В.Лобас. Желтые короли. Записки нью-йоркского таксиста
страница №3
...о в нем сильнее, чем чувство страха:"Вай"?!17 — пискнул потомок самураев, бесстрашно наступая
на черного верзилу и, обличая его, даже вытянул вперед указательный пальчик:
из "Кеннеди" в город — двадцать долларов, из города в "Кеннеди"
--семьдесят? "Вай?!" Он должен был знать — почему?
— Потому, что мы поедем по Экспресс-шоссе! — не моргнув глазом,
отвечал кэбби.
— Сенькаберимяч!18 — пропищал японец, вполне
удовлетворенный таким объяснением, а пятеро его спутников дружно принялись
кланяться: и швейцару в цилиндре, и большому кэбу, и всему гостеприимному
отелю "Мэдисон". Упал невидимый занавес, картина кончилась, и на сцене
появились новые чемоданы... 7.
Грузин и Ежик так увлеченно обсуждали план мести грязному ниггеру,
внаглую захватившему безответных японцев, что, как мне показалось, вообще не
заметили эти, вновь возникшие перед входом в отель чемоданы, а швейцар
распахнул дверцу моего чекера... Где-то глубоко-глубоко, в потемках сознания
зашевелился незнакомый мне прежде азарт: а вдруг, под шумок, — чем черт не
шутит? — и я получу "Кеннеди".
Две старухи в голубых париках чинно уселись; Я ждал, затаив дыхание...
— Морской вокзал!
Но ни разочарования, ни ощущения проигрыша нe было: чем поездка к
морскому вокзалу хуже поездки в аэропорт? Мне все интересно. Может там, у
причала, стоит сейчас знаменитая "Королева Елизавета"?
Любопытство мое было вознаграждено с лихвой: мне впервые открылось
мрачное чудо Нью-Йорка.
Даже если бы прежде, до этой поездки я прошел бы пешком те же самые
семь кварталов от Мэдисон-авеню до западного берега острова Манхеттен,
впечатление не было бы до такой степени поразительным. Потому что прогулка
занимает минут тридцать, а поездка — пять...
Бриллиантовый квартал Сорок седьмой улицы, оккупированный ювелирами,
выставившими на витринах груды золота и самоцветов, сменили сверкающие на
солнце небоскребы Рокфеллеровского центра, за ними последовали театры
Бродвея; появились патрули проституток, киношки с крестами на
вывесках19 и притоны, где за семь долларов, как обещали зазывалы,
можно испытать "неземное блаженство", мы уже двигались среди домов с
заколоченными фанерой окнами, кое-где виднелись руины, словно после
бомбежки; исчезли белые лица...
Но вот — белая, эффектная девушка. Стоя посреди тротуара, она
расстегивает блузку, обнажает грудь, затем поднимает нарядную юбку и, присев
на корточки, справляет нужду. Вокруг нее суетятся двое: один — с камерой,
другой — с отражателем. В неустанном творческом поиске рождается обложка
или вкладка для иллюстрированного журнала...
Исчезли притоны, впереди — лишь разбитая эстакада шоссе и "Королева
Елизавета", которую зовет поднявшаяся из моря рука с факелом... Не успел я
рассмотреть морской вокзал, как в машину прыгнул негр в кожаной куртке,
надетой на голое, разрисованное татуировками тело. Меня он называл "эй-мен",
спросил разрешения закурить, и кэб наполнился чадом марихуаны.
В этом чаду я увидел обратную панораму — возрождения Нью-Йорка: из
района трущоб мы возвращались к великолепию центра. Уже возле Таймс-сквер
прямо перед капотом чекера из людского водоворота вынырнула стриженная под
мальчишку девица: льняные волосы и потертые джинсы. Накурилась, наверно, до
одури: машет мне, не видит, что в кэбе пассажир. А может, именно потому и
лезет в чекер, что там — клиент! Нахальная такая малолетка-проститутка. Я
уже неплохо различаю. Hwo-йоркцев, поднаторел... Показываю, что, мол, занят,
но "эй-мен" опустил стекло и зовет:
— Садись, садись! — и она уже на заднем сидение.
— К сожалению, мисс, я не имею права брать второго пассажира, пока не
отвезу первого.
— Но я опаздываю!
— Куда? — в короткое это слово я уж постарался влить по меньшей мере
галлон сарказма. История не нравится мне чрезвычайно. Не хочу я, чтоб они
оставались вдвоем на заднем сиденье! За спиной гудят машины, я не трогаю с
места:
— Выходите, мисс.
— Эй, кэбби, кончай комедию! — негр выходит, громко хлопнув дверцей.
— А деньги?! — выскакиваю я вслед за ним. Ну, что мне делать?
Догонять этого хамлюгу, а машину — бросить? Водители, чертыхаясь, объезжают
мой чекер...
— Он оставил деньги! — кричит через окно проститутка. Когда я
возвращаюсь, она указывает пальцем на скомканные доллары в "кормушке" и, как
ни в чем не бывало, спрашивает:
— К десяти часам в Вилледж, в Университет мы успеем?
— Сейчас уже пять минут одиннадцатого...
Злюсь я еще и потому, что не знаю толком, где в Гринич-Вилледж
находится университет. Опять придется кого-то спрашивать, переспрашивать...
Но, оказывается, нам нужно сделать всего один поворот — на Пятую авеню и
доехать до самого ее конца, до Арки.
— От Арки я пройду пешком, это рядом, — объясняет мне, таксисту,
пассажирка, которая и сама-то в Нью-Йорке со вчерашнего дня...
Из Мичигана. Собирается здесь учиться. На десять ей назначил декан. Но
она не очень огорчена тем, что опаздывает. Она все равно опоздала — на
несколько месяцев. Заявление о стипендии нужно было подавать еще весной.
Впрочем, и это не так уж важно. Главное, что в свои семнадцать лет она
твердо знает, чего хочет — стать актрисой.
— Послушай, будущая знаменитость, — говорю я, слегка смущенный тем,
что с первого взгляда пронзаю покамест не каждого пассажира. — Ты хоть
понимаешь, кто это был?
— А кто?
— Нехороший парень, опасный парень. И особенно — для тебя.
— Вы говорите это только потому, что он черный!
— Неправда. Ты видела, как он одет...
— Он не сделал мне ничего плохого!
— А может, просто не успел? Он позвал тебя в машину, и ты — села. Он
только что курил, — привираю я, — гашиш...
— В самом деле? — откликается она с неподдельным интересом.
— Если бы он пригласил тебя в бар...
— Не надо, пожалуйста, — просит девчушка. Пересела на откидное
сиденье, высунулась в кабину через окошко перегородки и показывает язык. Я,
конечно, растаял.
— Ox, — говорю, — артистическая ты натура...
Заметила синюю карточку, поинтересовалась, из России ли я.
— Почему вы оттуда уехали? Ведь это страна, где все принадлежит всем.
— А кто рассказал тебе о России?
— Преподаватель истории.
Воображение, мое тотчас рисует: просветленное лицо, эрудит, марксист,
кумир старшеклассников...
— А что ты будешь делать, если тебя не примут в университет?
— Не знаю. Поживу пока здесь, мне тут нравится...
— А где ты — "поживешь"?
— У подруги. У нее студия на Саттон-плэйс20.
— И мама разрешит тебе остаться в Нью-Йорке?
— Маме теперь не до меня: она ждет ребенка, выходит замуж...
Я заглянул в бездонную голубизну ее глаз, и мне стало не по себе. Если
ее угостить выпивкой, она — выпьет, если кокаином — понюхает. Она пойдет с
каждым, кто будет держаться с ней, как товарищ, на равных; и единственное,
чего не позволяют ей сегодня ее убеждения — это мучить животных. Сквозь
какие испытания предстоит пройти этой нежной доверчивой девочке?..
Но работа в такси не способствует углубленным размышлениям, это --
калейдоскоп. Глянешь в него — открывается яркая, ни на что не похожая
картина. Миг спустя видишь уже другой волшебный орнамент, повертите эту
игрушку в руках и скажите, какое изображение оставило след в вашей памяти?
Никакое. Запомнилась только феерия... Вот так и в такси. Смена впечатлений
происходит при каждом включении счетчика. Не прошло и получаса, как я уже
успел подружиться с дюжим альбиносом.
Сзади раздался какой-то звон, и новый пассажир, на которого я еще не
успел взглянуть, вскрикнул:
— Сэр, у вас тут что-то забыли!.. Я просунул голову за перегородку и
увидел промокший, расползающийся на глазах бумажный пакет, из которого
сочилась
— кровь!.. Выскакивая из кэба, я стукнулся головой о раму, ойкнул и,
придерживая ушибленное место, открыл заднюю дверцу: мой пассажир вытирал
окровавленные руки краем оберточной бумаги. На полу лежали бутылка виски и
бутылка вина. Из разодранного пакета вываливались ломти мяса...
— Пакет оставила парочка гомосексуалистов: молодой и моложавый. По
дороге в Колумбийский университет они целовались, — пожаловался я
альбиносу.
— У нас в Оклахоме, — сказал альбинос, — они не посмели бы так себя
вести!
— Придется возвращаться к университету, — с досадой сказал я.
— И думать не смейте! — прикрикнул на меня пассажир. — У нас в
Оклахоме этих паршивцев вытащили бы из кэба посреди улицы и такого духу им
дали бы!..
— С мясом-то что делать? Выбросить?
— Как можно?! Это же великолепные бифштексы.
— Все равно пропадут. Жарища. А мне еще долго работать. Если хотите --
забирайте.
— Погодите минутку! — и мой пассажир скрылся за дверями продуктового
магазина. Что взбрело ему в голову? Какого лешего я должен его ждать? Но
альбинос быстро вернулся. Вид у него был озабоченный. Он принес пустые
пакеты, прозрачный кулек с кубиками льда, споро все перепаковал и не без
торжественности вручил мне аккуратный сверток:
— Теперь можете ездить по жаре хоть целый день!
Нужно ли тратить слова и расписывать, какими задушевными друзьями
прощались мы четверть часа спустя?..
Но едва альбинос растворился в толпе, как счетчик в моем кэбе снова
щелкнул, картинка в калейдоскопе сменилась, и я опять — подружился. С
раввином из Тель-Авива. Он хохотал до слез, когда я рассказал, как
джентльмен-южанин подбил меня присвоить бифштексы и выпивку, чтобы проучить
гомосексуалистов.
Отсмеявшись, ребе клацнул замочком старомодного саквояжика, извлек из
него кипу21 протянул ее мне. В этом сумасшедшем городе, в этом
Вавилоне, еврей, который забывает, что он еврей — плохо кончит... Поняв,
что угроза на меня не действует, раввин сделал жалостливое лицо и попросил:
— Ну что вам стоит? Наденьте хоть на минутку, пока довезете меня до
"Хилтона". Ну, доставьте мне такое удовольствие... Я надел кипу и запел
субботний гимн:
— Элия, гуга неви!..
— Элия, гуга тешби! — подтягивал ребе. Мне опять было так хорошо! А
раввин не мог мною налюбоваться:
— Если бы вы только знали, как вам к лицу эта кипочка, вы бы ее
никогда не снимали!
По дороге в "Хилтон" мы должны были заехать на Сорок седьмую улицу:
"забрать кое-что" — сказал раввин.
Как только он ушел, возле моего чекера появился какой-то красавчик.
Брюнетик, набриолиненный, все на меня посматривает. Я смутился и снял кипу.
Но красавчик по-прежнему не сводит с меня глаз. Я тоже стал смотреть на
него. Тогда, наконец, он сказал:
— Мой друг с тобой в "Хилтон" едет..
— Ну и что?
— Ничего. Просто он попросил меня присмотреть за вещами... Обидчивый
человек по натуре, я почему-то не почувствовал ни малейшей обиды. Может
быть, потому, что уже успел отличиться: чужие бутылки так ласково
позванивали у моих ног. Шутки шутками, а пакет тянул долларов на сорок...
Что со мной происходит? Я утрачиваю чувство достоинства? Становлюсь
таксистом? "Шефом"?..
— Хи-хи!
За спиной раздался' короткий смешок. И не просто себе смешок, а — с
переливами, с колокольчиками. Хихикала тетка лет пятидесяти:
— Хи-хи, я так спешу: сегодня день рождения моей собачки... Каким
образом она оказалась в машине? Я не слышал, как открывалась дверца.
— Поедете в Вест-Вилледж. Я так замоталась, что и денег с собой не
взяла, хи-хи, даже на метро нету... Я сразу отрезвел:
— Без денег я вас не повезу.
— Ах, какой вы, хи-хи, невозможный. Не волнуйтесь, вам заплатит
швейцар. Только, пожалуйста, наконец, поезжайте, а то я явлюсь домой после
гостей. Это будет конфуз, хи-хи, поверните налево...
— Вы слишком поздно сказали...
— Неважно. Поверните на следующем углу... Пьер так любит общество,
друзей, но еще больше — поверните направо — он любит ходить в банк...
Когда я спрашиваю: "Пьер, мы сегодня пойдем в банк?", он так радуется, а
когда приходим, сразу бежит к менеджеру и царапает стол...
— Какой стол?
— В котором менеджер держит для Пьера печенье. А я говорю:
"Пьеру сегодня мы возьмем твои деньги..."
— Хи-хи! — это уже не у нее, а у меня вырвался смешок: — Что-то,
леди, не могу я понять, о ком, собственно, вы рассказываете? Пьер это ваш
сын или муж у вас такой — со странностями?
— Пьер — это моя собака, — строго проговорила леди.
— Вы хотите сказать, что ваша собака имеет свои сбережения?
— У Пьера — текущий счет...
— И много на нем денег?
— Хи-хи, значительно больше, чем на моем, — ответила пассажирка и в
подтверждение своих слов протянула мне стандартное, выданное Сити-банком
удостоверение личности вкладчика — с фотографией белого пуделя... Весь
чудной разговор наш, как понял я в следующую минуту, возник не сам по себе.
Это была обкатанная, с отшлифованными репликами юмореска-реприза, специально
рассчитанная на то, чтобы удивлять незнакомых собеседников хозяйки пуделя по
кличке Пьер — героя детской телевизионной серии. Пьер снимался в кино много
и с неизменным успехом. Он участвовал в четырех художественных фильмах и в
одиннадцати рекламных роликах...
— Как же ваш Пьер сделал такую карьеру?
— Его однажды увидел мой босс...
— А кто он такой — ваш босс?
— Владелец телевизионного канала.
— Так вы работаете на телевидении?
— Нет, я убираю квартиру моего босса и ухаживаю за тремя его собаками.
Отработанная реприза иссякла, и диалог заковылял по камушкам моих
расспросов. До того как хозяйка Пьера получила свою нынешнюю должность,
квартиру босса убирала другая женщина.
— Почему же она ушла?
— Так получилось...
— Проворовалась?
— О, нет! Зачем вы так?..
С предшественницей, ухаживавшей за собаками хозяина, приключилась
история совсем иного рода: она влюбилась в обаятельного миллионера. В один
прекрасный вечер, босс, ложась спать, обнаружил у себя под подушкой письмо;
прочел, расстроился, и влюбленную служанку — уволили...
Пассажирка исчезает в подъезде и вскоре возвращается — с деньгами и со
старым, больным пуделем на руках. Больше Пьер в кино не снимается; сегодня
ему исполнился шестнадцатый год. Обычно пудели не живут так долго. Если
приравнять возраст Пьера к человеческому, ему уже более ста лет. Старческие
глаза слезятся, изо рта свисает гипертрофированный, почерневший на конце
язык...
Был уже полдень, а выручка моя все еще не достигла и двадцати пяти
долларов. Черт возьми, да я опять ничего не заработал! 8.
Выбраться из лабиринта, именуемого Вест-Вилледж, легко только тому, кто
знает этот район. Сворачивая из переулка в переулок, я блуждал в поисках
знакомой магистрали и никак не мог отыскать ни Шестой, ни Седьмой авеню,
проходивших где-то совсем рядом, как вдруг увидел — чемоданы!.. Два черных
и два коричневых...
Еще совсем недавно я, как и вы, не обратил бы никакого внимания на эти,
вполне заурядные чемоданы, стоявшие у обочины тротуара. Но сейчас сердце мое
дрогнуло и заныло: с ручек чемоданов свисали бирки с яркими буквами
JFK22... Неужели и мой час пробил?..
Хозяин чемоданов, пригнувшись, спросил через окно:
— Поедете в "Кеннеди"?
Открывая багажник, я заметил еще двух пассажирок. Принаряженные тихие
девочки стояли чуть в стороне, обнимая своих кукол.
Отец девочек подавал мне чемодан за чемоданом, а я осторожненько,
деланно-равнодушным тоном, чтобы не спугнуть клиента, спросил:
— Подскажете мне дорогу?
Он внимательно посмотрел на меня:
— Я живу в Лос-Анджелесе. А вы разве не знаете, где находится
аэропорт?
— Приблизительно, — промямлил я.
Между тем багажник с тремя чемоданами, которые из-за квадратной их
формы мы еле втиснули, был уже захлопнут; девочки уже уселись, и
призадумавшийся было пассажир — а не поехать ли ему в аэропорт в
каком-нибудь другом кэбе? — все же не отнял у таксиста выгодный рейс, а
великодушно предоставил мне возможность решать самому:
— У нас есть полтора часа — успеете? Кто не рискует, тот не пьет
шампанского!
— Успеем! — сказал я. — Найдем!
Кровь стучала в висках. Я услышал, как хлопнула дверца и рванул к
перекрестку... О, как проклинал я теперь свое легкомыслие! Ведь сегодня у
отеля "Мэдисон" можно было подробно расспросить водителей, как проехать из
центра в "Кеннеди". Но почему именно в "Кеннеди", а не, скажем, на стадион
"Янки"?.. Да и пассажиры успели меня избаловать: до сих пор почти каждый из
них знал свой маршрут.
Каким-то чудом уже через полминуты мой чекер оказался на Шестой авеню,
и, как только красный свет преградил мне дорогу, я выскочил из машины и
метнулся к остановившемуся рядом такси.
— Как попасть в "Кеннеди"?
И шофер, и пассажиры рассмеялись — вот так кэбби!..
Ждать, пока они кончат смеяться, времени не было, и я хотел было
кинуться к другой желтой машине, но таксист уже совладал с собой и сказал:
— Не нервничай, это очень просто. Езжай до Сорок шестой улицы, поверни
направо, доедешь до шоссе и — прямо, через мост Трайборо. Следи за
указателями, и приедешь в "Кеннеди". Ты не можешь туда не попасть!
Вспыхнул зеленый свет, сзади надрывались гудки, но таксист схватил меня
за руку:
— Повтори!
"До Сорок шестой и направо, до Сорок шестой и направо!" — я гнал
машину, слышал за спиной детские голоса, но не оглядывался. Было стыдно
встретиться глазами с человеком, который доверился мне и теперь наблюдал,
как я суматошусь... Голоса девочек звучали тихо-тихо, однако, я уловил, что
они повторяют одно и то же: "Папынетупапынету..."
Я прислушался:
— Нашего папы нету...
Я оглянулся, и — голова пошла кругом! На заднем сиденье прижались друг
к дружке две перепуганные малышки. На полу болтался четвертый чемодан;
"папы" в машине не было...
Увидев этот проклятый чемодан, я мгновенно понял, что произошло. Отец
девочек поставил его в кэб и захлопнул дверцу с тем, чтобы обойти чекер
сзади и сесть с другой стороны, а я в это время нажал на газ... Но как
только эта картина прояснилась, другая леденящая мысль залила мозг: ГДЕ?..
На какой улице все это случилось?.. Где я его оставил? Ведь я ничего не
помню!..
Девочки были очень напуганы, но, все же они не растерялись до такой
степени, как я.
— Папа остался у бабушкиного дома, — сказала младшая. У меня, однако,
уже не было сил, чтобы попытаться разыскать "бабушкин дом". Я был счастлив,
что эти козявки хоть не ревут.
— Дети, — сказал я добрым, как у Волка из "Красной шапочки", голосом:
— Сейчас мы поедем в полицию, и нам скажут, где находится бабушкин дом.
— Мистер водитель! — сказала старшая, ей было от силы лет пять: --
Нам нужно ехать прямо до "Королевской котлеты" и свернуть налево. Бабушкин
дом — там.
Я доехал до "Королевской котлеты", повернул, и мы увидели папу.
— Папа! Папа! — запищали девчушки...
Что пережил этот человек, когда какой-то подозрительный тип, выдававший
себя за таксиста и не знавший дороги в аэропорт, говоривший к тому же на
ломаном языке, угнал машину с его крошечными детьми? Как он воспитывал своих
малявок? Кто и как воспитывал его самого, если, увидев меня, он не выругался
и опять-таки не отнял у меня работу... По-видимому, он все же не ведал,
какие еще страсти ему предстоит принять за свою доброту — на пути из
Гринич-Вилледж к вокзалу авиалинии "TWA". 9.
Аэропорт "Кеннеди"! — половина души, половина жизни нью-йоркского
кэбби, неисчерпаемый колодец фартовых таксистских долларов! Недаром любит
матерый "водила" прихвастнуть доскональнейшим знанием "Кеннеди": мол, с
завязанными глазами проедет он хоть к багажному, хоть к таможенному
отделению любой из авиакомпаний, вспомогательные службы которых разбросаны
на огромной территории; мол, назубок знает он подъездные пути к каждому из
отелей, к каждой стоянке или базе проката автомобилей в аэропорту. Но
никакому кэбби не придет в голову даже вскользь упомянуть, что ему хорошо
известны все семь главных авиавокзалов: "International", "Pan-Am", "North
West", "Eastern", "United", "American", "TWA". Это уж, наверно, последним
дураком надо быть, чтоб не знать — вокзалов! Однако же, я-не знал...
Мне было сказано "TWA", а чтобы попасть туда, ничего вообще знать не
надо. Езжай себе по главной дороге да посматривай на разноцветные щиты.
Видишь коричневый щит? Какой на нем номер? "4"? А что еще на этом щите
написано? "TWA"? Да ты просто умница!..
А вот прямо перед твоим носом, над все той же главной дорогой — цифры
на цветных табличках: 1, 2, 3 и коричневая четверка. По какому маршруту ты
поедешь, чтобы попасть на "TWA"? По коричневому? По четвертому? Э, брат, да
ты гений; тебе бы при таком интеллекте не такси водить...
Вам легко смеяться. Вы не забывали папу у бабушкиного дома. Ваш затылок
не сверлил его ненавидящий взгляд... Когда же я увидел все эти переплетения
путепроводов и магистралей аэропорта, все эти щиты да номера, то настолько
обалдел, что немедленно потерял главную дорогу и оказался на какой-то узкой,
глухой, где не было ни машин, ни указателей. Я понимал, что еду куда-то
совсем не туда, но не мог признаться в этом перед опаздывающим на самолет
пассажиром с детьми. На что я надеялся? Да ни на что! С таким, наверно,
чувством приговоренные идут да расстрел...
В стороне от дороги над высоченным безоконным корпусом я увидел надпись
"TWA", высоченные распахнутые ворота и самолет, на котором были начертаны
эти же три буквы.
— Вот, — сказал я, не оборачиваясь и почему-то не съезжая с дороги,
— Вот "TWA"...
— Это ангар, — с полным уже отчаянием в голосе сказал папа. — А мне,
как ни странно, нужен пассажирский вокзал.
По дороге нам навстречу неслось такси. В полном маразме, ничего уже не
соображая, я попытался сделать разворот. Раздался резкий скрежет тормозных
колодок, громыхнул отборнейший мат, я увидел у своих глаз искаженную злобой
маску и услышал свой голос:
— Ради Бога: как попасть на "TWA"?
Буря стихла, таксист отдышался и проворчал:
— Поезжай за мной...
Вот так: благодаря еще одному "доброму самаритянину" мои пассажиры
все-таки не опоздали к самолету и, промямлив в который уж раз жалкие свои
извинения, я последовал за одним из разгрузившихся возле аэровокзала кэбов и
вскоре оказался на таксистской стоянке: в большом загоне, где за проволочным
ограждением скопилось не менее сотни желтых машин и где сто водителей
курили, болтали друг с другом, ковырялись в перегретых моторах, а над всем
этим стоял неизбывный смрад.
Поставив свой чекер в ряд, который указали шоферы, я мгновенно
почувствовал, как меня, всего целиком, захватило то самое желание, которое
испытывает каждый кэбби, въезжающий на стоянку в аэропорту после того, как
целый день мотался по городу.
— Где здесь уборная? — спросил я таксиста, с которым случайно
встретился взглядом.
Таксист пожал плечами и отвернулся.
— Где тут уборная? — обратился я к другому, и он
иронически-гостеприимным жестом указал под ноги.
Весь асфальт загона для желтого стада, — разглядел теперь я, — был
испещрен потеками; в выбоинах стояли зеленоватые, видимо, с примесью
антифриза, "озерца", но никто, кроме меня, не обращал на эту мерзость
внимания: таксисты жевали сандвичи, пили колу и кофе. "Скоты!" — с
отвращением думал я о своих товарищах.
Я взглянул на свои руки, они были черного цвета.
— Эй — крикнул я водителю, который только что пригласил меня не
стесняться. — Тут у вас хоть можно где-нибудь руки помыть? — однако на
этот раз ответа не удостоился.
"Что за морды'" — бесился я, пробираясь по узкому проходу, сам не зная
куда и зачем, лишь стараясь ступать осторожно. Ни единого человеческого
лица... Я прислушался, о чем говорят таксисты, столпившиеся возле
киоска-фургончика, бойко торговавшего булочками, сигаретами, водой:
— Рахат-ахарам, Лагадия, — издавал гортанные звуки араб, а
собравшиеся вокруг арабы — развесили уши.
— Фьюить-фьюить джей-эф-кэй, — шебетал китаеза, окруженный китайцами.
— Ора-тора-аэропорто, — галдели пуэрториканцы. Внезапно я понял, что
ищу. Находясь в смрадной этой клоаке, я был не в состоянии ни есть. ни пить.
Чтобы не опуститься до уровня окружавшего меня сброда, подавил в себе
потребность сходить по нужде; но тем сильнее жгло меня третье неутолимое
желание каждого, дорвавшегося до стоянки кэбби. Я не мог больше носить в
душе все то, что случилось со мною за день. Я должен был немедленно и
подробно кому-нибудь все-все-все рассказать: и про то, что сейчас впервые
приехал в "Кеннеди", и про то, как привез своего пассажира в ангар, и про
то, как обидел меня раввин, и про свои необыкновенные трофеи — бифштексы и
виски.,. Но, попадись мне сейчас столь желанный слушатель, мои приключения
наверняка послужили бы лишь поводом для самого бесстыдного хвастовства --
бесшабашной моей таксистской удалью, смекалкой и прочими доблестями. Небо,
что ОБ ЭТОМ я мог рассказать?' Но ведь так нестерпимо хотелось...
И тут я сделал то, из чего потом родилась эта книжка. То. что придавало
мне силы. когда подступало отчаяние. То, что подарило мне со временем
десятки друзей среди таксистов, на которых я не выплескивал все, что бурлило
и кипело в груди, не отпугивал их, а слушал...
Я вернулся к своей машине, взял шариковую ручку, которой дел записи в
путевом листе, нашел клочок бумаги, уселся поудобнее и задумался: "Записки
таксиста" — ну, с чего бы начать?.. Но сосредоточиться мне так и не
удалось; дверца чекера открылась, и в кабину заглянул Ежик. Не дожидаясь
приглашения, он плюхнулся рядом со мной на сиденье и сказал:
— Господи, как я ненавижу эту страну!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава четвертая. ССОРА С РУССКИМИ
1.
Глубокоуважаемый читатель: из тех, кто практического склада, из тех,
кто всегда стремится почерпнуть из книжки хоть какую-нибудь, хоть на что-то
пригодную мудрость! Если ты знаешь, что это за пытка: "один слон, другой
слон, два слона" — метаться ночами на смятой постели, часами глядеть на
стынущие синевой окна, вставать, курить, искать в старом журнале скучную
статью, пробегать глазами по строчкам, совершенно не понимая, что там
написано, и опять гасить свет в полной уверенности, что заснуть все равно не
удастся, — не таскайся по врачам, не выпрашивай у них омерзительные — брр!
— голубые таблетки, а садись-ка за баранку такси и увидишь: все пройдет,
как семь баб пошепчет!..
Лет десять терзала меня бессонница. Последние годы я и не ложился, не
приняв снотворного. В течение одного лишь месяца такси полностью излечило
меня! А потому не спеши отмахнуться от добросердечного моего совета, он
совсем не нелеп. Во-первых, работа в такси для тебя будет только лечебной
процедурой (вроде упражнений в гимнастическом зале) — тебе ведь не придется
"вламывать" наравне с теми, кто зарабатывает в желтом кэбе на жизнь.
Во-вторых, лечение не будет стоить тебе ни гроша. Словом, мужайся! Оденься
поплоше, подскачи в гараж, сунь диспетчеру парочку долларов, чтобы он не
засадил тебя в колымагу, у которой не крутится руль и — валяй! Ну что в том
такого особенного или страшного? Город ты знаешь, за рулем — не новичок;
покатаешься сам, покатаешь людей, которые о том тебя попросят, а как набежит
в кармане долларов пять чаевых,-- ни в коем случае не больше, чтоб не
переутомляться, — считай, что сеанс "терапии" закончен, и скорей
отправляйся домой. Ручаюсь: едва голова твоя коснется подушки, ты
провалишься в сладостно-непробудную пустоту; так сплю теперь я...
Желтый кэб вошел в мои сны... Мне снится белый Днепр в предутреннем
тумане, сгущающемся у прибрежных ракит. На допотопном, времен моей юности,
пароходе-колеснике мы плывем в село, на родину моей няньки. Я стою за
штурвалом и проскочил мимо устья Десны.
Теперь надо возвращаться. Но в узкой, обмелевшей реке, развернуть
пароход невозможно. Возвращаться нужно задним ходом,а этого я не умею.
Пароход не слушается меня, точь-в-точь, как и чекер, который при том же
маневре всякий раз выходит из повиновения! Мне страшно, что все вокруг:
команда, матросы, которые и раньше подозрительно на меня поглядывали, теперь
наверняка догадаются, что я не умею по-настоящему управлять пароходом.
Вот какой-то свирепого вида матрос — догадался, шагнул ко мне; ужас
сдавил мне горло... Пронзительный звон взрывает видение. Я вскакиваю и, шаря
по тумбочке, пытаюсь заглушить привезенный из России будильник; я все еще
сплю и не сразу могу вспомнить, что нахожусь в своей спальне, и где
расположено окно, а где — дверь... 2.
Выезжая на рассвете из гаража, я не направляюсь теперь в непроснувшийся
Манхеттен. Что мне сейчас там делать? Хотя я вполне могу за утренние часы и
три, и четыре раза выиграть "гонку", это отнимает слишком много сил и
приносит слишком мало денег.
Попав на главную магистраль Квинса, я сворачиваю в сторону,
противоположную от моста, за которым меня поджидает бездомная
"регулировщица", и гоню свой кэб навстречу встающему над Лонг-Айлендом
солнцу: я еду в "Кеннеди".
Двадцаточка "забытого папы" настолько пришлась мне по вкусу, что,
разузнав у таксистов, когда приходит первый самолет, я каждое утро
отправляюсь его встречать... Ветер листает на тротуарах страницы вчерашних
газет. На мне лишь рубашка с короткими рукавами, но я не чувствую прохлады.
А в Манхеттене уже сейчас жарко, да еще дышит жаром в лицо раскаленный
мотор... И потому мне особенно приятно предвкушение отдыха на открытом,
обдуваемом со всех сторон пространстве аэропорта, а в манхеттенское пекло я
попаду часа на два позднее и к тому же — не с пустыми руками.
Я еду и думаю: уймой благ одарило меня такси! И работу на радио мне
теперь потерять не страшно: без куска хлеба моя семья не останется. И машину
вожу я с каждой неделей все лучше и лучше; и забыл о бессоннице. Только
зарабатываю я пока совсем мало...
Появилась у меня эдакая неумная повадка, изо дня в день снижающая мой
заработок: я подбираю пассажиров, которых не берут другие таксисты.
Например, голосует прохожий, и идущий впереди кэб с включенным сигналом "Off
duty"23 останавливается. Мне бы проехать мимо, а я притормаживаю:
может, таксист возвращается в гараж и сейчас выяснится, что этот клиент ему
не попутчик? Так и есть. Кэбби открыл окно, о чем-то спросил — и уехал.
Сознавая, насколько оскорбителен для человека, склонившегося к окошку
желтого кэба, беспардонный этот вопрос развалившегося на сиденье "шефа":
"Куда ехать?" — я не позволяю себе допрашивать стоящего передо мной
пассажира, а прежде всего приглашаю его в машину.
— Большое спасибо, — благодарит меня пассажир. — Полчаса уже здесь
торчу: никто не хочет меня везти. Вы поедете в Бруклин-Хайтс?..
Минут через семнадцать мы на месте. На счетчике 3.65. Казалось бы: грех
жаловаться. Но возвращаться в Манхеттен мне придется порожняком, и, если в
Бруклине я очутился утром, когда ведущие в центр города дороги забиты
пробками, едва ли что-нибудь еще заработаю я за этот неудачно сложившийся
час...
Сидя в кресле-каталке, голосует инвалид. Таксисты — не
останавливаются. Однако же, не останавливаются они не потому, что все подряд
— мерзавцы, а потому, что кресло-каталка не влезет ни в "форд", ни в "додж"
и ни в какую другую машину — кроме чекера...
Инвалид подкатил, к распахнутой дверце, а подняться с кресла не в
состоянии: ему нужно помочь. Зайдя со спины, я беру клиента под мышки и
пытаюсь подтолкнуть тяжелое, словно из чугуна, тело. Мои мышцы напряжены до
предела, но только тогда, когда я совсем уже выбиваюсь из сил, до меня
доходит, что, на самом деле, я не помогаю бедняге, а мешаю ему. Оказывается,
мне нужно встать спиной к чекеру и лицом к инвалиду, нагнуться, чтобы он мог
взяться за мою шею обеими руками и, пятясь задом, войти в салон и втянуть за
собой беспомощную тушу.
За старания мои инвалид по собственной инициативе платит мне вдвое
больше, чем показывает счетчик. Но проехали-то мы всего милю. А процедура
высадки при неумелом помощнике еще сложнее посадки, и мы расстаемся
недовольные друг другом: он из-за меня ушиб ногу, я из-за него потерял
время...
В Нижнем Городе, на улице Диланси, на достославной барахолке, куда
людей заманивает азарт выискать по дешевке модную тряпку, у края тротуара
над горкой картонных ящиков часто стоят евреи в лапсердаках с печальными,
как сумерки в Вильямсбурге24, глазами и поднятой, подзывающей
такси рукой.
Стоят они подолгу. Водители-гои, водители-аиды не хотят возиться с
ящиками. Какого лешего я нажимаю на тормоз? Чтобы услышать это: "Ты хороший
человек. Ты понимаешь на идиш?".
Мы уже погрузили все стоявшие на тротуаре картонки, но они прибывают!
Их несут и несут — из убогой лавки под покосившейся вывеской. Широко
расставляя слоновьи ноги, топает супруга неудавшегося негоцианта, пыхтит
мальчишка с болезненным нервным лицом, а за ними хромой негр катит на
тележке еще целую гору.
— Все поместится! — уверяет меня лапсердак, — только счетчик, пока
мы стоим, не надо включать: пусть лучше мои деньги пойдут твоей семье, а не
— этим... Ты меня понял?
Хотя клиент оказался прав, и все коробки удалось втиснуть, мой чекер
загружен от пола до потолка, я лишен заднего обзора и вынужден вести машину
очень медленно, включив аварийные огни.
Попетляв по улочкам-нищебродам за вильямсбургским мостом, мы
останавливаемся у такой же пыльной витрины за треснувшим стеклом... 3.05. Я
помогаю разгружать, чтобы поскорей освободиться. Наконец бизнесмен, которого
осенила счастливая мысль, что именно в этой лавке его товар пойдет
нарасхват, достает из кармана деньги. Он отсчитывает второй, третий,
ЧЕТВЕРТЫЙ — где наше не пропадало! — доллар, глядит на меня орлиным
взглядом и ждет благодарности... Но каким-то загадочным образом вся печаль
из глаз правоверной, обритой наголо еврейской мамаши, из глаз ее худосочного
ребенка и хромого негра — перелилась в мои. Минут десять я искал пассажира.
Минут десять мы ехали. Десять минут гужевались с ящиками. Раньше, чем через
десять минут я не попаду в Манхеттен. Когда же я получу следующего клиента?
Сколько я могу заработать за этот час?..
Остановившись у тележки с горячими бубликами, я заглатываю — мне
больно жевать — безвкусное тесто и наблюдаю, как шагах в десяти от меня
пытается остановить кэб грузная черная старуха.
Мимо проносятся пустые такси. Черные водители, белые водители — в упор
не видят черной старухи.
— Эй, леди, садитесь в мой кэб! — кричу я: — Сейчас поедем!
Насупленная старуха ковыляет к машине и бормочет (вроде бы себе под нос, но
так, чтобы и я слышал):
— Ишь, какой умник выискался! Хочет, чтобы клиенты ждали, пока он ест
свой ланч...
Дернула меня нелегкая позвать ее! Едва она опустилась на сиденье и
счетчик клацнул — взвилась:
— Сейчас же убери эти 65 центов! Он еще за руль не сел, а я уже должна
ему чуть ли не доллар. Я не собираюсь платить эти деньги. Ты все подстроил!
— Что я "подстроил"? Счетчик включается автоматически.
— Посмотрите на него — "автоматически"! У меня племянник в полиции
служит, он тебе покажет!
Проучить старуху несложно. Можно кликнуть людей, застыдить, довести до
слез. Тем более, она этого заслуживает. Но сколько нервов у меня вымотает
свара? Разве не лучше обратить все в шутку:
— Леди, прошу вас, не жалуйтесь на меня в полицию!..
— Отберут у тебя права, тогда будешь знать! — гордо подняв голову,
она удаляется.
Смешно получилось? Не очень...
Съесть бублик я остановился не потому, что был ужасно голоден (вполне
можно было еще потерпеть), а потому, что уже минут пятнадцать не мог найти
работы. Ел я минуты три, еще две занял эпизод со старухой. 65 центов я
потерял. Если следующий пассажир сядет в мой кэб минут через десять, сколько
за этот час я заработаю?
Впрочем, ссоры с пассажирами происходили не чаще, чем раз в неделю. На
какой работе, в каком обществе один из ста встреченных вами людей не
доставит вам неприятностей? К тому же во многом я виноват сам. Сколько раз я
себе говорил: не подбирай тех, кого не берут другие таксисты. Они ведь лучше
знают. И зарекался, и клятвы себе давал, но какой-то бес все толкает и
толкает меня: если кто-то в твоем присутствии незаслуженно обижает человека,
игнорирует его, неужели и ты тоже должен его не замечать?
Не будем, однако, преувеличивать ни свои горести, ни свои добродетели.
Пассажиры, которых заведомо не следовало впускать в кэб, отнимали у меня не
так уж много времени: ну час, ну два в день, не больше. Почему же в
остальные часы я не мог наверстать упущенное?
Хоть кровь из носу — мне необходимо было доискаться: как же все-таки
кэбби делает деньги? Вот за этим, а не только за "легкой" двадцаткой: за
пассажиром из аэропорта в город — ездил я на рассвете в Кеннеди. Там, на
стоянках, я общался с таксистами, я — учился... 3.
Как и любое другое место, где мы привыкли видеть скопление публики,
впервые увиденный безлюдный аэропорт, как безлюдная, скажем, станция метро,
вызвал смутное ощущение тревоги. Проехав мимо нескольких пустых полутемных
вокзалов, мимо пустых стоянок такси, я оказался перед небольшим,
напоминавшим своими очертаниями полумесяц, загоном, наполовину заставленным
желтыми кэбами, свернул туда и пристроился за машиной, у которой были
включены мигающие аварийные огни. В таксистской очереди это означает- "Я
последний".
Выйдя из чекера и осмотревшись, я почувствовал себя как бы не в своей
тарелке: все собравшиеся на этой стоянке кэбби были черные. Решив, однако,
вести себя как ни в чем ни бывало, я подошел к группе водителей, громко
разговаривавших на каком-то незнакомом языке. Когда я приблизился, они
потеснились: мне дали место в общем кружке. Я поздоровался, и мне ответили,
а тот, кто говорил, переключился на английский.
Речь шла о том, что происходит с таксистами здесь, в "Кеннеди", когда,
возвращаясь в Нью-Йорк после отпуска, они превращаются в пассажиров и
становятся добычей своих собратьев по бизнесу. Оказывается, самое веселое
приключение для кэбби-клиента — это попасть в машину кэбби-прохвоста.
— Входим в аэровокзал, — рассказывает молодой пуэрториканец, — я
предупреждаю жену: ни слова по-английски! Ночь, диспетчера нет, полиции нет;
обращаюсь по-испански к разбитному таксисту, который уже успел вырвать у
жены чемодан: "Сеньор, вы можете отвезти нас в Асторию, графство Квинс?"
Байку рассказывает мастер. Произнеся последнюю фразу, он втянул голову
в плечи, погасил в глазах блеск остроумия, и лицо его стало тупым и наглым.
— Графство Квинс? Это неблизко... Но за сорок долларов я тебя, так уж
и быть, отвезу.
Подскакивает второй жулик, рвет из рук второй чемодан:
— Amigo25, я тебя отвезу за тридцать!
— Нет, сеньор. Ваша цена, конечно, выгодней, но ведь этот сеньор
предложил свою помощь раньше...
Поездка из "Кеннеди" в Асторию стоит около десятки. Жох катает
оказавшегося на заднем сиденьи таксиста вокруг всего Нью-Йорка — 37.55!
Таксист заплатил десять долларов и сказал:
— Парень, если бы ты сделал кружок монет на пять, я бы слова тебе не
сказал, но ты — переборщил...
К сожалению, финал истории скомкан, поскольку каждый из слушателей
торопится сам что-нибудь рассказать: "А вот я!.. А вот мы!..". Право
рассказывать достается седому, лет шестидесяти, негру. Опять ночь, опять
"Кеннеди", к возвратившемуся с женой из Атланты черному таксисту подходит
черный "шеф".
— Куда ехать, братишка?
— Мне нужно в Гарлем, сэр. Вы знаете туда дорогу?
— Дорогу-то я знаю, но это далеко. Аж за рекой...
— Сколько же мы будем вам должны, сэр?
— Смотря по какому мосту поедем...
— Мне бы как-нибудь подешевле...
— Ну, если подешевле — 59.75.26
Садимся, рассказывает неф, моя старушка достает очки, авторучку...
— Леди, вы хотите записать мой номер? В чем дело?
— Не обращай внимания, — успокаивает пассажир всполошившегося жулика.
— Она со странностями. У нее муж, знаешь, лет тридцать водит кэб в
Нью-Йорке...
— Братишка, что ж ты мне сразу не сказал?!
— Я тебе покажу 59.75! — взрывается жена таксиста. — Я тебе покажу
"братишку"!
— Вы же меня просто не поняли, — выкручивается угорь. — Я сказал,
что, если мы поедем по мосту Пятьдесят девятой улицы, вы сэкономите 75
центов, которые платят за мост Трайборо...
Целый день я думал об этих историях, вспоминал расправу над японцами,
учиненную "Твел-Долла-Линчем". Если квалификация кэбби, действительно,
заключается в том, чтобы выискивать доверчивых людей и обжуливать их, то я,
пожалуй, не гожусь в таксисты... 4.
Хотя черные водители запросто приняли меня в свою компанию и отнеслись
ко мне вполне дружелюбно, на следующее утро я все же проехал мимо черной
стоянки "Британских Авиалиний" и сделал круг по безлюдному аэропорту.
Миновав несколько пустых "загонов", я увидел желтый хвост, высунувшийся из
бетонного, уходившего куда-то вниз туннеля, мигающие огни последнего кэба и
через минуту уже знал, что нахожусь на стоянке "Британских Авиалиний", куда
примерно через час прибудет самолет из Южной Африки. Еще минуту спустя
выяснилось, что попал я на какой-то слет или симпозиум таксистов высшего
класса, асов!
Один из них вчера ездил в Коннектикут за полтораста долларов, другой
отхватил Филадельфию и привез домой двести...
— Зачем мне ваши "филадельфии", — сказал третий таксист со строгим
мужественным лицом. — Я по городу сделал больше.
— Больше? — изумился я.
— Представь себе: 287 монет! — отвечал кэбби, и его лицо стало еще
мужественней.
— Сколько же ты проработал часов? — вмешался в разговор черный кэбби,
с которым мы как-то познакомились и поболтали на Пенсильванском вокзале.
Родом из Британских колоний, он жил в Лондоне, был одним из лидеров
профсоюза цветных рабочих, теперь почему-то оказался в Нью-Йорке.
— Я никогда не работаю больше десяти часов, — сказал чемпион
таксистов.
— Как же ты сделал триста долларов?
— 287...
Послушать, как зашибаются бешеные деньги, было интересно не только мне;
чемпиона окружили. Скромность, однако, не позволяла ему хвастать перед
другими водителями своим исключительным профессиональным мастерством.
Заработал он так много просто потому, что вчера ему по-сумасшедшему везло!
Он подобрал пьяного. Пьяный заплатил двадцать долларов вперед, а когда
приехали, забыл об этом и дал еще двадцать. Так ведь на том не кончилось!
Вылезая из кэба, пьяный попросил проводить его к лифту — еще двадцатка...
Слушатели были в восторге. Как они радовались за этого кэбби! Меня и
моего знакомого совсем оттеснили, а чемпиона перебил таксист, которому
накануне повезло еще больше! Он вез в Вайтстоун невероятно щедрую семейку:
папу с мамой и дочку с мужем. Папа дал 16, мама 18, дочка 20, а муж 25!..
— Зачем они врут? — тихо спросил я.
— Так легче жить. Хочется, чтобы хоть кто-нибудь и им позавидовал, --
комментировал парень из Лондона, а врун заливался:
— Я вообще везучий!..
— По-моему, не очень, — громко сказал мой знакомый. Все неприязненно
уставились на него, но он не смутился:
— Те, кому в жизни везет, не водят такси. Те, кому везет, сейчас еще
спят. Они проснутся, когда мы вернемся в город, и поедут в наших кэбах в
свои офисы — продавать дома, нефть, кока-колу, акции. Бывают везучие
бизнесмены, везучие актеры, адвокаты, а везучих кэбби не бывает. Здесь все
неудачники...
Потупились, никто не сказал ни слова. Мне тоже стало не по себе.
Бочком, бочком отодвинулся я в сторонку и по проходу между желтыми машинами
спустился в бетонный, продуваемый ветром туннель.
Туннель этот вывел меня к вестибюлю аэровокзала, у входа в который тоже
собрались таксисты. Они стояли полукольцом, в центре которого находились
двое: один, с зубами из нержавеющей стали, сидел на гранитном выступе стены,
а над ним громоздился буйвол, рот которого сверкал золотом, как сокровищница
Алладина. Именно по этим зубам: золотым и железным, я догадался, что оба --
мои земляки.
Острием булавки "Алладин" тыкал сидевшего перед ним кэбби в щеку:
— Здесь и здесь — одинаково?
Медицинский осмотр (?) в такой необычной обстановке сопровождался еще
более необычным для врача и больного разговором:
— Ты же идиот! — приговаривал врач, постукивая пациента по колену
небольшим гаечным ключом, а пациент дрыгал ножкой и огрызался:
— Так сделай меня умным!
— А кто это может?.. Ты человеческий язык понимаешь: тебе нельзя
работать.
— А кто за меня будет платить?
— Ты сдохнешь!..
Ко мне подошел грузин в кепке, промышлявший у отеля "Мэдисон":
— Самолет уже приземлился, сейчас поедем.
Вровень с нашими лицами поднялся назидательный палец:
— Не будем забывать, товарищи, что рейс международным: пассажиры
должны пройти таможню...
Габардиновый, хоть и с бахромой на концах рукавов, макинтош. Такая же,
видавшая виды, но некогда подобранная в тон велюровая шляпа.
— Вы его знаете? — спросил я таксиста в велюровой шляпе, указав
взглядом на "невропатолога" с золотыми зубами. Чуть приспустились веки, и
это означало — "да"...
— Он врач?
Последовал едва заметный кивок. Очевидно, Габардиновый Макинтош привык
к тому, что окружающие улавливают его ответы...
— Почему же он работает в такси?
— А что еще ученый человек может делать в этой вонючей Америке?
"Вонючей"?
Я не рискнул противоречить вслух, но и согласия с категорическим таким
суждением не выразил. Это было расценено, как дерзость. Царапающий взгляд
измерил мой рост:
— Когда ты приехал?
— Года три назад...
— И до сих пор ничего не понял! — Габардиновый Макинтош закинул
рукава за спину и зашагал прочь, а грузин в кепке покачал головой, осуждая
меня.
— Кто это? — поинтересовался я.
— Балшой человек! — с печалью ответил грузин и вернул разговор в
заглохшее было русло: — Земляк, я тоже не сразу раскусил этих американцев.
И он добросовестно, обстоятельно принялся растолковывать мне разницу
между обманчивым первым впечатлением, которое американцы производят на
доверчивого эмигранта поначалу, и тем, что они собой представляют на самом
деле.
Трудолюбивый грузин начал водить желтый кэб на второй день по приезде,
хотя по-английски не понимал ни слова, а Нью-Йорка, разумеется, тоже не
знал:
— Пассажиры, ты же сам знаешь, смеются, дорогу показывают,
"типы"27 хорошие платят. Но я тогда еще глупый бил, думал: какие
добрые, какие хорошие люди!
Поумнел грузин примерно через неделю, когда его с женой пригласила на
обед чета волонтеров, помогавших новоприбывшим из России:
— Абикнавэны абет. Суп — из пакетика, турка28 --
мороженая. Павериш, я это кушат нэ мог. Варенья немножко скушал, чаю выпил,
гаварим спасибо и пошли в синагогу...
Однако, вовсе не обед — скромный или неудачный — задел грузинское
самолюбие, а то, что после службы в синагоге, когда евреи столпились на
крылечке, — и тут я своему приятелю вполне поверил, — стали волонтеры
отчаянно хвастаться своим гостеприимством. Познакомьтесь, это семья евреев
из Советской Грузии; мы их только что обедом угощали... Рассказ
сопровождался подмигиваниями и перешептываниями: можете, дескать,
представить себе, какой это был обед и как наши гости, дай им Бог здоровья,
уписывали американские вкусности!.. Именно тогда у грузина в кепке открылись
глаза, и он понял, что Америка — ванючая, и народ в ней живет — ванючий!
— Приходим домой, я говорю жене: сделай стол!
— Какой стол?
— Абикновэны! Ты видел когда-нибудь грузинский стол? Я поддакнул, и
грузин продолжал:
— Делает жена стол, я звоню этим валантерам: приезжайте!.. Пачиму
праздник? Просто покушаем вместе. Вчера мы у вас кушали, сегодня ви у нас
покушаете. Только, пожалуйста, позвоните своим друзьям и пригласите их тоже.
— Каких друзей пригласить?
— Каких хотите! Пригласите десять человек, двадцать человек, а еще
лучше будет, если пятьдесят человек!
— Нет у нас столько друзей, — удивляются волонтеры.
— А вы позовите соседей. Позовите своих детей. Дети у вас ест, соседи
ест — всех зовите!
Ни детей, ни соседей волонтеры не привезли, но сами приехали. Зашли --
ахают: "У вас, наверно, свадьба. Почему же вы не сказали, мы бы привезли
подарки...". А жена-грузинка, провозившаяся в кухне, не приседая, добрых
часов двадцать, хохочет:
— Какая свадьба? Ми каждый день так кушаем...
— А что НЭ скушаем, — сверкнул глазами глава кавказской семьи, — в
помойное ведро вибрасываем! К нам присоединился еще один кавказец:
— Им трудно понять, как ми жили...
Эти "им" относилось вовсе не к волонтерам и вообще не к американцам.
Незнакомый грузин имел в виду меня. В отличие от остальных эмигрантов,
кавказцы не считали себя "русскими". "Мы не из Советского Союза. Мы из ФРГ,
— шутили грузины, — из Федеральной Республики Грузии".
— Маленький пример, — сказал вступивший в наш разговор грузин,
поясняя свою мысль: — Допустим, я захожу в парикмахерскую. Побрили, сделали
компресс, массаж, я встаю, ничего не плачу, говорю спасибо. Мне отвечают:
пожалуйста, уважаемый!.. Прихожу в другой раз, сделали маникюр — "Спасибо".
— Пожалуйста! Заходите к нам...
— А ты, значит, опять не платишь?
— Ни капейки! Прихажу в третий раз. Постригли, уложи...
