имею права говорить. Тебе тогда тоже будет неинтересно, и ты
перестанешь работать, — улыбнулся писатель. — Да ты не психуй, не психуй,
— заметив состояние Джинна, заволновался он, — все будет хорошо. То есть в
жизни я, конечно, не знаю, а в книжке точно все будет хорошо. Это же
коммерческая книжка — я не могу не учитывать вау-фактор. Да и в жизни все
будет хорошо. Только если наоборот — минус вау-фактор и жизнь будет не
коммерческая. Коммерческие жизни, в отличие от книжек, заканчиваются плохо
— полной победой вау-фактора и смертью персонажа. Тебе это не грозит. Ну,
то есть почти совсем не грозит. Бессмертие я тебе уже вроде бы обеспечил --
и себе с твоей помощью. Так что можем на всю включать вау-факторы, — и он
получил совершенно ненужный звонок по сотовому телефону. — Еще пивка?
— Ну давай, — сказал Джинн.
Писатель все время хитро увиливал от главной темы, но Джинн, точно
парализованный его увиливаниями, покорно следовал за завитушками витиеватого
писательского словоплетения, как на американских горках, то вплотную
приближаясь к ней, то вдруг мгновенно улетая в какие-то новые дебри и
напрочь забывая о том, что писатель имеет какое-то непонятное отношение к
происходящим с ним. Джинном, событиям..
— Будешь богатый, как Билл Гейтс, — сообщил писатель, допивая
остывший кофе.
— Не хочу.
— Не хочешь быть богатым?
— Не хочу, как Билл Гейтс.
— Ну ладно, — согласился писатель, посмотрев на Джинна удивленно, --
будешь тогда, как Джордж Сорос, если сил хватит не зажраться. Тут особая
крепость нужна. Крутые бабки, они как троянская лошадь. Ты думаешь, что это
тебе заслуженный подарок, а это тебе — услужливый пиздец.
Писатель сделал глубокий вдох и перед тем, как встать из-за стола,
грустно сказал:
— Твоя жизнь — это твоя жизнь. Моя книжка — это моя книжка. Они если
и пересекаются, то только у меня в голове. Тебя этим не изменить, а то, что
с тобой будет, и даже пруха, зависит только от того, кто ты такой. И давай
это больше не обсуждать. Хочу тебе только одно сказать. Главное. Оттого что
я тебя всякой ерундой загружаю про свою книжку, ты глючить можешь и самые
простые вещи воспринимать, как будто это дурь волшебная, да еще при этом
думать, что это я все так подстроил. Ты старайся на мои фантазии особого
внимания не обращать. Они заразные, фантазии эти, головой можешь поехать.
Живи, как живешь, а про книжку мою забудь. Забыл?
— Забыл, — ответил Джинн.
— Ну и славно. — И писатель громко щелкнул пальцами.
Он поднялся и вернулся через минуту с высоким бокалом пива для Джинна и
новой чашкой кофе — себе.
Они опять замолчали, потребляя напитки.
Прежняя тоска снова пивной пеной поперла из Джинна.
— Свет, что ли, клином сошелся на этой Югославии, — пробормотал он.
Писатель чуть не поперхнулся кофе. Отставив чашку и откашлявшись, он
положил руки ладонями на стол и начал говорить, барабаня пальцами по его
поверхности, словно играя на рояле:
— Это же перекресток, понимаешь? Пе-ре-кресток. А раз перекресток --
вопрос добра и зла. Хотя снаружи и не поймешь, где что — все под разными
именами, одно под другое косит. С добром вроде бы все понятно, добра на всем
свете навалом, оно предметно. А вот Зло — нет. Оно из пустоты возникает и
питается добром. Фишка в том, что зажравшийся Запад настолько плотный, что
снаружи кажется почти стерильным — зло прозрачно. И осязаемое призрачное
зло им приходится создавать или выбирать специально, для баланса сил, чтобы
жизнь медом не казалась и чтобы свое исконное зло наружу не выпирало. Но у
себя его создавать опасно. У них вообще такая политика: все вредное
производство — недоразвитым. Поэтому зло они "в третьих странах" производят
— вот Саддам Хуссейн, например. Тогда внешнее наружное зло отвлекает от
внутреннего своего. Ведь если бы они все свое зло уничтожили, то оно бы еще
сильнее разрослось.
Свято место пусто не бывает. Это еще Ломоносов придумал: откуда где
чего убыло, туда сразу столько и прибыло. Только он не сказал, что ежели
прибыло — то еще сильнее. Это закон, даже биологический. Изведешь ты,
положим, всех тараканов. А новые, которые наплодятся, будут с зубами,
клыками и слюной ядовитой. Или болезни. Поэтому зло уничтожать не надо. Его
надо не прекращать, а прикручивать и локализовывать. И одомашнивать, как
диких зверей — для подконтрольности производства. Тогда оно вроде есть, а
на самом деле его нет.
Но это еще не все. Есть добро и зло, и есть геополитическое
противостояние. Его на добро и зло разделить невозможно. В нем ни добра нет,
ни зла, а только пустота или стремление к пустоте, что само по себе уже --
пустое. И место этого противостояния — во времени и пространстве --
перекресток, кармический узелок на линии жизни человечеств. И место это --
не свято, а раз не свято — значит, пусто: зло отдельно от добра
существовать не может. Вроде бы и Милошевича и Хуссейна прикрутили за
диктатуру. А на самом деле — у обоих ключевое геополитическое положение, и
они просто эти ключи подбирают, чтобы двери открыть. Хуссейн — ключик, а
Милошевич — ключище. Чечня еще есть. И везде нефть — потому что это кровь
земли. И религии разных полушарий. Одно в другое — получаем инсульт.
А ты говоришь: добро и зло. Только вот что обидно. Живые люди от этого
всего страдают за нас — где-то далеко, хоть и близко. Подставили мы их --
конкретно. С другой стороны, может, их судьба в этой жизни — страдать. И
избавление. А мы за это еще ответим, как положено... Алле, да, привет. Нет,
не дома. Нет, ничем таким не занят...
По телефону писатель говорил совсем другим голосом — мягко и нежно.
Пока писатель направлял свое влияние в телефон, вливая его в уши далекого
собеседника, Джинн все-таки решил рассказать ему о странной истории с
Хоттабычем.
— А у меня к тебе вообще-то разговор был, — сказал Джинн, дождавшись,
когда писатель попрощается и сложит свой маленький сотник.
— Мне ехать надо срочно, — озабоченным тоном ответил писатель, залпом
выпивая весь свой кофе. — Давай в другой раз. Мне с тобой тоже поговорить
надо. Я хочу, чтобы ты мне про "Ассемблер" рассказал. И про всякие
"Бейсики"--"Фортраны" и "С+". У меня идея одна есть. Ты в этом понимаешь?
— Еще бы.
— Если хочешь, я тебя куда-нибудь подброшу, в машине поболтаем.
Джинн посмотрел на стакан с пивом: там оставалось примерно три четверти
от полулитра. Пива было жалко. К тому же он только недавно пришел — домой
ему совершенно не хотелось. А в машине писатель наверняка включит музыку на
полную, да и вообще нормально поговорить вряд ли удастся. И он покачал
головой:
— В другой раз так в другой раз.
— Ты мне позвони, — сказал писатель. — Или я тебе позвоню. Да и
вообще — встретимся как-нибудь.
Писатель встал, но сразу же сел снова, вспомнив какую-то
недосказанность.
— Слушай... Я могу у тебя совета спросить? Как у главного героя? Есть
такая русская пословица: "Стеклянный хуй дураку ненадолго". Как ты думаешь,
можно ее в эпиграф поставить? Слово "хуй" меня очень смущает. А? :
Джинн ошарашенно молчал.
— Ладно, подумай на досуге. Это тебе домашнее задание. Всех благ!
Они прощально поручкались, писатель кивнул "пока" бармену Саше и исчез.
Краткое содержание восьмой главы
В "Турандот" Джинн снова встречает писателя, который за несколько
страниц разглагольствований коротко сообщает, что книжку он уже начал
писать, утверждая при этом, что его ненаписанная книжка — самая лучшая на
свете, чего, конечно же, никогда не позволит себе настоящий автор, не имея
возможности сравнить эту с другими ненаписанными книгами. Расстроенный Джинн
не соотносит странное появление Хоттабыча с началом активной деятельности
писателя, вероятно, потому, что не верит в силу писателей творить из ничего,
но все же подозревает, что писатель имеет какое-то влияние на его судьбу, в
частности на отношения с возлюбленной. Однако писатель мягко съезжает,
сваливая все на югославскую войну и противостояние добра и зла, а потом и
просто сваливает, оставив Джинна на обломах.
Глава девятая,
в которой сказки становятся болью — головной
Оставшееся от писателя время Джинн провел в грустном одиночестве,
наполненном обрывочными размышлениями о судьбе себя — предстоящей и
минувшей куда-то мимо его сегодняшнего положения среди судеб других. Он
смотрел при этом в камин телевизора, но ничего в его огнях не видел, потому
что его мысли не допускали до мозга сообщения глаз.
Встреча с писателем отозвалась в его сердце странным впечатлением: вот
человек, который делает его параллельную жизнь. Да еще так делает, что
предвидит его. Джинна, прошлое. Неужели он. Джинн, получился таким
неизбежным существом, что его историю, вымученную разными свободными
выборами жизненного пути, так же легко прочитать по его настоящему, как
какую-нибудь компьютерную программу — для владеющих соответствующим языком?
Впечатлившись писателем и его легкой способностью ваять рисунки чужих
жизней. Джинн вдруг отнесся к своей истории как к книге писателя, сочиняя
как бы за писателя, а может, и вместо него или вместе с ним При этом Джинн
думал о себе в третьем лице — в третьем, потому что их с писателем уже было
двое.
"Так он сидел, — красиво представлял о себе отчаянно одинокий Джинн,
— уныло потягивая пиво и не зная, как жить ему дальше в тоске...
А потом появился Пылесос. Пылесос с порога направился к Джинну, сел к
нему за стол и начал без предисловии с приветствия:
— Здоров! Грузишься? Дай глотнуть. Короче, там Паша-Нарик косяк
приделал, две чиксы с нами. Ты в деле? Финист, — громко крикнул он, — ты
курить будешь?
Бармен Саша испуганно моргнул, порозовел и отрицательно покачал
головой.
— Ну и дурак, там шишки таджикские — совершенно улетные, торкает
круче Вериного гаша. — И уже потише, Джинну: — Чиксы тоже ничего. Можно
рассмотреть.
— А Паша? — равнодушно спросил Джинн, глядя поверх Пылесоса на
мельтешение МТУ.
— Паша на обломах весь, ты что, наркоманов не знаешь? — отмазался
Пылесос. — Ему чиксы комплексно по барабану, ему даже зеленый не в кайф --
так, перебиться. Ему бы пару точек поставить — это тема. Да он еще дец
потусит и подорвется белого мутить — нарик есть нарик, сам понимаешь.
Слушай, я же марку сожрал — вообще вещь! Вставило так, что чуть не
потерялся. Но сейчас на шлейфе уже — тянет потихонечку, но не прет. У тебя
денег сколько есть? Давай его еще на одну раскрутим — тебе все равно больше
половины нельзя, тебя фантазии задушат. Есть деньги? Жаб, кстати, могу и
один окучить, они поведутся, мне не влом самому обеих. Для тебя стараюсь...
Хата свободна у тебя? Ты же вроде один...
Компания намечалась мало того что дурная — совершенно никчемная, но
болезненное одиночество свежепереломленной судьбы было совершенно
невыносимо.
— Денег у меня нет. Да подожди ты с пивом, не выпивай все!.. Короче,
денег нету, хата есть, так, ладно, глоток хотя бы оставь! Спасибо. — Джинн
не то чтобы взял — отнял у Пылесоса стакан и допил последний не то чтобы
глоток, но немного — допил.
Пылесос прервал все размышления Джинна, как вернувшийся из долгого
отсутствия хозяин рвет накопившиеся впустую листки отрывного календаря.
Пылесоса не интересовало прошлое или будущее, ни свое, ни чужое, его
интересовал день или вечер, в котором он жил: жил наполненно и всеобъемлюще.
— Все, пошли, — сообщил Пылесос — он совершенно не мог находиться на
одном месте без событий более двух минут. — Всем привет.
Все — это только бармен Саша, Финист, оставшийся в декорациях
"Турандот" за своей барной стойкой. Правда, ненадолго. Через неделю он будет
работать в "Четырех комнатах", где совсем другие деньги, другая тусовка и
другая жизнь, а потом и вовсе окажется по другую сторону барьера бара, чтобы
на собственной судьбе и фирме испытать тяготы виртуального
предпринимательства.
А Джинн с Пылесосом оказались в какой-то арбатской подворотне, где их
ждали эпизодический герой Паша, длинный и грустный, и две девушки-статистки,
совершенно заштатные и настолько статичные, что сливались с декорациями
улиц.
— Это Джинн, — сказал Пылесос, — это Катя, это Лена, давай косяк, я
распечатаю, поджиг есть?
Джинн достал зажигалку. Когда для косяка понадобилось всеобщее
шевеление, выяснилось, что и Паша-Нарик, и обе девушки существуют в другом
временном измерении, существенно отличавшемся от вмоторенного Пылесоса и
слегка выпившего пива Джинна, — они как бы плавно плыли в рапиде
замедленной съемки, немонтажно вклеенном в основной видеоряд. Шишки, похоже,
были что надо. Покурив поочередно, минут пять поговорили ни о чем и
направились в метро — ехать к Джинну. Там, как и предсказал Пылесос, Паша
сразу же потерялся, потерял себя, растворившись в толпе, как в кислоте.
Джинн недолюбливал метро. Наблюдая застывшие лица, плотным плотским
потоком уносящие каплю его собственного, со стороны такого же, лица, он в
каждой безликой маске пассажирской массы понимал отдельную историю и судьбу:
противоречия и радость, ревность и нерожденную речь, дыхание детства и рану
чужого слова, страх смерти навсегда и вечную память первой любви. Они все
жили какой-то жизнью, но охватывали Джинна мертвой толпой, сменяя друг друга
ежесекундно так, что никакую жизнь узнать в этих лицах было нельзя и даже
образ задержать — невозможно.
"Если бы я был художником-портретистом, я бы сошел с ума", — думал
Джинн, цепляясь взглядом за свободных — от равнодушия — окружающих,
которые не стеснялись в выражениях своих лиц.
А под подземным потолком тесными клубками вихрились, сталкиваясь,
тянулись нити энергетических полей — шлейфы личных аур, стараясь не терять
тела, обладающие ими. Они продирались друг через друга и путались друг в
друге, как волосы любовников, сплетая случайные узлы и нечаянно меняя судьбы
хозяевам и хозяев судьбам.
Из метро Джинн вынес на память несколько картинок:
инвалид в коляске на прикольных жирных резиновых колесах, которого
возила по вагонам девочка лет десяти, вся в синяках;
пожилой мужчина — похоже, профессор: советский портфель, перхоть на
воротнике коричневого потертого костюма, зеленая рубашка со светло-серым
галстуком, с утра завязанным, очевидно, женой и к вечеру съехавшим набок,
толстые очки, сальная седина;
девушка, одетая, чтобы быть некрасивой, с изящным, не испорченным
гримом лицом, в модных ботинках на толстой подошве; на коленях большая
светлая искусственно-кожаная сумка, вся в черточках синей ручки, на ней
жвачка-журнал, открытый на неразгаданном кроссворде, тоже весь в черточках,
а в руках та самая ручка; девушка спала, ручка соскакивала с кроссворда на
сумку, выписывая графики засыпания; судя по их количеству, так продолжалось
изо дня в день очень давно, оставляя неразгаданным кроссворд;
студент, вероятно, — в очках, с синей книжкой на английском языке, на
первой странице обложки — темно-серое небо, с упертым в него коричневатым
небоскребом и полуразмытый черный силуэт человека, с надписями автора и
заголовка: "Pau... — дальше палец студента, — The New York Tril..." --
дальше все тот же палец; триллер какой-нибудь, вероятно, хотя триллер через
h — Thriller, да их не поймешь, этих англоязычных, U 2 — студент поднял
понимающий взгляд на Джинна и развернулся к нему спиной, из-за его спины
Джинн читал: "Whatever it was that Fanshawe eventually became, my sense is
that it started for him back then. He formed himself very quickly, was
already a sharply defined presence by the time we have started school.
Fanshawe was visible, whereas the rest of us were creatures without shape,
in the throes of constant tumoit, floundering blindly from one moment to the
next. I do not mean to say that he grew up fast — he never seemed older
than he was — but already himself before he grew up. For one reason or
another, he never became subject to the same upheavals as the rest of us.
His drama was of a different order — more internal, no doubt more brutal --
but with none of the abrupt changes that seemed to punctuate everyone else's
life".*
Снова почему-то вспомнился Джинну писатель, но описать себя в третьем
лице он не успел. Внезапно кончилось метро и улица, и они оказались в арке
дома и двора Джинна.
И тут поперло. Первым поперло Пылесоса, который, собственно, шел
первым, волоча за собой девушек.
— Бля!!! — сказал Пылесос. — Верблюды!
Он деловито повернулся к спутникам и заботливо спросил:
— Верблюдов видите?
Девушки медленно и молча закивали головами.
— Каких еще верблюдов? — недоуменно поинтересовался Джинн.
— Мягких. Теплых! Потрясающих шерстяных верблюдов!!! О ля-ля!
* Кто бы ни был тот, кем в конце концов стал Фэншо, у меня есть
ощущение, что началось это именно тогда. Он оформился очень быстро, уже был
некой строго обозначенной территорией к тому моменту, когда мы пошли в
школу. Он был осязаем, тогда как остальные мы были существами, лишенными
формы, в муках постоянного беспокойного мятежа, слепо барахтавшимися от
одного мгновения к другому. Я не хочу сказать, что он быстро вырос — он
никогда не выглядел старше, чем был, — но уже самим собой еще до того, как
стал взрослым. По какой-то причине он никогда не был подвержен сдвигам
роста, подобно нам, всем прочим. Его трагедия была другого порядка — скорее
внутренней, без сомнений, более болезненной, — но не обусловленной
внезапными переменами, преломляющими обычную жизнь любого другого. (Пер.
Сер. Клада.)
-- Я Катя, — равнодушно сказала Катя. И тут Джинн открыл от изумления
рот. Он наконец тоже увидел верблюдов. Много верблюдов. Много настоящих
благородных верблюдов, пепельного цвета, высоких, с изящно изогнутыми шеями,
которыми они гордо покачивали, объедая чахлые сухие ветки московских
деревьев. Вокруг них отдыхали погонщики, одетые под бедуинов.
— Я же говорил, улетные шишки, — ликовал Пылесос, — с Восточным
уклоном. Все хорошо видят верблюдов? То-то!
Однако верблюдов видели не только они. Все приподъезднутые бабушки, все
ископающиеся автолюбители, все бессмертно дворущие дети и даже работники
городских коммунальных служб, перегарно вышагивавшие в синих костюмах с
оранжевыми полосками, — все, все до одного не только видели верблюдов, но и
как-то взаимодействовали с ними, суетясь, пытаясь их гладить, подкармливать
и вообще.
— Это не глюк, — сказал Джинн, — верблюды реальные.
— Реальные, — согласился Пылесос. — Шишки тоже конкретные, реально!
Фиг с ним, что не глюк. Зато прет как положено!
— Откуда здесь — верблюды?!
— Откуда, откуда... От верблюда! Откуда же еще? — радовался Пылесос.
— От Адама верблюдского. Верблюды вообще. Джинн, бывают только от
верблюдов. Вот ишаки, например, бывают от ослов и лошадей. Ишаков видишь? --
участливо спросил он. — Вон, где чурки в кружок сидят. Сто пудов кальян
дуют. Слышь, давай им на хвоста упадем, пока менты не понаехали.
— Это мулы, — сказал Джинн.
— Это кино... — икнула Катя.
— Кино, кино, верняк гашиш дуют, я запах чувствую! Блин, повинтят
сейчас всех... Че делать-то? Ходить — не ходить?
— В смысле — снимают... ик... кино, — сказала Катя.
— Какое кино? Ты дура? Дура, да? Че ты несешь всякую хурму? Кому на
хрен, надо снимать кино про верблюдов в центре Москвы? Может, Россия и
родина слонов, но не верблюдов уж точно!
— А че?.. — Катя совершенно почему-то не обиделась на "дуру". — Про
старика Хоттабыча помнишь кино?.. Там так и есть... Верблюды к Хоттабычу
приходят...
— Про Хоттабыча кино уже давно сняли, понятно? Еще при Сталине. Кому
он сейчас нужен, твой Хоттабыч?!
— А мне нравится... Может, это римейк делают... Сейчас модно... Или
клип типа на эту тему...
— Ты смотри поменьше детских фильмов, ладно? И Бивеса с Бадхедом. Тебе
не все равно, зачем они тут? Главное — тусовка! А для клипа камеры нужны,
свет, режиссер, персонал всякий, то да се — а тут одни чурки обкуренные,
слышь, Джинн, может, упадем на хвоста — была не была, а? Ты чего бледный
такой? Плохо тебе?
— Чуваки, — медленно проговорил Джинн, не желая верить в собственные
догадки, — вы это, постойте тут, я сейчас вернусь, просто посмотрю, это,
ну, э-э... вдруг бабушка вернулась... — Отмазка была голимая, но ничего
умнее Джинн быстро придумать не смог.
Пылесос испугался:
— Старик, тебе что, правда плохо, да? Откуда вернулась? Она же,
кажется, это... ну, того...
— Не совсем... — уклончиво пробормотал Джинн.
— Не совсем?! — заорал Пылесос. — Старик, как это — не совсем?
Спит, что ли? Да какой — блиииин! Знаешь что, в таком деле не совсем --
нельзя! Либо сюда — либо туда... Насовсем! Ты уж как-нибудь определись с
бабушкой-то... правда, сходи там, ну, узнай, объясни ей, что так не
поступают, а мы тебя здесь подождем, на лавочке. Я, если что, — там буду
отвисать, у чурок. Мне успокоиться децел надо.
И он поволок девушек к верблюдам, а Джинн, почти бегом, чтобы его не
заметили соседи, — к себе. Он боялся, что его ждут на лестнице, у двери, но
на площадке никого не было. Облегченно вздохнув, он открыл ключом дверь,
неторопливо ее захлопнул, снял не спеша кроссовки и, успокаиваясь, прошел в
комнату, задел велосипед в коридоре и, чертыхаясь, собрался было плюхнуться
на тахту. Но в этот момент в дверь позвонили. Не открыть было неудобно. На
ходу сочиняя, как бы поделикатнее отправить Пылесоса сотоварищи, то есть
сотоварки. Джинн повторно задел велосипед и распахнул дверь. На первый
взгляд как будто за дверью никого не было, однако на второй, третий и все
последующие, к сожалению, — был. И не один кто-то, а несколько сразу. Эти
несколько стояли на полусогнутых коленях в суперпоклоне, касаясь темнокожими
носами грязных выщерблин желтых плиток кафельного прилестничного пола. Чалма
на голове ближнего кого-то была белого цвета, с крупным, прозрачным камнем в
оправе, приспособленным к чалме, как кокарда к буденовке. У остальных
четверых (их всего было пятеро) кокарды на голове были поменьше и попроще.
Это были погонщики со двора.
— Вы к кому? — упавшим голосом спросил Джинн.
— Не вели, добрый человек, казнить, вели слово молвить, — сказал
главный чувак на чистом русском языке. — Мы здесь приказом хозяина нашего и
господина, — тут он захрипел и зачирикал, выпустив изо рта язычок пламени,
— коего ты, любезный, изволишь величать Хоттабыч. Кланяется он тебе дарами
от благодарных щедрот своих.
— Мужики, — Джинн слегка усмехнулся, — раз уж вы тут все под арабов
косите сказочных, то и изъясняться полагается соответственно.
Чувак посмотрел на Джинна с изумлением, позволив своему лицу выразить
это изумление почти незаметным, наспех подавленным движением брови вверх и
сообщил:
— Во дворе твоего дворца, светлейший, — караван верблюдов. Прикажи
принять. Пожалуйста, — добавил он вежливо.
— Слушайте, — ответил Джинн, продолжая несдержанно усмехаться, --
передавайте привет вашему господину, этому Хоттабычу, и скажите ему, что я
очень признателен, но мне совершенно нечем будет кормить такое количество
верблюдов, а продать я их вряд ли смогу. У меня даже кошек мама забрала на
дачу. В общем, извините. — Джинн старался не раздражаться, но тот факт, что
циркач Хоттабыч в шутку привел с собой целый цирк, вызвал в нем ярость. Мало
того, что сам заявился без приглашения, да еще и с верблюдами!
— О высокорожденный! — воскликнул главный чувак. — Не верблюды суть
дар, а ноша верблюдов. Дозволь, под страхом гнева повелителя нашего, внести
эти ничтожные в сравнении с твоим лучезарным величием знаки его расположения
в твое жилище и с миром уйти!
— Ничтожные, значит? Ладно, если ничтожные — заносите, только
по-быстрому.
Оставив дверь открытой. Джинн пошел в ванную — умываться. Минут пять
он держал голову под холодной водой, соображая, что ему делать дальше. Он
решил, что, если Хоттабыч появится снова, надо будет все рассказать папе. У
взрослых — опыт.
Он вышел в коридор, где его ожидал главный погонщик. Главный с поклоном
сообщил, что все подарки сложены в комнате, и откланялся насовсем. Проследив
за тем, как он спускается по ступенькам лестницы, игнорируя лифт. Джинн
поднялся на один ее пролет вверх — к окну, посмотреть во двор. Во дворе
мулы, верблюды и погонщики уже стояли в походном порядке — ждали главного.
Вот он появился, вскарабкался на верблюда, основного вероятно, и вся
процессия тронулась со двора куда-то вон, через арку, прямо на Кутузовский
проспект. Джинн бросился обратно в квартиру, на кухню — там был балкон, --
но никаких верблюдов из арки не появилось. Он минуты три подождал, потом
выбежал обратно на лестницу — конец каравана исчезал в арке, — вернулся на
балкон в кухне — нет никаких верблюдов! — снова очутился на лестнице — и
во дворе уже верблюдов нет.
Он вошел, нет, почти вбежал в комнату (проклятый велосипед — выбросить
его на фиг!) и про странное исчезновение верблюдов (а появление — не
странное?) сразу перестал думать: вся комната была...
