В.Лобас. Желтые короли. Записки нью-йоркского таксиста
страница №2
...ткрывать и закрывать ее и даже защелкиватьна замок.
При закрытой перегородке пассажир и водитель могли рассчитаться,
используя вделанную в плексиглас "кормушку" с круто изогнутым дном, через
которую можно передать деньги, но нельзя — выстрелить.
На передней панели был установлен счетчик с флажком. Когда в кэб сядет
пассажир, я опущу флажок и на табло появятся 65 центов "посадочных". Справа
от счетчика, вставленная в специальную "витринку", красовалась моя синяя
карточка.
Я вышел из машины, полюбовался гипертрофированными бамперами чекера,
надежно защищавшими его спереди и сзади, и заглянул в пассажирскую часть
салона. Интересно, подумал я, а может ли пассажир, сидя на заднем сиденье,
прочесть на карточке мое имя и номер, чтобы в случае чего потом на меня
пожаловаться? Я плюхнулся на черную подушку и тотчас подскочил, как
ужаленный: счетчик клацнул — 65 центов!
— Доигрался? — сказал насмешливый голос. Пожилой таксист с газетой в
руках стоял рядом: — Разве тебя не предупреждали?
Наверняка, предупреждали, но всего не упомнишь. Теперь, не заработав
еще ни копейки, я "на почин" оказался "в минусе": 65 центов придется отдать.
— Выдумали черт знает что! — буркнул я. — Когда клиент сядет, я уж
не забуду включить счетчик.
— Ты, может, и включишь, а другой — нет.
— Почему?
— Получит деньги и положит себе в карман. Кэбби это такой народ — за
ними нужен глаз да глаз.
Замечание было не из приятных; однако же меня лично — ну, какой я
кэбби! — оно ничуть не задело.
— А правда, что таксисты зарабатывают по шестьсот долларов в неделю?
— спросил я.
— По-разному зарабатывают...
— Ну сколько у вас, например, получается в среднем? Мой новый знакомый
удивленно взглянул на меня:
— Ты думаешь, что я таксист?
Я понял, что сморозил какую-то бестактность.
— Если ты собираешься работать в такси, научись разбираться в людях!
Что он имел в виду? Бесцветное морщинистое лицо, изможденная фигура...
— Разве ты не видишь, как я одет ? Замусоленный галстук. Помятый
черный пиджак, напяленный, несмотря на жару...
— Хозяин этого кэба — мой друг. Я ведь не работаю, как ты, на гараж.
Если у меня есть свободное время, я иногда могу выехать на несколько
часов...
Разговор наш происходил в шесть утра в воскресенье.
— Для чего же вам это нужно: ездить под видом шофера такси?
— Ты задал умный вопрос. Я встречаю новых людей, завожу знакомства,
собираю нужную информацию: я — бизнесмен!
Как ни был в то утро поглощен я мыслями о своей персоне, как ни
гордился собой, я все-таки догадался, что даже передо мной, случайно
промелькнувшим на его пути человеком, он стыдился своей участи, своей желтой
машины. И тем более мне было жаль его, что мое собственное положение было
совсем иное. Ведь о себе-то я определенно знал, что я не таксист и никогда
таксистом не буду, и мне, наоборот, даже польстило бы, если бы кто-нибудь по
ошибке принял меня за настоящего кэбби. Но мысли мои спутались, едва я
спросил себя: а хотелось бы мне, всегда так искренне верившему, что никакой
труд не может быть постыдным, встретить сейчас кого-нибудь из сотрудников
радиостанции или соседей по дому: сухонького художника с шестнадцатого
этажа? его хромую жену? будущего миллионера?.. Ох, пожалуй, нет, не хотелось
бы.
Долго мы стояли у Центрального вокзала. Никто к нам не подходил,
разговор заглох. Поразмыслив над тем, как бы приспособить свои убеждения к
нынешнему моему положению, я рассудил так: работа в такси не хуже любой
другой, но если все-таки она унизительна, то не потому ли, что таксисту
дают, а он "принимает чаевые — лакейские деньги? С тем я и уехал... 4.
Я по-прежнему не вижу на улицах прохожих, а машины вокруг — только
желтые, только такси. И все без пассажиров, пустые. И все куда-то спешат,
спешат... Куда?
Как это глупо, думаю я. Согласно моим представлениям, таксист должен
ехать быстро, когда везет клиента, а если клиента нет, нужно ехать медленно,
чтобы случаем не проскочить мимо. Разумнее же всего — остановиться и
подождать. Человек, которому понадобится такси, сам увидит мой чекер.
Я остановился на углу и стал ждать. Пять минут, десять... А такси все
мчатся и мчатся мимо. И не вдоль тротуара, а по самой середине авеню.
Вдруг я заметил какую-то странную фигуру: девушку в вечернем туалете.
Это выглядело так несуразно: залитый солнцем город и она — в длинном,
держащемся на тонкой шлеечке, платье; спутанные волосы и заспанное
лицо-Девушка еле шла, ее шатало. Но она направлялась ко мне. Однако,
приблизившись к краю тротуара, не дойдя до моего чекера лишь несколько
шагов, зачем-то подняла руку. И тотчас же мчавшаяся посередине проезжей
части машина дрогнула, словно подстреленная птица споткнулась в лете, и
резко вильнула в нашу сторону. Возмущенный тем, что какой-то нахал отнимает
у меня "мою" работу, я нажал на гудок, но дверца хищника-кэба самодовольно
хлопнула, и уже на том месте, где секунду назад балансировала легкомысленная
гуляка, таяло сизое облачко... С перепою, решил я, клиентка просто не
разглядела, что моя машина пуста...
Все расставил я по местам, разложил по полочкам: какие деньги у
клиентов брать, каких не брать; лишь одну подробность не уточнил: где взять
самих клиентов? Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я
радовался, что улицы безлюдны?
Мертвое июльское воскресенье...
Ладно, мой пассажир меня найдет, подбадриваю я себя. Но мои пассажиры,
по-видимому, еще не проснулись. А, может, они вообще уехали из Нью-Йорка?
Что им делать в выходной день в душном городе? Чекер уже раскалился на
солнце; воздух в кабине стал густым и липким, по лицу течет пот.
Все было против меня в это первое утро! Следующий клиент, который
появился на углу, где я караулил добычу, обманул меня, как и подгулявшая
девица. Он не шатался, не был пьян. Он отлично видел меня, но почему-то
остановил движущуюся машину. Я понял — не рассудком, а, скорей, нутром:
чтобы заполучить пассажира, необходимо — двигаться.
В конце квартала, по которому зашкандыбал мой чекер, поднял руку
прохожий. Он находился на моей стороне, на моей "территории", но мчавший
посередине кэб немедленно юркнул к нему и — нету...
Вон, у бровки остановилась парочка. И сразу к ней — два такси. И чуть
не столкнулись. А парочка от них, назойливых, в четыре руки отмахивается: не
нужно нам, мол, машины! И оба кэба отъезжают пустые...
Совсем близко, шагах в пятидесяти от меня, из подъезда выбежал
подросток и зовет: такси! такси! Но и этот мне не достался. С
противоположной стороны метнулся другой кэб, наперерез моему, я еле успел
затормозить...
Теперь мне стало ясно, куда спешат пустые такси: они стараются обогнать
друг друга. Это самая настоящая гонка. Кэбби, который выигрывает гонку,
получает приз — работу. Но я не мог участвовать в этом состязании. Никаких
шансов на победу у меня не было. Я попробовал переждать, пропустить
конкурентов, куда там: желтые машины летели непрерывным потоком.
Я решил поискать другую магистраль, где было бы поменьше кэбов, и
немедленно ее нашел. Это была Пятая авеню, сплошь блиставшая нарядными
витринами. Однако магазины были еще закрыты и, проехав от Центрального парка
до Сорок второй улицы, я не встретил ни одного пешехода. Только бездомные
спали кое-где на тротуарах да бродил угрюмый полисмен, охранявший от
еврейских активистов контору "Аэрофлота". Впрочем, я не терял времени
попусту: я учился водить машину. Говорил же мой папа: "там все ездят". Вот и
я, наконец, как все — тоже езжу... 5.
К тому времени, когда город, наконец, проснулся и стал постепенно
заполняться толпой, и я уже кого-то куда-то отвез, и мой счетчик уже
наклацал добрых шесть или семь монет, выяснилось, что даже в таком строго
упорядоченном районе, как Манхеттен, где улицы пронумерованы, а их номера
определяют направление движения: по четным транспорт течет на Восток, по
нечетным — на Запад, оказавшегося за рулем новичка подстерегают
бесчисленные неожиданности, и ни одна из них не бывает приятной. Внезапно
дорогу мне преграждали то здание "Пан-Ам", то почтамт. Коварство автострад
Центрального парка не имело пределов. Одна из них, например, обещавшая
привести меня к знаменитой "Таверне", внезапно вышвырнула мой кэб из Парка
где-то поблизости от площади Колумба. Другая, по которой я, сверяясь на этот
раз с картой, направился через Парк к музею "Метрополитен", завела меня в
джунгли Гарлема. А какие номера откалывал подлец-Бродвей! Без всякого
предупреждения он превращался вдруг то в Амстердам-авеню, то в Седьмую. И
даже Парк-авеню, уж такая вроде бы солидная магистраль — уж на нее-то,
казалось бы, может положиться начинающий таксист? — тоже подложила мне
свинью. Я проехал по Парк-авеню ровно одну милю, не сделав ни единого
поворота, и очутился — где бы вы думали? — опять на Бродвее! Но если бы
только это...
Едва в моем кэбе появились первые пассажиры, с которыми мне
волей-неволей приходилось разговаривать: "Куда вам ехать? Как туда
проехать?" "А почему же вы заранее не сказали, где повернуть?" — что вокруг
меня начали вытворять все остальные водители!..
Респектабельный лимузин выскочил из-за угла и помчался мне навстречу по
улице с односторонним движением. И еще имел наглость сигналить! Виноваты,
как выяснилось, были не он и не я, а проклятая Шестьдесят шестая улица,
которая, путая общее для Манхеттена правило "чет-нечет", ведет на Запад.
Из-за этой путаницы я, конечно, разнервничался и вынужден был остановиться,
чтобы перевести дух. Но едва я успокоился и отчалил от бровки, как
проезжавшая мимо в открытой машине дама чуть было не саданула мой кэб в бок.
Куда она смотрела?! Даму я строго отчитал, но что было делать со всеми
остальными? Улицы и авеню Нью-Йорка буквально кишели посходившими с ума
автомобилистами, которые совершенно не желали считаться ни с тем, что мой
чекер начинает движение, ни с тем, что пассажир попросил меня сделать левый
поворот из правого рада. Я двигался по улицам в каком-то непрерывном визге
тормозов под градом сыпавшихся на меня проклятий и брани.
Я понимаю, что вы в свое время тоже учились водить машину, тоже
пережили ощущение "полета в космос", понервничали, разбили фару или погнули
бампер. Но чтоб так уж — под градом проклятий?.. Не слишком ли?
Наш опыт не совпадает потому, что вы учились в тихих улочках или, по
крайней мере, сами решали, куда вам ехать и выбирали удобный для вас
маршрут. У меня же за спиной сидел клиент, который заставлял меня ехать
туда, куда ему вздумалось и, к тому же, удобным для него маршрутом...
А спешка?! Постоянно торопившиеся куда-то пассажиры трепали нервы еще
похлеще, чем все эти "чокнутые" водители. Правда, мои клиенты не сердились,
когда выяснялось, что кэбби не знает, как проехать с автовокзала в Сохо (им,
по-моему, даже нравилось командовать: направо! налево!), но едва доходило до
денег, чуть ли не каждый из них буквально выходил из себя:
— Что за фокусы?! Почему вы не оставили себе тридцать центов? Ведь я
же сказал вам!
— Он, наверное, хочет больше...
— Мало ли что он хочет!
— Ладно, дай ему еще немножко... Держи!
— Не привык? Работал в кино?.. Эйзенштейн! Я прикусил язык и про кино
больше не заикался. Но что это: в пыльный салон гаражного кэба, стекла
которого что называется "сроду" никто не протирал, — впорхнуло диво,
сияние! Видел ли я когда-либо прежде женщину подобной красоты?.. Ей пришлось
дважды втолковывать мне, как проехать на Бикман плэйс7 и дважды
напоминать, что по дороге надо купить газету. Зато, тормознув у киоска, я
молниеносно, не дав опомниться даме, выпрыгнул из машины и преподнес ей
трехкилограммовый воскресный выпуск, словно корзину цветов!.. В мощеном
брусчаткой проезде перед входом в дом угрюмый кэбби вдвоем со швейцаром
грузили в такси багаж. Помогая пассажирке выйти из машины, я отнял у нее
неудобную пачкающуюся ношу; и леди, расплачиваясь, оценила мою галантность
— в полтора доллара! Но принять даже столь щедрые чаевые из рук
ослепительной красавицы было немыслимо!..
— Позвольте мне отказаться от этих денег, — пролепетал я.
Взметнулись удивленные брови, я был польщен.
— Видите ли, я в такси недавно. По профессии я учитель...
— Леди, только пожалуйста: не надо жалеть его! — ни с того ни с сего
"выступил" кэбби. — Слава Богу, что этот дурак больше не учит детей.
"Учитель"!..
Таксист, которого я видел впервые, готов был наброситься на меня с
кулаками. За что он меня ненавидел? 6.
Наша жизнь состоит из компромиссов. Положил я себе не брать чаевых, а
что из этого вышло? Лопнул еще один мыльный пузырь, и в душе осталась еще
одна грязная лужица.
По-прежнему избегая опасной и к тому же не приносившей мне успеха
гонки, я свернул с широкой авеню в узкую улицу. Людей здесь было мало, но я
проехал квартал, другой, и меня остановили — дети.
Мальчик и девочка. Лет им по семь-восемь. Они махали ручонками, завидев
мой кэб издали. Но подъехал я к ним не спеша: на улице не было желтых
хищников, готовых вырвать у меня мою скромную удачу.
В окне-витрине со светящимся переплетением неоновых трубок,
изображавшем нечто непонятное, возникла немолодая брюнетка. Она сделала
жест: — "Минуточку!" — и детишки, тоже черноволосые, черноглазые,
забрались в чекер. Они подняли возню, грохотали откидными сиденьями,
елозили, а я стал считать выручку. У меня были уже две пятерки, семь бумажек
по доллару и полная горсть мелочи... Щелкнул счетчик: 65 центов превратились
в 75, и в тот же миг мимо моего лица промелькнула детская ручонка — клац!..
— Ты зачем выключил счетчик? — спросил я мальчишку, высунувшегося по
пояс в открытое окошко перегородки, отделявшей меня от пассажиров.
— Я не выключил.
— А что же ты сделал?
— Я остановил таймер8.
Ребенок хитро улыбнулся, на него нельзя было сердиться.
— Мистер, дай мне квотер, — попросил он. Я дал,
— А мне-е?! — в окошко высунулась девочка. Пришлось дать и ей.
— Пожалуйста! — горячо зашептал мальчик. — Даш еще один...
Это мне совсем уже не понравилось, но мальчишка меня пристыдил:
— Смотри, как у тебя их много! Я дал ему второй квотер.
— А мне-е! — захныкала девочка.
Наконец, появились отец с матерью, а с ними еще дети, совсем малышня.
Снова смех, возня, взволнованный детский шепот, и опять тянутся ко мне
ручонки — попрошайки: "Дай нам тоже!".
Я обернулся и посмотрел на родителей. Они сохраняли улыбчивый
нейтралитет. Они — не вмешивались! Что за публика?..
Папаша указывал дорогу и одновременно вел странный допрос:
— Скажи: какие бывают таксисты?
Я не понимал, о чем он, собственно, спрашивает.
— Негры бывают?
— Конечно.
— Японцы бывают?
— Бывают.
— А цыгана-таксиста ты видел? Я пожал плечами: не знаю, мол...
— Не видел и никогда не увидишь! — назидательно произнес папаша.
— Это почему же? — удивился я.
— Потому что у таксиста тяжелая работа, — объяснила мать семейства,
— а мы работать не любим!
Только теперь я догадался, что изображало переплетение неоновых трубок
в витрине, возле которой я ожидал этих клиентов. То была перевернутая вверх
ладонью рука, по которой гадалка читает судьбу. Такая же рука, только из
синих, а не из красных трубок мерцала в окне дома, у которого мы
остановились. Счетчик показывал 1.85, я получил — два... Но, видимо,
супруги ощутили некоторую неловкость, и цыганка решила доплатить таксисту
по-своему:
— Хочешь, погадаю? Я молчал.
— Бесплатно! — она протянула руку, и я подал ей свою.
— Ой! — восхитилась цыганка, едва взглянув на мою ладонь, и зацокала
языком: — Ой, что я вижу!.. Ты скоро станешь богатым! Да, да: кто-то
оставит в твоем кэбе мешок с деньгами...
Я кисло улыбнулся, а прорицательница сказала:
— Не веришь? Потом сам увидишь... 7.
Было три часа дня. К четырем я обязан вернуться в Квинс, в гараж: кэб
будет ждать водитель вечерней смены. "Хватит на сегодня", — решил я. Мне
хотелось есть, и я вошел в пиццерию.
Всей выручки вместе с мелочью, согласно моим подсчетам, должно было
набраться — 26 долларов; а полагалось "сделать" за утреннюю смену — 65.
Впрочем, расстраиваться из-за невыполненной "нормы" не стоило: лиха беда
начало. Я глотнул кока-колы, откусил кончик огнедышащей пиццы и — застонал!
Господи, у меня же нет этих 26 долларов!.. Как назло, уходя из дому, я взял
с собой ровно столько, сколько стоили два сабвейных жетона и пачка сигарет.
Между тем 65 центов я задолжал гаражу, плюхнувшись сдуру на "горячее
сиденье"; доллар выклянчили у меня цыганята, доллар стоила пицца, а чаевых я
не брал...
Растрата невелика, но каково — объясняться. Хоть большую, хоть малую
выручку таксист обязан сдать до цента. Что я скажу? Ну, как я буду кричать в
окошечко диспетчеру, что нельзя отказывать детям, попросившим подарить им по
монетке! — а рядом будут стоять съехавшиеся после смены водилы и слушать?
Словно насмехаясь над моими горестями, авеню Колумба провожала меня в
гараж криками "Такси! Такси!". Теперь, когда я кончил работу, на каждом углу
маячила поднятая рука... Подойдя к застоявшемуся чекеру, я заметил у себя за
спиной нагруженную покупками парочку.
— Куда вам? — спросил я, ковыряя в замке ключом и совершая свое
первое таксистское преступление: "ПОКА ПАССАЖИРЫ НЕ СЕЛИ В КЭБ, ВОДИТЕЛЬ НЕ
ИМЕЕТ ПРАВА СПРАШИВАТЬ ИХ, КУДА ОНИ НАМЕРЕНЫ ЕХАТЬ. ЗА НАРУШЕНИЕ ЭТОГО
ПРАВИЛА — ШТРАФ 100 ДОЛЛАРОВ".
— Я возвращаюсь в Квинс, в гараж, — объяснил я просительно глядевшим
на меня клиентам и тотчас спохватился, что совершил второе преступление: "НИ
СЛОВОМ, НИ ЖЕСТОМ И НИКАКИМ ИНЫМ ОБРАЗОМ ВОДИТЕЛЬ НЕ ИМЕЕТ ПРАВА УКАЗЫВАТЬ
ПАССАЖИРУ, В КАКОМ НАПРАВЛЕНИИ ОН НАМЕРЕН И В КАКОМ НЕ НАМЕРЕН ЕХАТЬ. ЗА
НАРУШЕНИЕ — ШТРАФ 100 ДОЛЛАРОВ." Какую в сумме я уже заслужил кару?
— А нам как раз в Квинс и нужно, — обрадовался парень. Везуха! Я
открыл багажник, мы погрузили пакеты. Девчонка, лет ей пятнадцать,
заговорщицки мне подмигнула:
— А ты не теряешься!
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты меня понял!
Была она такая счастливая, такая гордая: никто и не в чем не смей ей
сейчас перечить! Я и не стал выяснять, что у нее на уме.
Парень, ему уже стукнуло двадцать, накануне вернулся из дальнего
плавания. Моряк. Пять месяцев не был дома. Вчера эта девчонка встречала его
в порту. Сейчас она льнет к нему, багажник загружен подарками.
— Поедем через туннель?
— Если ты укажешь дорогу...
Он не удивляется моему невежеству и не впадает в менторский тон. Он
указывает таксисту, как найти связывающий Манхеттен с Квинсом туннель, и
звучит у него это так же естественно, как и рассказ о плавании.
Канада, Норвегия, Португалия, Египет, Китай... Красных он не любит,
возмущается: какие-то подонки из Гринич-Виллидж недавно организовали
социалистическую партию.
— Недавно? По-моему, это произошло лет шестьдесят назад...
Смеется:
— Ты что-то спутал. Наши ребята точно говорили — в прошлом году.
И девчонка кивает, она хорошо помнит: именно в прошлом году.
Разговор прерывается, когда мы въезжаем в туннель со встречным
движением. Для меня это — эксперимент на выживание...
Убогий домик, у которого кончается наша поездка, прилепился к
заброшенному складу... 6.05...
— Сколько с нас? — зачем-то спрашивает девчонка и смотрит — хитро,
испытующе.
Молча указываю на счетчик.
— Эх ты, кэбби называется! А про туннель — забыл? Про багажник --
забыл? А я-то думала...
За проезд по туннелю я, действительно, уплатил 75 центов, но брать
деньги с пассажиров за пользование багажником — запрещено; меня на этот
счет строжайше проинструктировали в гараже.
— Не спорь, я лучше знаю! — наступает на меня девчонка:
— Мой отец таксист.
Пресекая никчемный наш спор, парень протягивает мне самую крупную за
день купюру — десятку, сдачи не надо!
Я отнекиваюсь: они и так были удачными пассажирами, без них мне
пришлось бы ехать в Квинс пустым. Я сую сдачу и чувствую, что жест мой
насквозь фальшив. Ведь мне позарез нужны эти деньги...
— Ты за нас не волнуйся, — уговаривает меня морячок. — Я привез
шесть тысяч!
— Да! — подтверждает девчонка.
Мы долго прощаемся, пожимаем друг другу руки. Потом еще много раз буду
я испытывать эту особенную радость от внезапно возникающей симпатии к
незнакомым людям.
— Не забывай брать по пятьдесят центов за багажник! — напутствует
меня девчонка. — Это помогает. И смотри, с тебя еще станет, не вздумай
возить черных!.. 8.
Наутро я снова попытался выиграть гонку за ранним пассажиром. Я развил
скорость, обогнал одно, другое, пятое такси и теперь, сколько видел глаз,
впереди не было желтых акул.
Я сам был акулой! Мой чекер мчался посередине мостовой, стрелка
спидометра приближалась к "50" — я господствовал над Лексингтон-авеню!
Гонку выигрывает тот, кто идет с наивысшей скоростью. Первый же
пассажир, которого я увижу, будет мой. Ну, где же он? Где?!..
В конце следующего квартала у бровки остановился пешеход и поднял руку.
Я прибавил газу и — бац! — руль ударил в грудь, кэб споткнулся о красный
свет... Но пассажир-то все равно мой. Никуда он, голубчик, не денется.
Остальные такси — отстали! Я впился глазами в светофор: ну, быстрей же,
быстрей... Ну!..
Не тут-то было: плавно кативший сзади "форд", который я давным-давно
обогнал, — не споткнулся о красный свет... Я рванул с места! До конца
утопил педаль газа! Но в моторе чекера только шесть цилиндров; это не
"ягуар" и не "порш". Я опять проиграл гонку. Гонку, в которой не знаешь
заранее ни дистанции, ни числа участников и в которой победу приносит,
оказывается, не скорость... Но если не скорость, то — что?
Я свернул с гоночной трассы авеню и, поездив минут десять по тихим
улицам, спокойненько подобрал клиента. Отвез. Пошарил еще с четверть часа и
снова нашел. Так у меня появился свой, оригинальный стиль работы. Пусть
дураки участвуют в дикой гонке без судьи и правил. Я же получал своих
пассажиров без всякой нервотрепки. Правда, их было немного, но зато коварный
почтамт все реже преграждал мне дорогу, присмирели вокруг водители, все реже
я слышал брань и скрежет тормозов. Одно было скверно: денег я привозил в
гараж вдвое меньше, чем остальные кэбби. В конце недели меня вызвал
менеджер, мистер Форман.
— Знаешь, сколько денег ты получишь за первую свою неделю? Я
догадывался, что чек будет более чем скромным.
— Тебе начисляется 4.3 процента от выручки. За воскресенье ты
заработал 12 долларов9, в понедельник — 14, во вторник — II...
Понимаешь, почему так мало?
Естественно, я понимал, что у меня пока нет сноровки, что я еще не
успел втянуться...
— Это все приблизительные объяснения, которые никого и ничему не учат,
— перебил меня менеджер. — Ты хочешь научиться зарабатывать деньги?
Еще бы! Такую науку я готов был впитать, как губка влагу.
— Ты теряешь много рабочего времени, дожидаясь, пока клиент сам
подойдет к твоему кэбу. Ты из России, там люди привыкли садиться в такси на
стоянках. Здесь, в Нью-Йорке, мы работаем совсем иначе. Нью-йоркский таксист
— всегда в движении!
Я слушал, раскрыв рот.
— Вторая и главная твоя ошибка. Когда работы мало, ты рыскаешь по
улицам, а пассажиры, тем временем, останавливают кэбы на авеню.
Сидя в своем безоконном гаражном закутке, откуда он знал, где я
"рыскаю"? Допустим, про такси в России он где-то вычитал. Допустим, что
кто-то из водителей видел меня на стоянках и рассказал ему. Но о моем
"оригинальном стиле", которым я так гордился, — как мог менеджер разузнать
и о нем?!
Я не вытерпел:
— Каким образом вы узнали, где я ищу пассажиров? Поскольку мистер
Форман не ставил перед собой задачи произвести на меня неизгладимое
впечатление, он разъяснил и это:
— Я просмотрел твои путевые листы10. Ты же пишешь, что в
5:50 утра подобрал клиента возле дома 220 по Шестьдесят седьмой улице, а
через полчаса — возле номера 88 по Восьмидесятой улице. Еще через двадцать
пять минут ты получил работу на Сорок третьей улице... Значит, ты кружишь по
улицам... А житель Нью-Йорка, когда хочет поймать такси, не дожидается
случайной машины у порога своего дома; он выходит на авеню. Он так привык.
Гарри Форман — это не выдуманное, а настоящее имя, и привел я его
здесь потому, что менеджер гаража "Фринат" был единственным из всех
таксистских начальников (с которыми мне потом приходилось сталкиваться),
который вызвал меня не для того, чтобы отчитать, обругать, оштрафовать,
отобрать документы, а для того, чтобы мне помочь. Никак иных целей, кроме
этой менеджер преследовать не мог, ибо знал наперед, что пользы от меня его
гаражу не будет, уж хотя бы потому, что я живу в Бруклине, а гараж находится
в Квинсе, и мало-мальски подучившись работать, я уйду. 9.
Много раз после этого разговора я проигрывал гонку. Малодушно
отказывался от борьбы и уходил в тихую заводь улиц ловить случайную рыбешку.
Но однажды, угадав ритм переключения светофоров, подстроившись под "зеленую
волну", я позволил двум или трем чересчур горячим таксистам обогнать меня и,
когда они споткнулись о красный свет, плавно обошел их и — взял пассажира!
Выигранный клиент, мой живой "Гран при", не спешил, однако, сесть в
кэб. Он хотел сперва заключить с таксистом некое устное соглашение об
условиях предстоящей поездки.
— Вы отвезете меня на угол Третьей авеню и Тридцать второй улицы, --
говорил он с полувопросительной интонацией (а я кивал), — выпишете мне
квитанцию... и укажите в ней сумму на 35 центов большую, чем на счетчике?..
— Вы предлагаете неплохие условия, сэр, — отвечаю я, стараясь попасть
в тон. — Садитесь на переднее сиденье, вам будет удобнее.
Веснушчатое лицо расплывается в улыбке. Но сияет "сэр" не потому, что
глуп, а потому, что ему семнадцать лет и в руках у него позванивающий
рабочим инструментом чемоданчик.
— Вы, наверное, неплохой специалист, если компания оплачивает ваши
поездки на такси.
Да, электрик он неплохой. Работает четвертый месяц. Зарплата пока
скромная, но повышение уже обещано. И это тем более важно, что прибавка даст
возможность обзавестись своей семьей, устроить жизнь по-своему.
— Давно встречаетесь со своей невестой?
Простой вопрос неожиданно вызывает сбивчивые разъяснения:
конкретной невесты пока нет. И даже постоянной девушки нет. И вообще
ему нелегко будет найти такую, которая разделяла бы его склонности,
увлечения...
Я заинтригован.
— Не думаю, сэр, что вам трудно будет найти себе подругу жизни. (Тут я
не врал, мальчик с виду был славный). Наверно, ваши увлечения осложняют
дело...
Молчит, не хочет сказать.
— Скрытный вы человек, — попрекнул я его, но это, конечно, не
помогло. Приходится опять пустить в ход бесстыдное сверло лести, против
которого не может устоять хрупкий панцирь, защищающий душу подростка:
жениться поскорей придется из-за конфликта с отцом...
Ну, против каких сыновних склонностей восстают отцы — известно. Отца
он поймет позднее, поучаю я, но ведь может случиться, что это произойдет
слишком поздно, когда кажущиеся ему теперь невинными бутылка пива или
"джойнт"11 уже сделают свое разрушительное дело...
Но я попал пальцем в небо. К моему сведению, на свете есть вещи куда
более волнующие, чем марихуана и все такое... Например? Ну, если уж на то
пошло, хотя бы — игральные автоматы...
— Фу ты, глупость какая! — разозлился я. — Как же можно скармливать
автоматам первые свои трудовые деньги!
Но я опять не угадал. Уже вторично за последние пять минут выясняется,
что пошлость и мудрость — не сестры. Азартные игры ничуть не увлекают моего
пассажира. На свои заработки он покупает автоматы, однако вовсе не те, в
которые играют на деньги, а те, в которые играют для удовольствия: pin-ball
machines.
— Сколько же у вас этих автоматов?
— Шесть.
— Но ведь они дорогие!
В том-то и дело, что совсем недорогие. Он выискивает старые,
поломанные, и — чинит, реставрирует. Он их очень любит. Он сам
сконструировал автомат, которого нигде нет — "Космический дождь". Есть у
него еще идея автомата "Подводная война". У него много идей!..
— А почему же отец против?
— Квартира у нас тесная. В моей комнате места больше нет, в кухне --
мама не позволяет.
Мы уже стоим, но парень все не прощается, хотя расплатился, а я уже
выписал квитанцию. Мнется, собирается что-то еще сказать; наконец,
вымучивает:
— Эх, научиться бы мне когда-нибудь так водить машину, как вы!..
Я ехал в метро и хохотал. Люди с опаской поглядывали в мою сторону,
отодвигались, а я все не мог уняться.
В грохочущем аду подземки, где в жару, как водится, были выключены
кондиционеры и вовсю шпарило отопление, я подсчитывал свои победы, и не было
им числа!
Прежде всего, я действительно научился водить машину.
Так быстро?
Наш опыт опять не совпадает. Не забывайте: с первого дня я участвовал в
утренней гонке. Меня не учили плавать: оказавшись за бортом лодки, я
вынужден был плыть...
За прошедшие две недели я наездил тысячу миль! И не в благостной тишине
предместий, а по клокочущим манхет-тенским авеню, туннелям, мостам и — не
сбил пешехода, не изувечил ни себя, ни свой кэб, ни чужую машину!
На исходе моего третьего года в Америке я прожил первые дни среди живых
американцев и не мог не заметить, что поведение этих, всегда спешивших
куда-то, чуждых мне не только по языку, но и по образу мышления иностранцев,
несомненно, определялось тем, чтобы ни словом, ни жестом и никаким иным
образом не унизить человеческое достоинство недотепы-таксиста. Двести с
лишним человек воспользовались за эти дни моим чекером, но ни один из моих
клиентов не высказал подозрения в том, что я специально катаю его по
Центральному парку или вокруг здания "Пан-Ам" и все никак не могу попасть к
гостинице "Коммадор" или "Билтмор". И ни один не потребовал, чтобы за свою
ошибку я заплатил из собственного кармана. А можно ли не вспомнить здесь
секретаршу, которой выпало именно в эти дни дважды очутиться в моем кэбе?
Вот ведь какое подчас испытание посылает рок человеку! Оба раза секретарша
эта должна была во время обеденного перерыва "подскочить" (куда-то
поблизости) на интервью: на старом своем месте она дорабатывала последнюю
неделю. Из-за меня пассажирка опоздала на интервью в первый раз; но когда
три или четыре дня спустя злополучная эта девушка, едва открыв дверцу желтой
машины, сразу же узнала доблестного кэбби и — обомлела, ахнула, но не
послала меня ко всем чертям, а заставила себя сесть в мой чекер (хотя я
искренне советовал ей не делать этого), и, конечно же, мы опять --
опоздали... Как это случилось, что две недели подряд в мой кэб попадали
исключительно терпеливые, доброжелательные и скромные люди? (Почему потом
они переродились в грубиянов, сквалыг, скандалистов?..). И разве все мои
"шалости" были столь уж невинны, вроде того, что я от случая к случаю
забывал сделать вовремя поворот?.. Иной раз я забывал, например, посмотреть,
сел ли в кэб второй пассажир, и трогал с места в тот момент, когда одна нога
клиента еще оставалась на тротуаре. Сколько раз, начиная движение, слышал я
истошный, от которого кровь стыла, крик? Но ни старик, уронивший из-за моей
выходки очки, ни осанистая медсестра, ни мальчишка-саксофонист, которого я
чуть-чуть не сделал калекой — никто из них не изругал меня, не извел мою
душу нотациями. И пусть за полтораста рабочих часов я полтораста раз облился
холодным потом, а заработал едва ли по доллару в час, я все равно победил
Пусть завтра ни свет ни заря мне снова нужно вставать и тащиться в
метро через весь город, но зато — не в искусственно созданный посреди
Нью-Йорка русский мирок, на котором еще вчера для меня сходилась клином вся
Америка... Две недели назад я чувствовал, что медленно умираю. Теперь, падая
от усталости, я чувствовал, что живу!
Глава третья. КАЛЕЙДОСКОП
1.
Так началась моя двойная жизнь. Я вставал в четыре, в половине пятого
садился в метро, проезд в котором стоил 35 центов; без четверти шесть
выезжал из гаража и включался в утреннюю гонку.
Моя смена кончалась в три пополудни, домой я возвращался к пяти, что-то
ел, ложился на диван и слипающимися глазами просматривал советские газеты.
Когда же глаза совершенно слипались, я садился к письменному столу. Потому
что помнил: ровно в десять утра в ближайшую пятницу я опять должен войти в
студию записи, закрыть за собой звуконепроницаемую дверь; высокий седой
человек пустит звуковую заставку "ГОВОРИТ "РАДИО СВОБОДА", и я останусь один
на один — с микрофоном.
Вот уже три года мое обозрение "Хлеб наш насущный" слушают там, в
России, миллионы людей. Моя программа волнует и ранит там каждую душу: и
русского, и еврея, и казаха, и латыша. Такая уж у меня тема. Я рассказываю о
том, почему великая, высокоразвитая страна — сверхдержава, которая сегодня
засевает самое большое на Планете поле (вдвое больше американского), — не в
состоянии прокормить свой народ. И почему в этой стране, которая вышла на
первое место в мире по производству минеральных удобрений, в стране, где
сельскохозяйственным трудом занято всемеро больше рабочих рук, чем в
Америке, — люди не могут купить в магазине ни мяса, ни рыбы, ни курицы, ни
молока, ни картошки...
Но с каждым месяцем моя работа приносит все меньше удовлетворения. Все
чаще возникает у меня гнетущее ощущение, что каким-то таинственным образом
советские глушилки достают и сюда: в редакционные кабинеты, в студию записи.
И ощущение это — не результат психического расстройства; был
детант12. "Избегайте — оценок; ну, к чему эти ваши резкости?!"
— советует мне доброжелательный, чуть барственно звучащий баритон.
Тот сценарист документального кино, который еще совсем недавно,
находясь по ту сторону Стены, был только слушателем этой радиостанции, ни за
что не поверил бы, если бы ему сказали заранее, что когда он окажется здесь,
его новые начальники, как и прежние, станут увещевать его, а иной раз и
одергивать, чтобы он не выплескивал в эфир всю ту правду о закрытом
обществе, которую удавалось выискать и собрать по крупицам; что вполне
достаточно сказать половину этой уродливой правды, а еще похвальней --
осьмушку... С не меньшим увлечением, чем я "играю" в шофера такси, мои
начальники "играют" в детант; и бархатисто-барственный баритон подчас не
упускает намекнуть, мол, не такая уж это редкость в свободном мире --
остаться без работы...
Это было так привычно, так не ново, но в моем нынешнем, эмигрантском
положении был новый нюанс: мои работодатели понимали, что моя еженедельная
программа — о русском хлебе — единственный для меня способ заработать на
жизнь; что здесь, в Америке, я больше ни на что не гожусь. 2.
Вот почему в последние недели я почувствовал себя куда как лучше, и на
душе у меня становится легче, когда на рассвете по мосту Квинсборо мой
желтый кэб въезжает в центр Нью-Йорка, где меня неизменно встречает его
живой символ — всегда веселая, всегда пьяненькая "регулировщица".
В одной руке у "регулировщицы" бумажный пакетик с бутылочкой, другой --
она четко распоряжается потоками машин. "Стоп!" — показывает она, когда
загорается красный свет, и энергично машет — езжай! езжай! — когда
загорится зеленый. Весело же ей оттого, что машины ее "слушаются"...
Как рано ни начал бы я работать, она уже на своем посту — под
эстакадой протянувшейся через Ист-ривер подвесной канатной дороги. Наверное,
где-нибудь здесь, под мостом, бездомная эта пьянчуга и ночует. Но даже в
дождь, промокшая, смахнет рукавом струйки воды с лица, приложится к горлышку
и опять — за "работу"!
Колонна на мосту, стоп!
Колонна на авеню, марш!
Белокурая, молодая, она всегда улыбается, ей всегда хорошо! По-моему,
эта бездомная да еще я — самые счастливые люди во всем Нью-Йорке... 3.
Выполняя главную заповедь мистера Формана — нью-йоркский кэбби всегда
в движении! — я, съехав с моста, гоню, сколько есть духу, на север, в район
семидесятых улиц, пока не выхватываю пассажира. Уже вполне овладев этим
маневром, однажды, разнообразия ради, я повернул на юг, проехал с полмили
сквозь тишину безлюдных пока улиц-ущелий и стал петлять, петлять, пока вдруг
не наткнулся на длинную желтую змею, голова которой лежала у подъезда отеля
"Мэдисон".
Что делают здесь водители всех этих кэбов с выключенными моторами?
Почему они не участвуют в утренней гонке?..
Я остановился, и в ту же минуту вращающаяся дверь вытолкнула наружу
стандартного постояльца приличной гостиницы: светлый плащ с портфелем
"атташе".
Светлый плащ оглянулся по сторонам, вдохнул полной грудью пропитанный
автомобильной гарью воздух Мэдисон-авеню и, взглянув на часы, направился к
выстроившимся у подъезда такси.
Водитель первой машины полулежал на капоте своего "форда", опираясь
щекой о выгнутую лебедем кисть. Заметив приближающегося клиента, он
драматическим жестом отгородился от каких бы то ни было просьб:
— Я никуда не еду. Я отдыхаю...
— Моя машина занята, — сказал другой, смуглый кэбби, на голове у
которого красовалась огромная кепка.
Когда я подъехал поближе, светлый плащ упрашивал следующего таксиста:
— Пожалуйста, отвезите меня на автовокзал. Я так спешу, я был бы вам
так признателен...
— Нет, мистер: мы обслуживаем только иностранных туристов.
Отверженный уже тремя водилами, пассажир с нервическим смешком в голосе
обратился ко мне:
— А ты, интересно, кого обслуживаешь? — Всех, — кротко сказал я. 4.
На автовокзале пятеро черных подростков поджидали "большой кэб", чтобы
ехать в отель "Мэдисон": из всех нью-йоркских такси только в чекере
позволяется возить пятерых пассажиров. Сошедшие с ночного автобуса мальчишки
и девчонки выглядели сонными, помятыми, но одна — худющая, большеротая,
казалось, только закончила собираться на бал. И блузка на ней --
ослепительная, и юбчонка — невероятно пышная, и вся жизнь вокруг --
праздник!
Хотя подружки на нее косились, к вещам, которые все укладывали в
багажник, принцесса эта не притронулась, забралась на переднее сиденье и,
даже сидя — "танцует"! И плечи ее движутся, и руки движутся: "Ну-ка, где
тут у тебя радио?".
Чтобы не выглядеть круглым дураком (невозможно было ею не любоваться),
напускаю на себя мрачность:
— Не бывает, — говорю, — в гаражных кэбах радио.
— Как же ты живешь без музыки? Девчонки на нее откровенно злятся, а
парни — не сводят глаз:
— А в какое ты ходишь "диско"? — кокетничает она с таксистом.
— Кэбби не шастают по "диско", — цежу я сквозь свои ненадежные,
"временные" зубы: — мы много работаем...
Бесенята в глазах исчезли и, подавляя нарочитый зевок" она уже
совершенно иным тоном, как бы засыпая от невыносимой скуки, которую я на нее
навеял, переключается на ту единственную тему, которую зануда-таксист
способен поддержать в разговоре:
— Ну, как поживает Люси?
— Что еще за "Люси"?
— Твоя жена!
И будто я уже ответил про жену:
— Как детишки?
— Тихий ужас! — говорю. — Можешь себе представить: примерно такие,
как ты.
Рот до ушей, довольна! С трудом, по слогам читает по синей карточке:
— Vla-di-mir? Это имя или фамилия?
— Имя.
— Красивое... Терпеть не могу всех этих Томов, Клифов, Сэмов. Надоели!
— Зыркнула в зеркало заднего вида, проверяя реакцию мальчишек и опять
ерзает: что бы еще придумать?
— Ты из России?
— Угу.
— Еврей?
— Угу.
— Слушай, а что там, в России, живут только одни евреи? Я подавился
воздухом.
— Сэр! — всполошились мальчишки. — Она ничего такого не хотела
сказать!
— В прошлый раз, сэр, когда мы были в Нью-Йорке, нас из аэропорта тоже
вез еврей из России...
Поняв, что надо мной не смеются, я отвечаю примирительным тоном.
— Не знаю: таксистов из России в Нью-Йорке я что-то пока не
встречал... 5.
Очередь желтых машин у отеля "Мэдисон" за время моего отсутствия не
двинулась с места. На капоте первого кэба в той же томной позе возлежал все
тот же таксист. Двое других: муглый водитель в большой кепке и тщедушный,
маленький, с остриженной ежиком седой головой курили, прислонившись к стене.
Перед ними стояли две пожилые дамы и почтительно слушали:
— Все эти машины возле гостиницы вызваны по специальным заказам, --
растолковывал провинциалкам нью-йоркские порядки кэбби в кепке. — Вон там,
на углу, — он указал пальцем, — нужно ловить такси.
Дамы поблагодарили доброхота за разъяснения и, понурясь, побрели на
угол...
— Почему ты не хочешь отвезти их туда, куда им нужно? — спросил я.
— Потому что я жду уже больше часу! — с раздражением отвечал мне
кэбби.
— Ждешь — чего?
Но на этот вопрос ответа не последовало... К подъезду отеля подкатил
чекер, и рослый негр в красной рубашке, в небесно-голубых брюках (яркие
цвета одежды выдавали в нем островитянина — с Джамайки? Тринидада? Гаити?)
принялся вместе со швейцаром разгружать чемоданы. Пассажир, сутулый хасид,
расплатился и засеменил к входу.
Проводив его взглядом, негр ссутулился, покрутил возле шоколадных своих
щек указательными пальцами: будто наматывал на них локоны волос, и у него --
выросли невидимые пейсы!.. В руках у негра появилась зеленая бумажка, и он
изобразил целую пантомиму: "Как жадный еврей расплачивается с таксистом".
Единственная, сложенная пополам купюра, которую он все пересчитывал и
пересчитывал без конца, превратилась в пухлую пачку; "еврей" пугался
тянувшихся к нему чужих наглых рук, защищал от них свое богатство, --
прохожие останавливались и смеялись, так это было талантливо! А "еврей"
между тем все скаредничал, торговался, страдал, так больно было ему
расставаться с деньгами, и, наконец, оторвав их от себя, словно часть души,
уплатил самому себе и снова стал самим собой — завоевателем Нью-Йорка,
черным эмигрантом-кэбби!
Негр поднял над головой — чтоб все видели! — двадцатидолларовую
ассигнацию, звонко чмокнул изображенного на ней президента Джексона и
провозгласил перед всей Мэдисон-авеню, почему он покинул свой чудесный
остров в Тихом океане и оказался здесь, в Америке:
— I LOVE MONEY!13
Насладившись эффектом, кэбби вскочил в свой чекер и, лихо отогнав его
задним ходом в конец квартала, пристроился в хвосте очереди. То ли с
грустью, то ли с завистью водитель в кепке подвел итог:
— "Кеннеди"!..
— Чем вы все здесь, под гостиницей, занимайтесь? — спросил я,
обращаясь к Кепке и Ежику, но они промолчали.
— А вот это уже свинство! Что за манера: не отвечать, когда к вам
обращаются! — возмутился я и вздрогнул, услышав русскую речь:
— Если ты хател са мной пагаварит, зачем ты гавариш по-английский? --
укоризненно сказал таксист в кепке.
— Откуда же я мог знать, что ты русский?
— Я не русский...
Теперь, по акценту его речи, я догадался, что он — из Грузии и что на
нем типичная грузинская кепка:
— Ты грузин?
— Я еврей.
— Он думает, что он очень похож на американца, — иронически заметил в
мой адрес развалившийся на капоте таксист, и по его акценту было ясно, что
он одессит.
— Чего вы пристали к человеку? — заступился за меня Ежик --
стопроцентный москвич.
— Поц! — рявкнул кто-то у меня за спиной. Позади стоял негр в голубых
брюках. Наверное, у меня был очень уж глупый вид, потому что все засмеялись.
Негр хлопнул меня по плечу и, как бы представляя меня моим
соотечественникам, перевел ругательство с идиш:
— Русски-уй!
Его успех нарастал.
— Дитынах! — закричал негр, а русские уже прямо-таки корчились тот
хохота.
Не успел стихнуть смех, как вспыхнула ссора: одессит и грузин не могли
поделить славы; каждый с пеной у рта доказывал, что это именно он обучил
негра с Гаити русским ругательствам.
— Ниумны чаловэк, — доверительно пожаловался мне грузин.
— Когда я начал учить эту обезьяну, он еще сидел в своей Одессе.
— Ясное дело, — сказал я, — товарищ приехал на все готовенькое.
Грузин степенно кивнул.
Вращающаяся дверь вытолкнула наружу девушку с портпледом. Швейцар ловко
отнял портплед, о чем-то спросил девушку и объявил:
— Первый кэб!
Водитель поднялся с капота (он оказался высоченного роста), сделал
"потягуссньки" и попытался сунуть швейцару доллар. Но швейцар — отстранил
руку дающего, и печать обиды проступила на его надменном лице. Однако
долговязый кэбби не смутился, а наоборот, явно чему-то обрадовался и достал
еще один доллар... Увозивший девушку с портпледом желтый "форд" исчез за
углом; Ежик проводил его печальным взглядом:
— "Кеннеди"!..
— Зачем он дал деньги швейцару? — спросил я, но грузин в кепке
ответил так, будто не расслышал вопроса:
— Теперь я первый. Поставь свою машину впереди моей... Пелена
загадочности окутывала все происходившее перед входом в отель "Мэдисон".
— А разве ты не возьмешь следующую работу? — не унимался я.
— Пасмотрим, — многозначительно сказал грузин... 6.
Мне было досадно, что мои земляки хитрят со мной, превращая какую-то
ерунду в "профессиональную тайну". Но их поведение было, скорей, смешным,
чем обидным. Ведь не собирался же я становиться одним из них: "жуком",
"шефом", который каждого встречного обведет вокруг пальца. Мне и не нужно
знать их "секретов"; пусть я заработаю меньше, помучаюсь со своими
временными, то и дело срывающимися с опор "мостами" лишний месяц — что за
беда?
Между тем, гаитянин ни секунды не стоял на месте. Сейчас он играл в
баскетбол. Все прохожие были его противниками! Он вел невидимый мяч низко и
стремительно по краю тротуара, обыграл полисмена, обошел двух обнимавшихся
на ходу лесбиянок, резко сместился на край, обвел меня, чуть не наскочив на
мамашу с детской коляской, и тройным прыжком вышел к щиту...
— Этот дурак цели день может так бэгат, — сказал грузин и окликнул
негра: — Эй! Негр подошел.
— Павтари! — грузин по слогам — разжевал и в рот положил — произнес
еще не изученный перл.
— Боб! — старательно выговаривал черный.
— Скажи хорошо! — добивался грузин безупречности произношения.
— Боб-тую-мьят!
Получалось, по-моему, совсем неплохо, но педагог был чересчур
требователен и нетерпелив. "Ступид!"14 — срамил он ученика.
— Что ты от него хочешь? — сказал Ежик: — Он же только вчера слез с
дерева.
Из дверей отеля выкатилась на тротуар тележка с чемоданами, и следом за
нею показались пассажиры.
— Японцы! — ахнул Ежик. — Сколько их?
— Шестеро! — заговорщицки, углом рта обронил швейцар. Грузин крякнул
от удовольствия и открыл багажник.
— Как ты втиснешь в свой "пежо", — зашептал Ежик, — багаж и шесть
человек?
— Хот дэсят! — сказал грузин, и Ежик заметался, разрываясь между
японцами, которым он улыбался, чемоданами, которым он не мог не улыбаться, и
швейцаром, которого умолял- Две машины! Скажи им, что нужно две машины!..
Незаметно выруливший из глубины квартала чекер подлетел к подъезду, и в
следующий миг между грузином и чемоданами выросла могучая фигура гаитянина;
он что-то задумал и был полон решимости.
— Покажите деньги! — приказал кэбби японцам, и один из них
простодушно раскрыл бумажник. Черный "шеф" деликатно дотронулся до купюр и
вытащил за уголок пятерку:
— Это чаевые, — объяснил он пассажиру. — Хорошие японцы платят
швейцару чаевые, а хороший швейцар за это вызывает — большой кэб!
— Сенька!15 — кивнул японец, а негр, одарив чужими
деньгами швейцара, приобрел в его лице — союзника.
— Им нужен чекер, — сказал таксистам швейцар.
— Что эти сволочи делают?! — отчаянно завопил Ежик, пытаясь
протиснуться в центр группы, но гаитянин лишь откинул свой атлетический
корпус назад, и Ежик уже хрипел: каменная спина вдавила его в корпус машины.
Японцы стояли испуганные, побледневшие, они наверняка сбежали бы, но
подкупленный гаитянином швейцар уже во всю грузил чемоданы — в его кэб!..
Грузин безнадежно махнул рукой и, чуть не плача от обиды и злости, сказал
негру все русские слова, которым так старательно его обучал...
Негр же освободил присмиревшего, изрядно помятого Ежика и вытащил из
японского бумажника все остальные, сколько там было, доллары. Однако,
завладев деньгами, он попытался придать видимость законности своим действиям
и пересчитал купюры: емь десятидолларовых бумажек.
— Твел-Долла-Линч!16 — непринужденно, как само собой
разумеющееся, пояснил кэбби японцам. Пусть джентльмены ничего такого не
думают, он лишнего с них не берет. С шестерых пассажиров таксисту полагается
не семьдесят, а семьдесят два доллара; но эту мелочь он уступает потому, что
японцы — хорошие люди.
Гаитянин спрятал конфискованные доллары и вернул владельцу бумажник.
— Многовато ты с них слупил, — заметил таксисту швейцар.
— ТВЕЛ-ДОЛЛА-ЛИНЧ! — зарычал гаитянин, и переговаривавшиеся на своем
языке японцы умолкли, поняв, что у этого страшного черного человека есть
свои, святые убеждения, за которые он готов — на все! Но тут вперед
выступил самый маленький и самый смелый лпонец. Он тоже боялся негра, но
чувство логики был...
