В.Лобас. Желтые короли. Записки нью-йоркского таксиста
страница №11
...инципе, было бы можно, но судья ведь не дасттебе рта открыть... Ты понял?
Досадуя, что я ни черта не понял, что всерьез обсуждать со мной мое
дело нельзя, наморщив лоб и покусывая губу, пассажир размышлял вслух:
— Судья позволит тебе произнести только одну из двух стандартных
формулировок: "Виновен" или "Не виновен". Можно воспользоваться третьей --
"Виновен — при смягчающих обстоятельствах", но у тебя же никаких
"смягчающих обстоятельств" нету. Что ты можешь сказать? Что ты не знал?
Этого судьи терпеть не могут. Разозлится и влепит тебе так, что будешь
знать!.. Ты, между прочим, не вздумай разговаривать с судьей так, как ты это
себе со мной позволяешь. Хуже нет, как разозлить судью; ты понял?
Мы приближались к "Ла-Гвардии", а он, как назло, замолчал... Отвернулся
и смотрит в окно... Наверно, ему просто надоело ломать мозги из-за моих
неприятностей... Я въезжал уже на рампу Главного вокзала, когда чекер
вздрогнул от громоподобного "хха!--ха!", и какое-то сатанинское вдохновение
озарило лицо пассажира.
— НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, — хрипловатым от
волнения голосом произнес он.
"Бессмыслица какая-то", — с тоской подумал я. Но мой клиент еще раз
повторил эту бессмыслицу, смакуя каждое слово: "НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ
ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ!" — Он прямо-таки корчился, восторгаясь своей уловкой, сути
которой я никак не мог раскумекать.
— Допустим, я так скажу...
— Да ты понимаешь, что ни один судья такого никогда в жизни не
слышал?!
— Ну и что?
— Судья удивится!
— Чем же это мне поможет?
Мы стояли лицом к лицу под вывеской "American Airlines".
— Ну, ты даешь! — с обидой сказал пассажир. Он вложил в мое дело
столько изобретательности, столько души, что готов был полюбить меня, но я
отталкивал его своей тупостью:
— Если судья удивится, он скажет: "ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?" и, стало быть,
позволит тебе говорить... Желаю удачи, Lobas! Пассажир подхватил разделявший
нас чемоданчик.
— Сэр, куда же вы?! — воскликнул я в отчаянии. — Как же вы после
всего бросаете меня на произвол судьбы?!..
— Что еще такое?
— Как "что"? Судья-то, наверное, скажет: "Что случилось?", а вот что я
ему скажу?
Мой добрый гений взглянул на часы, он опаздывал к самолету.
— Слушай меня внимательно! Когда судья произнесет: "Что случилось?",
ты скажешь ему так: "Ваша честь: обратите внимание только на одно
обстоятельство..."
Но я — не слушал! С криком: "Стойте! Погодите!" я метнулся к чекеру,
схватил авторучку и путевой лист и на нем, на своей сегодняшней путевке,
вкривь и вкось понесся строчить обрывки слов той потрясающей речи, которую
научил меня произнести в уголовном суде незнакомец, выдававший себя за
комиссара полиции Чикаго.
Ты еще услышишь эту речь, читатель; но всему свое время...
Глава семнадцатая. СУД
1.
Подъезжая к "Мэдисону", я вспомнил, что с утра ничего не ел. Повернул
за угол, к боковому входу, отдал ключи аргентинцу Альберто: подвинешь, мол,
мой чекер, если очередь тронется, и — бегом за два квартала, к тележке под
полосатым зонтом. Пожадничал: купил не тоненькую сосиску, а толстенную
сардельку. С луком, с горчицей! И — назад. Уселся на капоте и, попеременно
дуя на сардельку и пробуя ее губами: остывает ли? можно ли уже куснуть? --
стал наблюдать за "чокнувшимся" швейцаром.
Фрэнк то ли снова собрал таксистов, то ли вообще не отпускал их от
себя. Он расхаживал перед шеренгой, приговаривая в такт шагам:
— ОТЕЦ И СЫН ЕХАЛИ В АВТОМОБИЛЕ. Ать-два!
— ПОПАЛИ В АВАРИЮ, И ОТЕЦ ПОГИБ...
— Бедняга! — фальшиво посочувствовал Ким Ир Сен чужому несчастью;
Фрэнк поморщился и продолжал:
— КОГДА ПОСТРАДАВШИХ ДОСТАВЛЯЮТ В ГОСПИТАЛЬ, ДОКТОР ЗАЯВЛЯЕТ...
— Я НЕ МОГУ ОПЕРИРОВАТЬ ЭТОГО МАЛЬЧИКА, ОН — МОЙ СЫН...
— У меня никогда не было аварии, — хвастливо заявил Акбар, выуживая
из термоса кусок мяса. — Я хороший водитель!
Властным жестом приказав болтуну заткнуться, Фрэнк замер на месте и
вдруг озадачил таксистов довольно-таки неожиданным вопросом:
— КТО ЭТОТ ДОКТОР?
Ким Ир Сен, Акбар и Альберто угрюмо молчали.
— КТО ЭТОТ ДОКТОР? — повторил швейцар, но несчастные, съежившиеся под
его гневливым взглядом кэбби безмолвствовали.
Из вращающейся двери показался гость, и Фрэнк издевательски хмыкнул:
— Такси, сэр?
— Пожалуйста! — откликнулся гость, не догадываясь, что симпатичный,
открывающий перед ним дверцу кэба швейцар действует как настоящий садист.
— Мистер Фрэнк! — взмолился Альберто: — Лучше я заплачу вам
доллар...
— Два — если вынесут "Кеннеди", — лебезил кореец. Но — напрасно.
Фрэнк усадил клиента в первый кэб и отправил Альберто на площадь Колумба.
Ким и Акбар переглянулись, как приговоренные...
— КТО ЭТОТ ДОКТОР? — терзал таксистов неумолимый Фрэнк.
Я проглотил остаток сардельки, и в этот момент откуда-то с неба ко мне
слетел невидимый ангел, сел рядышком на капот чекера и шепнул мне: "МАТЬ"...
— МАТЬ! — сказал я вслух.
Ложка с горкой риса застыла у рта сирийца. Фрэнк скосил глаза в мою
сторону... Я почувствовал, что в моей жизни опять настала минута
исключительной важности.
Тишину нарушил писклявый голос корейца:
— Конечно, доктор — это мать мальчика, — произнес он безразличным
тоном. — Потому-то она и не решилась его оперировать...
Видали прохвоста! Никогда бы не подумал я, что мой друг Ким способен на
такую подлость. Но справедливый Фрэнк не обратил внимания на болтовню
корейца и шагнул ко мне:
— Как ты догадался? Я скромно потупился.
— Здорово! — сказал Фрэнк. — В нашем кубрике только я один сумел
разгадать эту загадку.
Швейцар последовательно осмотрел мою лысину, чахлую, с седыми волосками
грудь, плохо заправленную в джинсы рубаху, давненько не чищенную обувь.
Наверное, на всем крейсере, где он служил, не было такого неопрятного
матроса...
— А ну-ка, послушай! — испытующе произнес Фрэнк. — ПОЕЗД ДЛИНОЙ В
ОДНУ МИЛЮ ПРОХОДИТ ЧЕРЕЗ ТУННЕЛЬ, ПРОТЯЖЕННОСТЬ КОТОРОГО ТАКЖЕ СОСТАВЛЯЕТ
ОДНУ МИЛЮ.
Навострил уши интриган Ким Ир Сен; словно саблю в ножны, сунул ложку в
термос обжора-Акбар.
— ПРИ СКОРОСТИ 60 МИЛЬ В ЧАС — СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ ПОНАДОБИТСЯ ПОЕЗДУ,
ЧТОБЫ ПРОЙТИ СКВОЗЬ ТУННЕЛЬ?
— Одна минута! — выпалил кореец. Фрэнк даже не посмотрел в его
сторону, а я тем временем мучительно напрягал свой мозг:
не завалялись ли случайно в складках моего серого вещества остатки
премудростей, которые в незапамятные времена вдалбливал в мою вихрастую
тогда голову наш вернувшийся с фронта учитель физики в старой шинели, с
деревянной колодкой вместо правой ноги?.. Нет, не даром, видать, он ругал
меня: "Лобас, у тебя в голове ветер! Не будет из тебя толку, пойдешь в
дворники!". Он оказался пророком: ибо даже здесь, на другом конце света, в
Америке, я стал если не дворником, так шоферюгой-таксистом, которого, к тому
же, на днях будут судить, как проститутку, поскольку закон не учитывает рода
занятий преступника...
— Так сколько времени понадобиться поезду? — уже нетерпеливо
переспросил Фрэнк, но тут мое ухо опять ощутило чье-то нежное дыхание:"ТWО".
На этот раз я смекнул, что мне помогает местный, американский ангел,
поскольку подсказки свои нашептывает он — на английском языке...
— Две минуты! — сказал я, и Фрэнк хлопнул меня по спине:
— Молодец!
— Одна минута! — заспорил кореец.
— Одна! — ерепенился Акбар.
— Стойте возле своих машин! — приструнил их Фрэнк, обнимая меня за
талию. Он смотрел на мою физиономию с такой радостью, словно это было личико
испаночки.
— Ты русский? — спросил Фрэнк.
— Русский, — ответил я. Однако на том наш разговор — иссяк.
Фрэнк искренне хотел подружиться с близким ему по уровню интеллекта
человеком, но он не знал, о чем со мной говорить... Мне же еще сильней, чем
Фрэнку, хотелось закрепить нашу только что родившуюся дружбу; однако как это
сделать, я тоже не знал... О чем я мог беседовать с молодым швейцаром? О
девушках?.. О бейсболе?..
Отлично понимая, что если я когда-нибудь расскажу эту историю, то мне
никто не поверит: ну, скажут, это ты уж точно выдумал! — я попросил Фрэнка
переписать для меня загадки про Доктора и про Поезд — своей рукой. Просьбу
мою Фрэнк охотно согласился исполнить, тут же примостился переписывать и
даже добавил еще одну загадку, очень сложную, про десять яблок, которую
потом ни я и никто из моих знакомых, включая профессора Стенли, не смог
разгадать. Зато Стенли сказал, что, переписывая загадки, Фрэнк не сделал ни
единой грамматической ошибки и что все запятые в его автографе, который я
бережно храню и по сей день, стоят на местах... 2.
Пока Фрэнк писал, Ким с Акбаром прогоняли клиентов от входа в отель, но
вот швейцар вернулся на свой пост, и "аэро-портщики" приуныли. Из
вращающейся двери показалась грузная женщина с модным портфелем.
— Такси? — спросил Фрэнк.
— Да, пожалуйста...
— Куда едете? — поинтересовался Фрэнк, и мы, все трое, насторожились.
Это было что-то новенькое. До сих пор честный швейцар никому такого вопроса
не задавал...
Женщина ответила, что едет в "Кингс-госпиталь", в Бруклин и добавила
еще какое-то слово, которого ни один из нас не расслышал. Но даже не
расслышав, мы, таксисты, догадались, что слово это чрезвычайно важное...
— Ты хочешь, — спросил Фрэнк корейца, — поехать в "Кингс-госпиталь"?
— Всю жизнь мечтал! — отрезал Ким, подчеркивал, что он замечает
перемену в поведении швейцара.
— А ты, — спросил Фрэнк Акбара, — этот госпиталь знаешь?
— Я в Бруклин не поеду! — с вызовом отвечал сириец.
Швейцар, однако, не стал ругаться с обнаглевшими таксистами, а просто
открыл дверцу моего чекера и пригласил женщину садиться...
Теперь, убежденные, что швейцар схитрил и обвел их вокруг пальца, оба
кэбби ощерились:
— Первый кэб получает первую работу!
— Здесь очередь!
— Ты и ты! — гаркнул на них Фрэнк. — Чтоб вашего духу тут больше не
было! Ясно? Вот первый кэб! — и швейцар указал на "додж" стоявшего позади
меня черного таксиста... 3.
Выезжая через несколько минут на шоссе, я уже знал, какое мы не
дослышали слово: "И ОБРАТНО..."
"В "Кингс-госпиталь" и ОБРАТНО!" — вот что сказала Фрэнку женщина с
модным портфелем. Улавливаете нюанс? Разве Ким и Акбар отказались бы отвезти
эту пассажирку в Бруклин, если бы знали, что счетчик будет превссело
стрекотать и всю обратную дорогу — в Манхеттен?! Кому охота возвращаться из
Бруклина пустым? Но чем, скажите на милость, дальний рейс в Бруклин и н а. з
а д — хуже аэропорта?..
"Позволь, позволь, — слышится мне вопрос, — а как же ты повез эту
женщину? Нсужто ты знал, где, находится "Кингс-госпиталь"?
Господи, да конечно же, не знал! Но ведь я понимал, что Фрэнк
подсовывает мне эту работу! Как же я мог ляпнуть, что не знаю дороги?..
Таксист не знает дороги только в том случае, если ехать невыгодно. Спросите
любого кэбби, где находится город Брсхунец и он, не задумываясь, ответит,
что не раз там бывал!.. Если только нужный вам адрес находится за городской
чертой и, стало быть, оплата двойная, мы все знаем!.. Чем трудней будет
найти адрес, чем больше я наделаю ошибок, тем больше — заплатит клиент!
Ну, а если бы пассажирка твоя, когда ты начал у всех встречных
переспрашивать дорогу к госпиталю, возмутилась бы, как же, мол, так: взялся
везти, а куда — представления не имеешь?!..
Пусть бы только попробовала! Да посмей она пикнуть, я бы знаете как ее
отчитал! В краску вогнал бы! Застыдил... За что? За черную неблагодарность.
Ведь все остальные кэбби вообще отказались ее взять! О, я уж выдал бы!..
Но женщина ничем не возмущалась. Направляясь по шоссе имени Рузвельта
на юг, крайне смутно представляя себе, в какую точку огромного Бруклина моей
клиентке нужно попасть, я знал куда более важные вещи, чем место
расположения какого-то дурацкого госпиталя. Я знал, что моя пассажирка --
психиатр из Хьюстона. Что в Нью-Йорк она прилетела всего на один день (т.е.
времени жаловаться на таксиста у нее нет) и, наконец, что ей нужна
квитанция! Эта врачиха не только не знала Нью-Йорка, но еще и собиралась
платить мне чужими деньгами, и яс чистой совестью несся по самому длинному
маршруту — по Кольцевой дороге! 4.
Когда я разыскал госпиталь, на счетчике уже было больше, чем я
заработал бы, получив пассажира в Кеннеди... Деньги, естественно, в этот
день сделались легко и быстро, и часам к восьми вечера я уже вернулся домой.
Увидев меня в дверях в такое необычное время, жена побледнела, как
полотно, но тут же по выражению моего лица поняла, что ничего плохого не
случилось... Я быстренько принял душ, и мы дружно, славно, всей семьей
уселись за стол. Наутро я отвез жену на курсы в Манхсттсн, а часам к девяти
опять-таки был уже дома. На этот раз, увидев меня в дверях, жена ничуть не
испугалась и спросила:
— Ну, ты видел своего Фрэнка!
— Как же я мог видеть Фрэнка, — еле сдерживаясь, ответил я, — если
сегодня в "Американе" закончился съезд виноторговцев? Фрэнк, по-твоему,
стоит под "Американой"?!
Только теперь до жены дошло, насколько нелепый она задала вопрос.
— Я не подумала, — сказала жена.
— Надо все же хоть иногда думать, — пошутил я, нейтрализуя промах
жены, но ни она, ни сын не оценили моего остроумия.
Они сидели, уткнувшись в свои тарелки, и без всякого энтузиазма
слушали, как я очень увлекательно рассказывал им, что взял под "Американец"
на протяжении дня две ".Па-Гвардии" и два "Кеннеди". Что виноторговцы
платили превосходно, еще лучше, чем юристы: один оставил мне на чай четыре
доллара, а другой — 3.65!.. Но ни жена, ни сын даже ради приличия не
восхитились, не сказали: "Ого!" или "Ух, ты!" — как сказал бы на их месте
любой таксист.
Обиженный безразличием своих близких, я и вовсе не стал рассказывать,
как я вез сегодня компанию развеселых богачей, которых один из них по имени
Чарли усадил в мой кэб — для хохмы (вместо того, чтобы вызвать лимузин);
как они гоготали по этому поводу и допытывались у остряка Чарли, какой же
следующий фортель он выкинет? Если, мол, для начала они очутились в желтом
кэбе, то чего же им ждать — дальше? А, Чарли?!..
— Папа, мне нужно купить кеды, — прервал мои мысли сын.
— По-моему, мы совсем недавно купили тебе кеды, — вовсе не имея в
виду попрекать сына, просто так сказал я;
однако жена сочла необходимым за него заступиться:
— Ты же знаешь, что он играет в футбол...
Я знал. И мне нравилось, как здорово у сына получается. Но кеды,
которые он повадился покупать, были эквивалентны примерно двум "Кеннеди".
Заработанных в чекере денег было, слова не подберу, как жалко!..
— Идея! — бодро сказал я. — Давайте попробуем починить старые, а
если не выйдет...
— В Америке не чинят кеды, — уставясь в пол, буркнул сын.
— Но ведь мы же не американцы, — легко, по-спортивному, парировал я,
ничуть не задевая юношеского самолюбия.-- На Брайтоне есть русская
мастерская. Почему бы тебе не зайти, не спросить?..
Ради Бога, объясните мне, что я сказал обидного?А сын — вспыхнул! Он
вышел из-за стола, не сказав матери "спасибо", не придвинув за собой стул.
Это было отвратительно. Я поднял палец, но жена схватила меня за руку. Я
хотел сказать сыну, чтобы он вернулся и поставил стул на место, но жена
прикрыла мне рот...
Хлопнула дверь. Я попытался высвободить руку:
— Интересно, зачем вы оба, стоит мне позвонить, говорите, чтоб я
поскорей возвращался домой? Жена отпустила руку:
— Потому что мы тебя совсем не видим.
— Ну, вот — увиделись...
— Я всегда гордилась тем, — сказала жена, — что в нашей семье не
бывает ссор — из-за денег!
Я тоже гордился этим; и, наверное, поэтому сказал:
— Скандал произошел не из-за денег.
— А из-за чего?
— Из-за твоего ненужного заступничества!
Жена рассердилась: она говорила искренне, а я говорил неправду. Зеленые
глаза загорелись, щеки вспыхнули, и она стала такой чужой и такой красивой,
что мне немедленно захотелось покаяться и объяснить ей,почему я становлюсь
таким: злым и мелочным — и рассказать ей хотя бы о сегодняшних
весельчаках... О том, как, расплачиваясь со мной, шутник Чарли дал мне
пятерку (при счетчике 3.95) и сказал, чтобы сдачу я оставил себе, и как все
его веселые приятели вдруг рассердились! Ничего смешного в этой выходке они
не усмотрели, протянутый мною доллар брать постеснялись и еще пуще стали
отчитывать Чарли, окончательно, дескать, потерявшего чувство меры... Чарли
оправдывался: он оставил мне 1.05 на чай потому, что я "хороший парень". Но
один из приятелей, выражая мнение остальных, отвечал так: "Верно: парень он
хороший, никто не спорит. Однако зачем же хорошего парня — портить?!". Но я
не мог рассказать об этом жене. Потому, что если бы я объяснил ей, какая у
меня теперь работа, ее лицо стало бы жалким и маленьким, как дулька, и она
сказала бы то, что я уже не раз слышал от нее за этот таксистский год:
— Ну, зачем, скажи мне, зачем мы сюда приехали?!.. 5.
Вестибюль уголовного суда Манхеттена — это полумрак под высоченным
сводом, каменные плиты пола, несмолкающий гул многотысячной черной толпы и
безотчетное, гнетущее смятение...
"НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ!" — повторял я, как
заклинание, а в душу гадкой холодной жабой закралось сомнение: а не
посмеялся ли надо мной пассажир из отеля "Святой Мориц"? Почем знать, а
вдруг это был розыгрыш, который сейчас вылезет мне боком? Ну, как разозлится
судья за это самое "НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ" да упечет
меня за решетку суток эдак на двадцать — в одну камеру с этими черными
бандюгами, наводнившими вестибюль, среди которых я и в самом-то деле
выглядел "белой вороной".
Черная чиновница в справочном окошечке долго разыскивала, но
разыскала-таки номер моего дела (не потеряли, собаки!) и направила меня в
Шестой зал, длинный, как станция сабвея, и до отказа забитый двумя-тремя
сотнями негров-уголовников, половину которых составляли подростки.
С трудом отыскав свободный стул, я пристроился в предпоследнем ряду.
Все встали: величавый еврей в черной мантии взошел на кафедру.
Судейский стражник с револьвером на боку начал вызывать преступников к ее
подножию. Он неразборчиво выкрикивал обвинения, и преступники — все подряд,
поголовно! — признавали себя виновными...
По-видимому, они понимали, что их участь решает какой-то ужасный судья,
сообразил я, заметив, что ни один из обвиняемых не смеет и заикнуться перед
этим судьей ни о "смягчающих обстоятельствах", ни, тем паче, заявить о своей
невиновности.
— Виновен!
— Виновен!
— Виновен!
Однако же, прошло совсем немного времени, четверть часа, наверное, или
еще меньше, и мой обострившийся слух, приспособившись к акустике гулкого
зала, уловил вдруг слова приговора, который вынес судья очередному бандюге,
признавшему себя виновным:
— Штраф пять долларов!
Я содрогнулся: такого не может быть! Вероятнее всего, я просто
ослышался... Но следующий диалог между судьей и преступником прозвучал,
повторив предыдущий слово в слово:
— Виновен.
— Штраф пять долларов.
Чересчур поспешное мнение мое о жестоком судье немедленно изменилось --
на противоположное! "Какая отвратительная карикатура на правосудие!" --
думал я, наблюдая, как все эти убийцы! грабители! насильники! — с наглыми
усмешечками покидают зал суда, чтобы, наверняка, тут же приняться за свое...
6.
Эта картинка представляется мне весьма поучительной в том смысле, что
слишком часто и слишком неосторожно принимаем мы на веру самый несуразный
вздор, стоит только рассказчику начать свою побрехушку с магических слов: "Я
видел своими глазами"...
Я ведь тоже был очевидцем фарса, происходившего в уголовном суде
Манхеттена. Я слышал все своими ушами! И если бы стражник с револьвером
выкликнул бы мою фамилию одной из первых в то утро (то есть если бы мне не
довелось проторчать в зале уголовного суда несколько часов), то я несомненно
рассказывал бы после — и таксистам, и пассажирам — о том, как в моем
присутствии судья приговорил добрую сотню головорезов-рецидивистов к штрафу
в пять долларов! И слушатели мои кипели бы благородным негодованием...
Но стражник, казалось, забыл обо мне, и по мере того как на скамьях,
что были поближе к кафедре, освобождались места, я стал короткими
перебежками пробираться вперед: там по крайней мере хоть не прирежут...
Добравшись до третьего или четвертого ряда, я уже мог расслышать не только
приговоры, но и обвинения, которые выкрикивал стражник, и вскоре понял, что
все уголовники в моем зале четко делятся на две категории. Преступления
подростков заключались в том, что они перебегали через пути сабвея или через
шоссе. Этим судья присуждал по пять долларов, а преступники постарше были
гарлемскими "джипси", то есть самыми несчастными кэбби, которые зарабатывают
свой кусок хлеба в черных гетто. Они развозят черных пассажиров, которых
обычно не берут "желтые короли", в кэбах без медальонов, без страховки, на
искалеченных колымагах; а кэб одного из подсудимых, как выяснилось, не имел
даже номерных знаков.
Тяжесть этих грехов судья определял — "на вес"...
— Незарегистрированный таксомотор!.. Без паспорта!.. Без страховки!..
Без лицензии на извоз!.. Техинспекцию не проходил!.. Водитель без
водительских прав!.. — басил стражник с револьвером, бросая один за другим
на столик, стоявший между ним и преступным кэбби, — штрафные талоны. Затем
стражник собирал талоны в пачку, приподнимал ее на руке, чтоб судье было
получше видно, а тот, прищурившись, оценивал: "50 долларов!"; а если пачка
была потолще — "70 долларов!".
Через час-другой я уже настолько освоился в уголовном суде, что мне
стало скучно...
— НАРОД ГОРОДА НЬЮ-ЙОРКА ПРОТИВ ВЛАДИМИРА ЛОБАСА! — вспомнив вдруг
обо мне, выкрикнул стражник, и я, с трудом передвигая непослушные ноги,
поволок себя к подножию кафедры.
Черная аудитория притихла, и в этой тишине я прочел ее мысли как свои
собственные, только вывернутые наизнанку, дескать, этот БЕЛЫЙ, наверное,
натворил дел, если уж попал в уголовный суд вместе с нами...
— Soliciting! — с мрачным видом сообщил судье стражник.
— НЕ ВИНОВЕН — ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ! — выпалил я и умолк,
задохнувшись от ужаса...
Стражник скептически шмыгнул носом и на всякий случай поправил на боку
револьвер.
Фигура в черной мантии зашевелилась, судья перегнулся через кафедру и
смотрел на меня сверху вниз, моргая округлившимися от удивления глазами.
— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, КЭББИ? — сказал судья. Отступать теперь было поздно,
и речь, которой научил меня пассажир из отеля "Святой Мориц" и которую я
вызубрил наизусть, хлынула из меня, как шампанское из неохлажденной бутылки:
— Ваша честь! Прошу вас: обратите внимание только на одно
обстоятельство — на место преступления, в котором меня рбвиняют. Это же
проклятая Богом Сорок вторая улица. Мой кэб жружали сто проституток,
пристававших к мужчинам. Сто сутенеров приставали к прохожим, зазывая их в
публичные дома! Сто торговцев наркотиками предлагали публике на выбор:
марихуану, таблетки, кокаин... Но из всей этой замечательной компании
полицейский выбрал меня: самого опасного уголовника — таксиста, который
трудится в поте лица по 72 часа в неделю... Ваша Честь, я спрашиваю вас: где
справедливость?!
Черный зал завыл от хохота. Судья махал обеими руками и кричал, обливая
меня густым, как мед, еврейским акцентом:
— Ша! Ша! Хватит! Кэбби, ты закроешь, наконец, свой рот?! Ты, может
быть, дашь и мне сказать слово? Я покорно умолк. Затих в ожидании приговора
зал...
— УГОЛОВНОЕ ДЕЛО ЗА НОМЕРОМ... Судья зачитал вслух нескончаемо длинный
номер, поплямкал губами и, совсем уж вогнав меня в страх, кончил так:
— ОБЪЯВИТЬ ЗАКРЫТЫМ ЗА ОТСУТСТВИЕМ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ!..
Я бежал по Бродвею! Несказанное счастье переполняло меня и изливалось
— в беге! В эту минуту я, не задумываясь, дал бы на отсеченье руку,
настолько я был уверен, что мой пассажир — мой спаситель! — был самым
настоящим Комиссаром! Но сегодня, оглядываясь назад, я вынужден сознаться,
что, к сожалению, наверняка я этого не знаю... И только сам мистер
Ф.Ю.Гуинн, который возглавлял чикагскую полицию на пороге восьмидесятых
годов, может теперь сказать: учил ли он когда-то попавшего в передрягу
нью-йоркского кэбби, как выиграть дело в уголовном суде Манхеттена или же то
был вовсе не он... Но вспомнит ли Комиссар такую чепуху?.. И еще ведь
вопрос: попадет ли ему в руки моя книжка?..
Глава восемнадцатая. МОЙ САМЫЙ ИНТЕРЕСНЫЙ СОБЕСЕДНИК
1.
Всего двое суток не виделись мы с Фрэнком. Еще месяц назад мы даже не
здоровались, а сейчас обрадовались встрече, как закадычнейшие, водой не
разольешь, кореша! Прежде всего Фрэнк сообщил мне новость: ночью в комнате
2214 проститутка зарезала гостя.
Представитель немецкого бюро путешествий, сопровождавший группу
туристов из Мюнхена, держал в бумажнике солидную пачку наличными — на
непредвиденные дорожные расходы.
Проститутка, которую он подцепил в первый же по приезде вечер, каким-то
образом пронюхала о деньгах. Вероятно, увидела, когда немец платил ей. Она
исхитрилась подсыпать клиенту в стакан со спиртным снотворное, а когда тот
уснул, полоснула по горлу опасной бритвой...
Мы заспорили. Я был уверен, что проститутку не поймают, а Фрэнк убеждал
меня в обратном. Похохатывая, похлопывая один другого то по спине, то по
плечу, мы заговорили о врачихе из Хьюстона. Ловко, ловко провел мой новый
друг этих двух дураков — Акбара и Ким Ир Сена.
— И ОБРАТНО! — веселился я.
— И OБPATHO,VLADIMIR! — подмигивал Фрэнк. Я достал из кармана два
заранее приготовленных доллара... Позволь, кэбби, позволь! А почему это ты
приготовил для Франка всего-навсего два доллара?.. Ты же сам проболтался (за
язык тебя никто не тянул), что только в один конец, до госпиталя твой
счетчик выбил больше, чем если бы ты поехал в "Кеннеди". А сколько
полагается швейцару за "Кеннеди", мы уже, слава Богу, знаем. Выходит, ты
едва подружился с парнем, как тут же его и обжулил? Так?
Совершенно, совершенно не так! Подобной мысли у меня и быть не могло,
чтобы Фрэнка — обжулить! Я просто не хотел его портить. Сегодня я дам ему
пятерку за Бруклин, а завтра за Лонг-Айленд он сам потребует десятку. Так
ведь тоже нельзя... Но когда я достал эти два доллара, Фрэнк знаете что
сказал? Он сказал: "О, нет, Vladimir, нет!". Он ведь был честным швейцаром.
А я стоял, как болван, со своими двумя долларами в руке, не зная, что
делать...
А почему непременно ты должен был что-то "делать"? Неуж-то тебе
необходимо было потянуть за собой в грязь и Фрэнка, всучить молодому парню
свою пакостно-мелкую взятку?
Ох, с вами ни стань, ни ляг. Не дал — плохо, дал — тоже плохо. Разве
я потому совал Фрэнку доллары, что старался сделать его таким же, каким
становился я сам? Я думал совсем о другом. Ведь хотелось же мне и завтра, и
послезавтра вернуться домой в девять вечера, а не в три часа ночи... Но
какой же честный швейцар станет из дружеских побуждений ежедневно, постоянно
допрашивать гостей отеля у вращающейся двери: куда им ехать? — и, обжуливая
очередь горластых таксистов, подсовывать мне лакомые куски? И разве Фрэнк не
жаловался, что зарабатывает меньше всех остальных швейцаров? А кроме того
мне еще показалось, что свое "нет!" он произнес с какой-то несвойственной
ему прежде интонацией, с которой обычно говорила Дылда-С-Изумленным-Лицом.
Это самое "О, нет!" прозвучало у Фрэнка вроде бы категорически, но — не
окончательно: в том смысле, что я, мол, хоть и отказываюсь, однако не могу
запретить тебе попросить меня о том же еще раз...
Пока мы с фрэнком пререкались, кореец Ким и аргентинец Альберто
допрашивали гостей у вращающейся двери, но на угол их по-хулигански не
прогоняли, а останавливали проезжавшие мимо такси, открывали дверцы и
собирали чаевые. Набрав жменю квотеров, Ким Ир Сен подошел к Фрэнку и
высыпал их в карман его сюртука. Поскольку это была не взятка — деньги эти,
действительно, принадлежали Фрэнку, ибо были собраны на его "территории",
честный швейцар возражать не стал, а чтобы не чувствовать себя должником
подхалима-кэбби, вообще ничего не заметил.
Услыхав звон монет, которого не услышал Фрэнк, я неожиданно понял, что
в моей таксистской карьере опять наступил важный момент.
— У тебя полным-полно мелочи, Фрэнк, — сказал я, — а мне сдачу
давать нечем. Разменяй, пожалуйста, пять долларов.
Ни о какой взятке не было теперь и помину, и Фрэнк доверчиво принял мою
пятерку. Он собрал четыре двадцатипятицентовика в столбик, отдал его мне и
сказал "раз". Собрал еще столбик — "два". Следующий он укладывал, как мне
показалось, чуть помедленней, может, думая о чем-то постороннем...
— Хватит, Фрэнк, — сказал я, принимая третий столбик, и наши глаза
встретились.
— Кончай! — неуверенно запротестовал было Фрэнк. — Я ведь дал тебе
только три... — Но тут рассыльный вынес чемоданы, и я побежал открывать
багажник. На прощанье Фрэнк погрозил мне пальцем: дескать, Vladimir,
теперь-то уж я твои шутки знаю, больше ты меня не проведешь!..
— Не бери себе в голову! — крикнул я. — Мы еще увидимся! 2.
Мы увиделись через несколько часов, когда рабочий день Фрэнка
закончился, но он еще не ушел, а болтал о чем-то со сменившим его швейцаром.
На углу нетерпеливо помахивала сумочкой Дылда-С-Изумленным-Лицом. За
"Ла-Гвардию", откуда я только что вернулся, швейцару причитался доллар...
— Фрэнк, разменяй мне еще пятерку, — сказал я. — Серьезно. Без
дураков.
— Ты опять! — погрозил мне пальцем Фрэнк, когда я, приняв четвертый
столбик, отстранил его руку...
— А он неплохо разменивает тебе деньги! — заметил второй швейцар,
подтолкнув Фрэнка плечом.
— Когда мой чекер стоит в хвосте очереди, — сказал я, — a его
вызывают в "Кеннеди", я размениваю еще лучше. Чем дальше мой чекер стоит,
тем лучше я размениваю...
Швейцары засмеялись.
— Познакомьтесь, — сказал Фрэнк. И представил меня: — Это мой друг!
— Марио.
Мы скрепили знакомство рукопожатием, а в это время из вращающейся двери
показался третий цилиндр, принадлежавший хромому семидесятилетнему швейцару
Монти.
Монти задыхался и не мог говорить: он слишком быстро бежал... Там, у
центрального подъезда, где сейчас дежурит Монти, уже минут десять психует
главный администратор отеля, мистер Крафт. Он опаздывает на поезд, но ни
один из таксистов-азропортщиков не хочет отвезти босса Монти на
Пенсильванский вокзал. Свободного же такси на улице все никак не попадалось,
и Монти всерьез опасался, что его уволят. Кому нужен швейцар, который не
может держать таксистов в узде...
Фрэнк выразительно посмотрел на меня.
— Садитесь, Монти! — сказал я. Мы лихо — на красный свет, еще раз на
красный! — обогнули квартал и подлетели к центральному подъезду,
— Спасибо, Монти! — сказал мистер Крафт, протягивая швейцару доллар;
это был достойный человек.
— Большое спасибо ВАМ, мистер Крафт, — отвечал Монти. Он благодарил
босса не столько за доллар, сколько за то, что босс простил его.
Со мной же мистер Крафт расплатился еще лучше. По дороге он записал в
блокнот мое имя, мой номер и сказал:
— Вернитесь в отель, найдите моего помощника, мистера Барнета и
передайте ему, что я поручил вам доставить в "Нью-аркс" багаж финских
спортсменов.
Я вернулся в отель, передал помощнику приказ начальства и добавил, не
уточняя, от кого именно это исходит — от мистера Крафта или не от мистера
Крафта, что ему, мистеру Барнету, следует записать мое имя и мой номер, как
сделал это сам мистер Крафт — на случай, если возникнет необходимость в
подобного рода работе.
— Вы всегда можете вызвать меня через любого швейцара, — сказал я: --
Фрэнк, Монти, Марио — они все меня знают!.. 3.
Фрэнк мужал день ото дня. Остепенился, перестал вертеться под цокот
каблучков. Все его помыслы теперь поглощала Дылда-С-Изумленным-Лицом. Я был
удостоен:
— Мэри.
— Рад познакомиться...
Тоскливая пауза.
— Фрэнк, тебе не передавал Монти? Твой дядя опять тобой недоволен. Он
тут разорялся, приказал тебе зайти к нему...
Я ожидал, что Фрэнк подмигнет мне и скажет что-нибудь вроде: "Опять
этот выживший из ума старикан!..", но "наследник" не принял пас. Изумленная,
как оказалось, была совсем из другой оперы: замужняя сорокалетняя дама, мать
троих детей. С Фрэнком ее познакомил муж.
Проходя мимо "Мэдисона", он присматривался к аккуратному,
чистоплотному, хотя и из "простых", парню. А присмотревшись, подошел, завел
пустяшный разговор и — пригласил в гости...
Фрэнк отвечал без обиняков, по-солдатски: я, мол, не гомосексуалист. Но
муж это прекрасно понимал. Он-то был многоопытным, убежденным
гомосексуалистом. Привязанный, однако, к детям, он ничего не хотел менять в
своей жизни и — повторил приглашение.
Фрэнк пришел, и был радушно принят. Бокал виски, легкий треп, и вот уже
он с Изумленной — в спальне, вдвоем, и робкий голос за дверью:
— Солнышко, ты о'кей? Все — хорошо?
— Да, да! Сделай так, чтоб тебя искали...
Расстегнув сюртук, Фрэнк продемонстрировал на рубашке вензель
"CD"57. Это она подарила. Вынул из "пистончика" часы с крышкой.
Серебряные. Подарил — муж,
Удачу свою Фрэнк объяснял трезво:
— Я человек не их круга. Семью не разобью. И зачем мне в мои годы эта
женщина с детьми? А они обо мне заботятся. Хотят, чтоб я учился на
бухгалтера. Мэри говорит, что устроит всю мою жизнь... 4.
У бокового входа теперь царил новый порядок. Первая машина стояла с
открытым багажником. За право открыть багажник и дожидаться аэропорта и Ким
Ир Сен, и Акбар, и Альберто, и случайные "залетные" водители платили
швейцару доллар. Вынесут "Ла-Гвардию" — ты в расчете; за "Кеннеди" --
доплата...
Мистер Барнет ставил Фрэнка в пример всем остальным швейцарам: гостей,
которым понадобился кэб для поездки по городу, от бокового входа на угол не
прогоняли. Получая мзду с таксистов-аэропортщиков, Фрэнк не сокращал приток
и законных чаевых. Пассажиров на короткие расстояния развозила машина,
находившаяся в хвосте. Возвратясь же, кэбби не терял своего места в очереди
за аэропортами. Нам нравился такой рациональный порядок...
Заработок швейцара у "Мэдисона" относительно скромен. Монти собирал за
день долларов сорок, Марио — шестьдесят. Фрэнк, самый молодой, со стажем
без году неделя, не уходил без сотни!
Источником сверхприбылей Фрэнка стала окрашенная в желтый цвет полоса
бровки тротуара перед входом в "Мэдисон".
— Эй, мистер! — багровея, орал Фрэнк: — Не вздумайте оставлять здесь
свой драндулет. Это вход в отель, а не стоянка!
Хрустнула зеленая бумажка.
--Сэр, не забирайте ключи! Вдруг придется подвинуть машину...
Ну, а если бумажка не хрустнула, если легкомысленный автомобилист,
убегая по своим делишкам, бросал швейцару через плечо: "За мной — не
заржавеет! Мы потом с тобой "увидимся"!"
— Фрэнк нырял в свою каморку, вызывал по телефону тягач и, наблюдая,
как "беспризорную" машину уволакивают на штраф-площадку, сардонически
приговаривал: "Он потом со мной "увидится"! Ты "увидься" со мной сейчас!".
— Vladimir, ты интересуешься баскетболом58? И --
доверительно, понимая чужую слабость:
— Иногда...
Деньги в такси доставались мне нелегко, и даже ради Фрэнка я не хотел
выбрасывать на игру несколько долларов. Но Фрэнк не отставал:
— Если ты знаешь таксиста, который поигрывает — присылай его ко
мне!..
Фрэнк стал самонужнейшим человеком в отеле. Я никогда не слыхал, чтобы
гости интересовались, когда будут дежурить Марио или Монти, мистер Барнет
или другой помощник мистера Крафта... А вот о Фрэнке каждый день кто-нибудь
да спрашивал:
— Куда запропастился этот парень?! Будет утром? О, черт!
— Он завтра выходной? Oh, shit59! 5.
Поскольку на "баскет" я не ставил и других кэбби не подбивал, Фрэнк
быстро ко мне охладел. Но я все равно не возвращался теперь домой после
десяти вечера. Дело было уже не в Фрэнке...
И не в Марио. И не в мистере Барнете. И вообще не в отеле "Мэдисон"
Разменяв однажды по наитию пятидолларовую бумажку на четыре доллара мелочью,
я понял, что в руках у меня отмычка к сердцу самого спесивого, битком
набитого деньгами швейцара. Богатей из "Вальдорф-Астории" не могли
противостоять соблазну, когда я спрашивал:
— Разменяешь пятерку — мелочью?
Каждый швейцар хочет избавиться от пригоршней монет, постоянно
оттягивающих его карманы.
— Два... Три... Четыре...
— Хватит.
— Ты неплохо размениваешь!
— Если вынесут "Кеннеди", а ты вызовешь чекер, я разменяю еще лучше...
— О'кей, МОЙ ДРУГ! — это мне говорит незнакомый швейцар...
— Привет, Ирвинг! — здороваюсь я, подъезжая к отелю "Шератон". --
Разменяй-ка...
— С удовольствием!..
— Возьми, пожалуйста, ключи: я смотаюсь в пиццерию. И — через дорогу!
Если очередь тронется, Ирвинг подвигать мой чекер не станет, но скажет
кому-нибудь из таксистов, чтоб подвинули. Если вынесут "Кеннеди"...
Моя пицца уже в духовке. Уже прихлебываю я кофеек. Вдруг --
пронзительный свист. Оглядываюсь, Ирвинг машет рукой: давай, живо! А
рассыльный уже захлопывает багажник моего чекера... Эй, сестренка, сунь-ка
мою пиццу в кулечек! Дай-ка крышечку для стаканчика. Кофе будет хорош и
остывший. Мы потом срубаем и холодную пищу. Некогда мне сейчас гужеваться --
"Кеннеди"!
Проезжая по улице: с пассажиром ли, без пассажира ли — я здороваюсь с
каждым швейцаром. С Мануэлем у "Эдисона", с Базилио у "Астории", с Фернандо
у "Эмпайр", с Робертом у "Холидей Инн". Почему это Бруно не улыбнулся мне, а
как-то странно развел руками? "Извините, мисс, минуточку! — говорю я
пассажирке. — Я обслуживаю этот отель. Мне швейцар должен передать что-то
важное..."
— Бруно, ты хотел мне что-то сказать?
— Но ты занят...
— Да я мигом: одна нога здесь, другая — там!
— Возвращайся немедленно!
— Через две минуты буду, как штык, МОЙ ДРУГ! А что? Он теперь и в
самом деле МОЙ ДРУГ. Возвратись, размениваю традиционную пятерку.
— Раз, два...
О, это хороший признак, если швейцар за пять долларов дает мне всего
два — мелочью. Так и есть.
— Скажи дежурному за конторкой, что я послал тебя отвезти портфель
"дипломат" на "Люфтганзу". Гости забыли. Быстро!
О'кей! Мне не жалко трех долларов. Доставка портфеля — это особый
сервис. Возить портфели без пассажиров Комиссия такси и лимузинов нам
категорически запрещает. Я уж не премину сообщить об этом рассеянному немцу.
Я не останусь в накладе!
— Привет, дружище!
— Привет! А ну, разменяй-ка...
Ассигнация исчезла, но никакой мелочи я не получаю. Прекрасно! Мне не
жаль пяти долларов...
— В три ноль-ноль будь здесь, как часы! Вымой кэб. Поедешь на
кладбище... 6.
Едва ли когда-нибудь прежде задумывался я над тем, что все города на
Земле для живых построены мертвыми, а мы, живые, где ни живем, — все строим
и строим вокруг — города мертвых!..
Такие вот мысли вызвал у меня листок, вырванный из блокнота, который в
обмен на пять долларов вручил мне один из приятелей-швейцаров, усадивший в
свежевымытый, как и ведено было мне, чекер некого молчаливого господина.
Причем, усаживая этого клиента, швейцар с нарочитой строгостью наказывал
мне, чтобы я не за страх, а за совесть позаботился о нем, поскольку это
настоящий джентльмен, хороший человек и притом — из Мельбурна...
Географическое уточнение это прозвучало, по-моему, совсем уж неуместно;
однако же смысл его мне открылся, как только я взглянул на листок, на
котором было написано:
С.КОГАН
Еврейское кладбище.
Электрический разряд скользнул по спине где-то между лопатками, я
оглянулся и переспросил:
— Еврейское кладбище?
"Мистер Мельбурн" безразлично кивнул, и я поплыл, подхваченный ласковой
волной.
Вам понятно мое состояние? Если нет, то представьте себе, что вы
задались целью разыскать в Нью-Йорке человека по имени С.Коган и подумайте:
много ли времени у вас это займет? Даже если вы попытаетесь искать его по
телефонной книге, можете ли вы вообразить, сколько там будет Коганов с
инициалом "S": Сэмов и Самюэлей, Сеймуров и Соломонов, Сильвий и Сильванн,
Сюзанн и Софий... А если вашему С.Когану позвонить по телефону — нельзя? А
если учесть, что мертвых С.Коганов — во много раз больше, чем живых? А если
вспомнить, что вы прибыли в Нью-Йорк из далекого Мельбурна и, по всей
видимости, даже не отдаете себе отчета, сколько здесь еврейских кладбищ?
Вообразите, что с вами сделает пройда, в кэбе которого вы оказались после
того, как вас купил и продал лицемерный швейцар?!.. Но я был — не такой!
Для начала я скромно, прилично двинул к мосту Квинсборо...
"А почему ты, собственно, поехал — в Квинс?"
Как это "почему"? Да просто потому, что я не бандит с большой дороги, а
в Квинсе расположены самые ближние еврейские кладбища. Я ведь не ставил себе
целью ободрать, как липку, безответного джентльмена из Мельбурна. Я только
одного хотел: чтобы это была моя последняя работа на дню...
"Но разве так поступил бы на твоем месте порядочный человек? Разве не
должен ты был подсказать приезжему из Австралии, что еврейских кладбищ в
Нью-Йорке много, и для розыска могилы нужна еще хоть какая-нибудь
информация?..."
"Порядочный человек"?! Ишь, какими словами попривыкли разбрасываться!
Да к вашему сведению, если бы у меня совсем уже совести не было, я бы такого
Мельбурна — заплатил я за него пять долларов или не заплатил? — поволок бы
прямо на мост Вашингтона и начал бы розыски — с Нью-Джерси!..
"Ох, кэбби, кэбби, тебя не переспоришь... Но позволь задать тебе еще
один вопрос: с кем это ты все время беседуешь?.. Ну, допустим, кое-где,
помнится, обращался ты к читателю; это еще куда ни шло. Таксисту можно
простить столь "свежий" литературный прием. Но кого это ты постоянно
подталкиваешь игривым локотком? С кем — сшибаешься? Кого избрал ты себе в
качестве такого удобного оппонента, все доводы которого тебе известны
заранее и которого ты непременно и так легко побеждаешь? А?.."
Не ваше дело! "Оппонента"! Вы что, никогда не видели, как кэбби, крутя
баранку, доказывает что-то, доказывает! Гримасничает. Злится. Иронизирует...
Вы — оглядываетесь, а на заднем сиденье — никого. Кэбби один в своей
желтой клетке... Ему, стало быть, приятно поговорить с "умным человеком". Я
лично, еще когда только обживался в гаражном чекере, так вошел во вкус --
ого-го!.. Бывало, еду, болтаем... Занятный получается разговорчик: остроты с
обеих сторон так и брызжут; а сзади слышу: "бу-бу-бу, бу-бу-бу!.." Суется
идиотский пассажир в чужую беседу. А, чтоб ты скис! Ну, чего вам, мистер, от
моей души надо? А пассажир как разозлится: "Отцепись от меня! О чем мне с
тобой говорить? Я сам с собой разговариваю!.."
Нью-Йорк, Нью-Йорк... 7.
Гоняя желтый кэб по Нью-Йорку, в каких только местах не сподобился я
побывать. Возил я клиентов и на скачки в Бельмонт, и на бега — на вечерние
ипподромы: "Йонкерс" и "Рузвельт"; на рок-концерты и на бейсбольные матчи, и
в зоопарк, и в тюрьму, и в парки, где играют в гольф, и на аэродромы для
маленьких частных самолетов, а вот на кладбище еще не был ни разу...
Пока мистер Мельбурн беседовал с прислужниками смерти, я бродил среди
могил и только дивился, как много уже похоронено здесь эмигрантов из России
— моей, "третьей волны":
тех, кто рвался в Новый Свет вместе со мной в погоне за лучшей долей...
Под каменными плитами успокоились и активист-отказник, пробивавший дорогу в
свободный мир не только себе, но и всем нам; и худосочный Юлик Смульсон со
своей скрипочкой-четвертинкой, которому там , в Советском Союзе, была
закрыта дорога в консерваторию; и просто СОФОЧКА ЦАМ, игриво приподнявшая
пухлым плечиком шлейку чуть-чуть более чем следовало бы откровенного — для
кладбища — сарафана...
С белых фаянсовых овалов, укрепленных на памятниках, мне улыбались
такие привычные, такие понятные мне лица.
Еврейская бабушка в русском платочке...
Еврейский дед — комсомолец двадцатых годов, в рубахе с украинской
вышивкой...
Евреи с печальными грузинскими глазами и грузинскими фамилиями...
Уже в Бруклине, на том кладбище, что выходит одной своей стороной на
северный отрезок Ошен Парквсй, молчаливый господин из Мельбурна нашсл-таки
то, что искал, словно иголку в сене — свежий, еще не оплывший под дождями
холмик, обозначенный воткнутой в грунт табличкой:
SHIRLEYCOHEN 1961-1979
Но тут от неожиданности я охнул и отступил на шаг. С соседней,
вертикальной, в мой рост, плиты на меня глядел — исчезнувший Узбек. Я не
мог обознаться, это был он — 2W12...
Для надгробного памятника вдова Узбека выбрала фотографию не того
несчастного моего сверстника, который нянчил больную руку и с вымученной
железнозубой улыбочкой просил у меня таблетку, а жилистого, уверенного в
своих силах работяги, который был отцом се детей и которого она так упорно
тянула из родного Самарканда — в Америку!..
Почему он умер так рано, бугай-экскаваторщик, настоящий еврейский муж,
который не пропивал зарплату, а приносил жене — всю до копеечки. Он крепко
пил, но — по праздникам. Рассказывал, что запросто "переходил за литр"...
Что сделал с этим атлетом желтый кэб в считанные два-три года!..
Но так ли уж назидательна была для меня участь Узбека, который не
слушался ни Доктора, ни мудрого Шмуэля, ни Длинного Марика, хотя они все
желали ему добра. Узбек думал, что он умнее всех: не стоял под отелями, не
желал знаться со швейцарами, "пахал" от зари до зари, и вот результат... Моя
же таксистская карьера складывалась по-иному. Я проработал всего лишь
немногим более года, а уже возвращался домой все чаще и чаще — засветло. И
дело тут было не в "отмычке" — "Разменяй-ка пять долларов!" — и не в
случайных поездках в Лонг-Айленд или Вестчестер, которые выпадали ведь не
чаще, чем раз в неделю.
Дело же было, как я теперь понимаю, в том, что проехав тысяч пятьдесят
миль, пообщавшись с двадцатью примерно тысячами пассажиров, проиграв свой
первый штраф "Остановка запрещена" и "отгавкав" второй — "Soliciting"; да
еще научившись, не моргнув глазом, обманывать своих товарищей — ибо за чей
же счет доставались мне .дальнобойные" рейсы без очереди? — я стал
настоящим кзбби!
Глава девятнадцатая. "МЫ ДРУЗЬЯ ГЕЛИЯ СНЕГИРЕВА"
1.
Чем лучше шли мои дела в такси, тем хуже и хуже обстояли они на радио.
Всего лишь девять с половиной минут в неделю "наговаривал" я в студии
записи, но установленный в ней микрофон обладал крайне неприятным свойством.
Каждого, за кем захлопывается звуконепроницаемая дверь, микрофон
просвечивает насквозь, и — куда там детекторам лжи! — читает, словно по
книге, самые затаенные твои помысли. И если сознание сотрудника вещающей на
соцлагерь радиостанции наводнено соображениями, связанными с куплей-продажей
ценных бумаг, датами и адресами всевозможных аукционов, сведениями о
круизах, шубах и прочих западных соблазнах, микрофон превращает его — в
приживалу, в ничтожество, боящееся потерять легкий эмигрантский заработок и
потому заискивающее перед американским боссом...
Полноценным сотрудником микрофон "Радио Свобода" позволяет чувствовать
себя только тому иммигранту, который, оказавшись в свободном мире, год за
годом продолжает жить духовной жизнью, бедами и болью той страны, которую
покинул!.. Я же, хотя и не помышлял ни о предметах роскоши, ни о спекуляции,
но все-таки цены на бензин, которым я заправлял кэб, беспокоили меня больше,
чем международные цены на зерно, о закупках которого я рассказывал
советскому слушателю... И чтобы как-то извинить самого себя и за это, и за
то, что ни руки, ни душу невозможно было отмыть от дружбы со швейцарами, я
снова и снова хватался перечитывать исповедь Гелия Снегирева:
"Я никого не предал, не продал..."
"И зачем он об этом пишет? — думал я. — Ведь если бы он кого-то
выдал, ну хотя бы людей, через которых передавал свои рукописи на Запад, это
стало бы известно всем. И еще до того, как он умер, последовали бы новые
аресты, новые процессы, репрессии..." 2.
И все-таки я не мог избавиться от ощущения, будто эти страницы,
написанные самым честным человеком из всех, кого я когда-либо знал, хранят в
себе какую-то нечистую тайну...
Вот сентябрьским солнечным днем по Тарасовской улице по направлению к
Ботаническому саду шагает бодрый сорокадевятилетний Гелий... Он давно
готовился к аресту, и, оказавшись наконец в тюрьме, радуется каждой прогулке
в тесном дворике, обнесенном высокой бетонной стеной; радуется тюльке на
завтрак, радуется трубке и табаку, переданными с воли женой, и с ребяческим
удивлением записывает: "Да, здесь радуешься всему!.."
А вот упоминание о голодовке, которую Гелий снял, так ничего и не
добившись... Почему внимание мое сосредоточивается именно на тех
подробностях, которые, вроде бы, ничего значительного не проясняют: после
провалившейся месячной голодовки Гелий восстанавливает силы, что называется,
не по дням, а по часам; и опять, и опять записывает, что сердце у него, как
у спринтера; что он живет с постоянным ощущением пронзающей душу радости...
Как же это понять: почему вокруг заключенного, который практически
здоров, вдруг замельтешили, заплясали белые халаты?
...
