Виктор Лихачев. Кто услышит коноплянку?
страница №7
...м, Юля тем не менее оценила его. Ей частенько приходилось льстить своимклиенткам - уроки Карнеги усвоены были хорошо, но Воронова на самом деле
нравилась ей. Нравилось то, как Софья одевается, нравилась обстановка и
убранство квартиры. Завидовала ли она ей? Конечно. И Юля от этого не стала
бы открещиваться. А вот признаться в том, что, подружись с ней эта
синеглазая красотка с лицом будто с обложки модного журнала, привлеки к себе
- и более счастливого человека, чем она, не было бы на свете, - Юля не могла
даже себе. И поэтому ей просто до жути, до боли сердечной хотелось сделать
Вороновой какую-нибудь пакость. Вариант с иконой был просто идеальный -
моральное удовлетворение сочеталось с огромной материальной выгодой. Кузьмич
нашелся быстро. Кстати, жил он уже с другой телкой. Дело его заинтересовало.
Сошлись на пятидесяти процентах. И хотя Юлька была одна, а Кузьмич с
ребятами, он не спорил. Он понимал, что идея, наводка, да и разработка
операции, а потом и сбыт краденой вещи стоили пятидесяти процентов. К тому
же Селиванова понимала, чем рискует. Но даже в такой ситуации она приняла
решение не трогать Воронову. Юля знала, что Кузьмичу и его орлам без разницы
- оторвать голову голубю или убить человека, но ей-то было не все равно.
Своих подельников она убедила в том, что убивать хозяйку, человека
известного, означает дополнительный риск и ничего, кроме головной боли, это
не дает. На самом деле причина была в другом. Морально победить можно только
живого врага. К тому же план, предложенный Юлей, в самом деле был хорош.
Главным действующим лицом в нем становилась домработница Даша - не очень
далекая хохлушка лет тридцати, приехавшая в Москву на заработки. Впрочем,
план уже вовсю воплощался в жизнь. С домработницей будто совершенно случайно
познакомился один из людей Кузьмича, здоровенный парень, которого все звали
Бугай. Он один раз проводил деваху до дома, где она жила, а потом сводил ее
в кино. Женщина приняла ухаживания Бугая за чистую монету. Идея была до
гениальности проста: кража должна совпасть с поездкой Бугая вместе с
домработницей куда-нибудь под Шатуру или Зарайск на шашлыки. Разумеется,
вернуться оттуда он должен был один. Одновременная пропажа иконы и других
ценных вещей и исчезновение прислуги любого следователя наведет на
определенные выводы. Будут ли искать в огромном городе живущую без прописки
гражданку другого государства - тот еще вопрос. Параллельно велось
наблюдение за Вороновой. Этим занимался Шурик, человек, пользующийся особым
доверием Кузьмича. Шурик имел абсолютно неприметную внешность и очень умело
этим пользовался. Он обожал детективы и шпионские романы, но в жизни никогда
не употреблял такие традиционные реквизиты их героев, как очки, шляпы, плащи
с поднятыми воротниками. Курносый нос, серые глаза, небольшие залысины, рост
не высокий и не низкий - таких людей вокруг тысячи. Добродушная улыбка
располагала к себе. А вместо шляпы и плаща - кроссовки, спортивные штаны с
надписью "Adidas", видавший виды свитер. Шурик умудрялся весь день
находиться за спиной человека, а тот даже в ус не дул. Через день он должен
был принести полный график дня Вороновой. И вдруг этот неожиданный звонок.
Софья, продолжая болтать, сняла бюстгальтер, небрежно бросила его на
стул и подставила Юле спину, показывая жестами, мол, начинай. Селиванова
решила, что сначала она похвалит белье Вороновой, а затем как-нибудь
"вырулит" на икону, когда Софья размякнет не только от ее рук, но и лести.
Юля очень нежно намазывала спину хозяйки дома кремом, дожидаясь, когда та
закончит болтать по телефону. Неожиданно в разговоре промелькнуло слово
"икона". Селиванова вздрогнула и стала прислушиваться.
- Что-то случилось, Юлечка? - прислонив руку к аппарату, спросила Софья
массажистку.
- Нет, все нормально.
- Мне показалось, что ты вздрогнула. Ну, хорошо. Олечка, ты не
расстроилась? - Воронова говорила уже в трубку. - Я понимаю, что эта икона
тебе очень понравилась. А мне, думаешь, нет? Но так получилось. Хочешь,
назови это сентиментальностью, но ведь не все в жизни определяется деньгами,
верно? Что случилось? Приехал ко мне в гости человек, друг отца. Проездом
был в Москве, зашел в гости. Рассказал о папе. Я, признаюсь, всплакнула
даже. Слово за слово, оказалось, что они где-то в глубинке монастырь
восстанавливают. Иконы для службы откуда могут собирают. А Одигитрия,
представляешь, рядом стоит. Совпало все - и рассказ его, и мои воспоминания
- отдала я икону. Нет, не жалею. Но, представляешь, будто пусто в доме
стало. Надо будет себе другую икону купить. Что, такой не будет больше? А ты
знаешь, я соглашусь с тобой, Олечка. Вещь удивительная была. Мастер ее писал
великолепный. А это сочетание цветов на омофоре и хитоне - с ума сойти.
Согласна, согласна. Слушай, не береди душу. У вас там икон больше, чем у
нас. По Кельну походи, что-нибудь себе подыщешь...
У Юли потемнело в глазах. Ее руки гладили бархатную кожу Софьи, а
буквально в нескольких сантиметрах на тонкой шее пульсировала тонкая синяя
жилка. Боже, как захотелось несчастной заговорщице вцепиться - зубами,
ногтями - в эту пульсирующую жилку, в эту смуглую тонкую шею... "Стерва,
стерва, стерва, стерва... Как ты могла, как ты смела... сучка... мою икону,
мою, мою... Почему, почему я не могу задушить тебя? Стерва... Не все
определяется деньгами, а чем же еще? У тебя они есть - и ты все имеешь".
- Вам не очень больно, Софья Николаевна? - спросила Юля. - Если будет
какое неудобство, скажите.
- И я тебя целую. Пока. Привет Гюнтеру... Все отлично, Юленька. У тебя
волшебные руки.
- Спасибо. Просто я этим делом с семнадцати лет занимаюсь.
- А сколько тебе сейчас, если не секрет?
- Какое секрет? Через два месяца будет двадцать четыре.
- Надо же, мы, оказывается, ровесники. У тебя какого числа день
рождения?
- Двадцать седьмого июля.
- А у меня второго августа.
- Получается, мы обе Львы.
- Точнее, львицы. У тебя сильная воля, Юля.
- Вы это по гороскопу судите?
- Нет, по жизни.
- Почему так думаете?
- Мне так кажется. И, думаю, я не ошибаюсь. Софья как победительница
могла позволить себе быть великодушной. Она собственной кожей почувствовала,
как напряглись руки Селивановой. Но на ее лице, которое Софья могла видеть в
зеркале напротив, не дрогнул ни один мускул. И что она сказала? "Вам не
очень больно, Софья Николаевна?" Нет, надо признать, ты молодец, Юлия
Антоновна. И, кто знает, сложись по-другому обстоятельства, мы могли бы
подружиться.
Так думала Воронова, продолжая разговаривать с Селивановой о чем-то
пустяковом.
- Ты меня просто вернула к жизни, - эти слова Софья сказала Юле в самом
конце сеанса. Одна рука у нее была опущена к полу. Указательный палец
рисовал какие-то знаки на полиэтиленовом пакете, стоявшем около дивана.
Наверное, там лежала какая-нибудь толстая книга по искусству, подумала Юля.
Через час она сидела в своей любимой пивной. Напротив нее потихонечку
тянул пиво Шурик, которого она позвала с собой, чуть ли не силой заставив
покинуть пост наблюдения. Шурик долго не мог понять, что произошло:
- То есть как - отдала икону?
- Еще один житель Виллабаджо. В последний раз объясняю: пришел к ней
друг ее отца.
- Нет, это я понял. Но если друг, значит, не пацан. Так?
- Я не поняла, ты это к чему?
- А к тому, что последние дней пять, что я ее пасу, около этой девахи
из мужиков в основном юнцы крутились. Максимум - лет тридцать.
- Продолжай.
- Я свое дело знаю. Не думай, что хвастаю. И еще. Когда она дома была,
из ее подъезда никто икону не выносил.
- Сказал, - фыркнула Юля. - А мужик тот, по-твоему, должен ее перед
собой нести, как на крестном ходе?
- Если он верующий человек, как ты говоришь, он ее в полиэтиленовом
пакете не потащит.
- В полиэтиленовом пакете, говоришь?
- Вот именно.
- Какой вывод?
Польщенный вниманием Юлии, Шурик не торопился с ответом. Он не спеша
отхлебнул из кружки пива и лишь потом произнес:
- Понимаешь, здесь без логического мышления не обойтись. У вас, баб, с
этим туго, сама понимаешь.
- Слушай, Шурик, ты свой лобик в зеркало видел?
- Нормальный лоб.
- Это тебе так кажется. Начитался детективов, мать твою!
- Ладно, не горячись. Шучу я. Будем считать, что ты - редкое
исключение. Итак, делаем выводы.
- Постой-постой. Кажется, понимаю. Тот разговор, ну, по телефону, - для
меня был? Икону она спрятала куда-то, а мужика придумала.
- Или не придумала.
- То есть?
- Два в одном флаконе. Правильно, разговор для тебя предназначался. А
почему ей на самом деле не воспользоваться помощью верного человека и не
спрятать икону в надежное место? Пока ты с ее горизонта не слиняешь?
- Но ты же сам сказал, что никого из...
- Правильно, сказал. Только сдается мне, что поторопилась она.
- То есть?
- Если мужика не было, то он должен появиться. Значит, не все еще
потеряно. Если же я проворонил его, тогда...
- Тогда я должна узнать, откуда он приезжал.
- Правильно. Но это невозможно: дурой ведь ты ее не считаешь? Если она
поняла, что ты к ней заявилась не ради ее ноготков, а ради иконы, то...
- Ради Бога, только не надо хвалить ее. Дурой я Воронову никогда не
считала. Я другим путем пойду, как Владимир Ильич завещал.
- Какой Владимир Ильич? Ленин?
- Он самый.
- Каким путем?
- А ты логическое мышление поднапряги.
- Да ладно тебе. Говори.
- Если мужик тот - друг ее отца, надо просто узнать, откуда она родом.
Оттуда и мужик приехал. Не зря она про воспоминания говорила.
- Слабовато, но сойдет. Только кто тебе скажет, откуда Воронова родом?
- А она мне дала несколько телефонов своих подруг. У троих я
побывала... - Юля на секунду задумалась. - Точно. Вот с нее и начнем.
- С кого?
- Алла Ивановна Петрова. Не слыхал о такой?
- Смеешься.
- Да нет. Общительная тетка, ее многие знают. От Вороновой без ума. Она
мне все и расскажет.
- А как ты к ней подъедешь?
- Это уже мои проблемы. Шура, у тебя есть мобильник?
- Оружие пролетариата. Вот.
- Дай, позвоню. Так, сейчас номерок найду. Слушай, Шура, просьба у меня
будет.
- Я понятливый. Еще несколько деньков ее попасу.
- А как с Кузьмичом быть?
- Это не твоя печаль. Я ему сегодня все объясню. Мы с ним ладим, а на
тебя он и осерчать может. Если икона с концами. Понимаешь?
- Как не понять. Спасибо. Ты помнишь, что я тебе про твой лоб говорила?
Забудь. У тебя лбище, Шурик. И вообще, ты голова... Это квартира Петровой?
Аллу Ивановну, пожалуйста. Алла Ивановна, вас Юля Селиванова беспокоит. Юля.
Помните, я маникюр вам делала... Алла Ивановна, я вас беспокою вот в какой
связи. Подруга ко мне приехала. Два года с мужем в Сингапуре жила. Он у нее
бизнесмен. Привезла косметику. Один крем - просто чудо. Подруга говорит, это
последний крик, до нас он не дошел еще. Крем делают из цветка, который
растет только на острове Ява, в Индонезии. Увы, крем немного не для моей
кожи, скажем так. А для вас то что надо. Сколько стоит? Ну о чем вы
говорите, Алла Ивановна? Мне крем подарили, почему я должна им торговать? Я
хочу вам его подарить. Почему вам? Я умею помнить добро... Могу и сегодня
подвезти. Нет, не трудно. Сегодня вечером крем и испробуете.
- Ну вот, - возвращая телефон, сказала Юля. - Теперь мне Алла Ивановна
всю родословную расскажет - и свою, и Софьи Николаевны.
- А какое она добро тебе сделала?
- Никакого.
- Что ж ты тогда сказала...
- Наивный. Ты бы вместо детективов Карнеги читал.
- И что он такого умного написал?
- Он написал, что в сердце льстец всегда отыщет уголок.
- Ха-ха, это дедушка Крылов написал.
- Не важно. Скажи я, что всем в жизни ей обязана, эта дура, думаешь, не
поверила бы? Так человек устроен, мой дорогой Шурик. Ладно, мне пора. Надо
еще крем этот чудодейственный достать.
- Ну даешь, - Шурик был в восхищении. - Ты мне нравишься.
- Честно говоря, ты мне тоже.
- Опять Карнеги?
- Да нет, в отличие от того же Гришани у тебя мозги работают. К тому же
ты Крылова читал - в наши дни это редкость. А за идею спасибо.
- Не за что, - скромно ответил Шурик. - Можно еще один вопрос?
Напоследок.
- Можно.
- У тебя... есть кто? В смысле мужика.
- Шурик, у тебя началось головокружение от успехов. Не так быстро,
хорошо? Об этом в следующий раз.
- Я подожду. Я терпеливый. Но Юля этих слов уже не слышала. Она
спешила: Алла Ивановна ждала чудодейственный крем.
Глава двадцать первая
"Ынторсура-Бузэулуй. Ынторсура-Бузэулуй" - из головы почему-то не
выходило странное название городка из Атласа мира. Вчера Киреев весь вечер
вместе с Лизой смотрел атлас. Фантазировали, где можно побывать, какие
города посмотреть. Там они и нашли этот городок - то ли румынский, то ли
болгарский. Лизу название рассмешило, а ее папа сразу сочинил:
Ынторсура-Бузэулуй:
Раз приехал - не балуй. В игру включились все, даже Наталья Михайловна:
В городке Ынторсура
Дорогая микстура. Но все это было вчера. Вчера, а значит, в прошлом
остались и теплый свет ночника, и негромкий перебор гитары, и какой-то
по-детски открытый смех Натальи. Сегодня Киреев стоял у дверей кофейни. У
него уже не было дома, не было угла, который он мог бы назвать своим. Киреев
уезжал, сам не зная куда. Мимо него проходили нарядно и со вкусом одетые
люди. Михаил Прокофьевич в неизменном свитере чувствовал себя среди них не
очень ловко. Видавший виды рюкзак, в котором лежал сухой паек, смена одежды
и несколько книг, только усиливал картину. Ему стало казаться, что все
смотрят только на него. Софьи еще не было, и Киреев уже всерьез подумывал
над тем, чтобы повернуться и уйти. Чтобы как-то занять себя, он достал
записную книжку, вырвал из нее листок. Листок был чистый, розового цвета.
Так и захотелось что-то написать на нем. Чтобы не мешать прохожим, Киреев
отступил к самой стене дома. Сначала он написал большое "Я". Ему стало вдруг
безразлично, смотрят ли на него, что думают, кем считают. Время тоже
потеряло над ним власть: Киреев думал, что прошло несколько минут, на самом
же деле полчаса прошло от первой написанной буквы "Я" до последнего слова -
"Бога". А все стихотворение получилось вот каким: Я уйду в неясный день,
Там в долине плачет птица. Может, это - коростель?
Может, это только снится? Или ночью, в час глухой
Я уйду, забыв потери, И оставлю за собой
Старый дом и скрипы двери. Этот скрип - вздох обо мне -
Ничего уже не значит, Засмеется дочь во сне,
Под подушкой крестик пряча. Только должен я уйти
В час любой, в пургу и слякоть, Будут грозы на пути,
Будет в ивах ветер плакать. Или это коростель
Все зовет меня в дорогу? Я уйду в неясный день,
Чтоб найти себя и Бога. Кто-то тронул Киреева за рукав.
- Можно вас отвлечь? Перед ним стояла, улыбаясь, Софья. Просто стояла и
улыбалась, а ему показалось... Впрочем, он и себе не решился бы сказать о
том, что ему показалось в это мгновение.
- А я уж испугался, что не придешь.
- Правда? Извини, попала в "пробку". Что, пойдем? Неожиданно улыбка
сошла с его лица. Он как-то неуверенно затоптался на месте.
- Михаил, что-то случилось?
- Даже не знаю, как сказать... Посмотрел на нас со стороны...
- Знаешь, а мне понравилось, с каким достоинством ты вел себя тогда у
Аллы. Хотя... Белая куртка с серым свитером - это, прости, нечто. Хорошо,
что ты ее сейчас не взял.
- Она в рюкзаке лежит.
- Понятно.
- С достоинством, говоришь? Я и сейчас весь одно сплошное достоинство.
Разве не заметно?
- Почему же стесняешься тогда? Мы ведь не на прием к английской
королеве пришли.
- Я не стесняюсь. Просто вдруг подумал, что тебе неловко будет со мной.
Софья посмотрела на Киреева долгим взглядом. Он успел заметить, что, когда
что-то привлекало ее внимание, взгляд становился долгим-долгим.
- Глупости, - наконец сказала Воронова. - И вообще, я сегодня поднялась
в такую рань, что мне пора выпить хорошего кофе.
- А где икона? Софья молча показала ему на пакет, который она держала в
руке.
- Здесь? Я и не подумал.
- Почему?
- Не знаю.
- А в чем ее надо носить? Он промолчал.
- Вот и я не знаю. Пошли? Через несколько минут они уже сидели за
столиком и пили кофе.
- Как кофе, нравится?
- Нормально.
- Слушай, я ведь и обидеться могу. Нормально!
- Почему? Ведь не ты же кофе варила.
- Но я тебя сюда привела.
- Понял. Я в жизни не пил ничего вкуснее. Только чашки маленькие очень.
- А ты привык кружками свой растворимый хлебать.
- Слушай, я ведь и обидеться могу. Хлебать. Я русский человек. Мне надо
всего много.
- Русский человек, мне можно задать тебе вопрос?
- Когда спрашивают разрешения, я начинаю волноваться. А мне это вредно.
- Я серьезно.
- Тогда задавай.
- Ты очень странный. Вот идешь, сам не зная куда. Квартиру продал.
Вместо того чтобы лежать в больнице и лечиться - ходишь по каким-то дням
ангела к маленьким девочкам...
- Прости, что перебиваю. Это - вопрос или речь прокурора?
- Я всю жизнь была эстеткой. Мне нравились ухоженные, смазливые
мальчики, от которых хорошо пахнет и которых удобно забыть на следующий
день. Мне нравилось быть сильной и одинокой. Скажи, мне просто по-бабьи жаль
тебя? Или ты притягиваешь своей странностью?
- Я думаю, все проще, - очень серьезно сказал Киреев.
- Вот как?
- Отвечу так: во мне бездна ума, красоты и обаяния, ты как неглупая
девушка, да еще эстетка, не могла пройти мимо этого.
Софья засмеялась:
- Понимаю, Кира. Вопрос странный. Могу пояснить. Мой дядя приучил меня
к тому, что во всем есть своя логика. Четкая и жесткая. В мыслях, поступках.
Я не понимаю тебя, но...
- Тебе это нравится?
- Не скажу, чтобы очень, но нравится. Даже не так. Ты что-то разбередил
в душе. Но вот сейчас ты уйдешь, все успокоится, все войдет в норму. Почему
ты молчишь?
- Твой дядя был не прав.
- Смок не прав? Этого не может быть.
- Мир парадоксален. Говоришь, логика - четкая и жесткая? Это мы
пытаемся построить окружающий нас мир по каким- то законам, которые
придумываем сами. А в один прекрасный момент мир, такой четкий, удобный,
рушится - и все. Вроде бы конец. А это тоже парадокс - конца не существует.
- Парадокс? Им можно объяснить мое отношение к тебе?
- Понимаешь... Голый парадокс - это та же безумная логика. Все равно,
самое главное - это человек. Его душа. Его умение "видеть".
- Как это - "видеть"?
- Для меня самого многое еще смутно, а объяснить другому... Парадокс -
это... инструмент. С его помощью могу объяснить твое отношение ко мне, мое к
тебе, нас обоих - к миру. Парадокс - это... парадокс. Но главное - в тебе
самой...
- Я совсем запуталась. Давай еще кофе.
- С удовольствием. Только теперь я угощаю
- Итак, что зависит от меня? - после небольшой паузы спросила Софья.
- Все. Ты любишь исторические анекдоты?
- Не знаю.
- Послушай. В XVIII веке один генерал русской армии, все свои чины
выслуживший на балах в столице, отправился на военную кампанию. Все у него
было как полагается - отдельная палатка, денщики, ординарцы, личный повар.
Вышел он как-то вечером прогуляться. Смотрит, сидят солдаты у костра,
ужинают. Подошел. "Здорово, - говорит, - братки. Ни разу каши солдатской не
ел, дайте-ка отведаю". Попробовал: вкуснотища! "Не понимаю, почему солдатики
от нее нос воротят?" - рассказывает он позже своему другу министру.
- А что дальше?
- Все.
- Значит, после разносолов каша хорошо пошла?
- Да, в охотку, один разок.
- Хочешь сказать, я - генерал, ты - каша? Я пресытилась, потянуло на
простенькое?
- Может, так, может, нет. Это - не мое "видение". Только схема.
- А какой ты считаешь меня?
- Это уже другой вопрос.
- Почему же? Тот же самый.
- Другой. Ты сказала, что в душе твоей что-то разбередилось. Уже
поэтому Софья Воронова не может быть генералом-гурманом, а Михаил Киреев
кашей. Какая ты? Для меня одна, для Аллы - другая.
- Любопытно. У Аллы я еще спрошу. А какая для тебя? Киреев на секунду
задумался. Потом заговорил, но как-то глухо, чуть слышно:
- Я вижу маленькую заблудившуюся девочку. Очень одинокую. Ей кажется,
что, коллекционируя игрушки, одушевленные и неодушевленные, она заглушит
возникающую в душе непонятную тревогу, но девочка ошибается. Один человек,
которому она верила, ушел очень рано. Другой сказал ей, что жизнь - это
большой пир, лучшие места на котором достаются сильным и смелым. Девочка
убедила себя в том, что так оно и есть. Поверила и настолько вошла в роль,
что и другие уже не сомневаются: дерзость, заносчивость и даже высокомерие -
суть этой девочки...
- А какая она на самом деле?
- Очень добрая и застенчивая. А еще нежная и верная. Такой я тебя
"увидел" - и ты это почувствовала...
- Все очень красиво. И все - неправда.
- Не буду спорить. Я тебе не навязываю своего "видения". Это тоже,
кстати, парадокс. Люди всегда себя представляют другими, чем они есть на
самом деле.
- А если ты придумал меня... такую?
- Думают - головой, а "видят" - сердцем. Софья задумалась.
- Говоришь, сердцем? А ты кто для меня?
- Может быть, вестник. Может быть, кто-то еще. Я не знаю, - очень
просто сказал он. Наступило молчание.
- И все-таки ты очень странный.
- Спасибо. В твоих устах это звучит как похвала.
- Кира.
- Да?
- Если я попрошу взять икону, но не смотреть ее здесь - это будет очень
невежливо?
- А если я попрошу разрешения посмотреть на нее в автобусе...
- Это будет нормально.
- Тогда все в порядке.
- Поедем?
- Еще минуточку. У меня тоже будет просьба... - С этими словами Киреев
полез в рюкзак. - Вот. - В руках он держал пакет. - Я продал квартиру. Здесь
деньги.
- Я в курсе.
- Здесь половина вырученных от нее денег. У меня в Москве остался друг.
Я тебе говорил... Лиза, Лиза Боброва. Бобренок. Девочке нужна операция. Я
вчера был у нее дома, но не отдал. Почувствовал, что от меня не возьмут.
Понимаешь?
- Понимаю.
- Передай им эти деньги, пожалуйста.
- А что я скажу этим людям?
- Что ты из фонда "Дети и здоровье" или "Детство без рака"... Придумай
что-нибудь. Скажи, что Лиза включена в специальную программу. Передашь?
- Конечно. А если я... добавлю сюда своих денег?
- Спасибо, - впервые за время их знакомства Киреев прикоснулся к ее
руке. - Спасибо. А это тебе в благодарность от меня. Пятнадцать лет стихи не
писал. Это первые. - И Киреев вместе с пакетом протянул Софье розовый
листок.
Пока она читала, он осматривался по сторонам. Опять долгий взгляд Софьи
(Киреев про себя называл его "синяя вспышка").
- У тебя есть дочь?
- Нет. Ни дочери, ни сына.
- А почему тогда ты это написал?
- Сам не знаю. Пришли строки - все.
- Мне очень понравилось. Правда. Ты меня слышишь?
- Что? Конечно, слышу. Соня, ты ничего не замечаешь странного?
- Странного?
- Ну да. Вон в том углу, посмотри незаметно, сидит мужчина.
- В коричневой куртке? Серенький такой.
- Как ты о людях... Скорее, неприметный.
- Вижу. А что?
- Сам не знаю. У меня такое ощущение, что он думает о нас.
- Ты телепат?
- Вроде нет.
- Вообще-то, Михаил Прокофьевич, это вы с высоты своего возраста во мне
только маленькую девочку видите. Другие, представьте себе, красивую женщину.
У человека просто есть вкус.
- Во-первых, я красивую женщину называю девочкой именно с высоты своих
лет, а во-вторых, Соня, здесь что-то другое. Не могу объяснить...
Неожиданно он встал и направился в сторону столика, где сидел мужчина.
Софья видела, что они перекинулись несколькими фразами. Киреев вернулся к
столику.
- Поехали?
- Ну что? - спросила Соня уже в машине. - Предчувствия его не обманули?
- Ты знаешь, он вздрогнул, когда я подошел.
- Не удивительно: задумался человек, а к нему подошли, вот и вздрогнул.
Кстати, о чем ты его спросил?
- О чем? Спросил, не мог ли я видеть его в Пошехонье-Володарском два
года назад.
- А это где?
- За Ярославлем.
- Почему именно там?
- Не знаю. Лицо у него пошехонское.
- А какие лица у пошехонцев?
- Как у него.
- Понятно. Признайся, ты очень любишь детективы?
- Сдаюсь. Будем считать, что мне показалось. Минут через двадцать они
приехали на Щелковский автовокзал.
- У тебя есть билет? - спросила Софья.
- Нет.
- А если билетов не будет? Надо было заранее заказать. Мог бы мне
сказать. Киреев промолчал.
- Нам в какую кассу?
- Ты будешь смеяться, но я не знаю. Пока не решил.
- Я думала, что уже ничему больше не удивлюсь. Ошиблась. Они стояли
около огромного табло с расписанием рейсов автобусов.
- Теперь я понимаю, почему от тебя ушла жена.
- Не понимаешь. Я тогда был другим.
- Ой ли?
- Да. Жил строго по расписанию. Как скорый поезд.
- Зато сейчас ты отрываешься по полной программе.
- Точно.
- Что думаешь делать?
- В Одоев бы поехал, там у меня друг живет. Но шесть часов ждать
неохота. Кашин - хороший город, но он в другую сторону от Старгорода.
- Михаил, а если поехать в Новоюрьевск?
- Не искушай меня, женщина. Я и так слаб еси.
- И как же ты будешь выбирать себе рейс?
- Буду ждать знака. Ты спешишь? Давай прощаться.
- Не лишай меня, пожалуйста, такого удовольствия. Нет, не права Кремер.
Жить надо в России.
- Кто это?
- Так, подруга моя, в Германии живет. Будет ей о чем рассказать. Я
раньше с мистиками не была знакома.
- Ну и как?
- Впечатляет.
В это время раздался голос дежурной по вокзалу:
- Внимание! От двенадцатой платформы в 11.45 отходит автобус на Болхов.
- Соня, сколько времени?
- 11.42.
- Как я понимаю, в Ынторсура-Бузэулуй отсюда автобусы все равно не
ходят...
- Куда не ходят? - переспросила Софья.
- Ынторсура-Бузэулуй. Подробности тебе Лиза расскажет. Пойдем, если
одно место в автобусе будет
- вот мне и знак.
- А если больше, чем одно?
- Тогда это не знак. Кстати, Болхов - не в Орловской области?
- Спроси что-нибудь полегче. Я не знала, что есть такой город. Они
подошли к автобусу. Шофер уже принес путевку.
- Земляк, - спросил его Киреев, - местечко до Болхова есть?
- Как раз одно, - крикнул кто-то из пассажиров.
- Садись быстрее, - бросил шофер.
- Спасибо, - Киреев поднялся на две ступеньки и обернулся. - А
проститься времени не осталось. Прощай, девочка Соня.
- До свидания, вестник.
- Если доберусь до Старгорода, то...
Двери закрылись. Автобус медленно отошел от платформы. Софья полезла в
сумочку за ключами от машины. Мимо нее сновали люди, много людей. Но
почему-то ее внимание привлекло коричневое пятно, которое она могла видеть
боковым зрением. Софья обернулась. Это был "пошехонец", человек из кофейни.
Воронова вздрогнула, не веря своим глазам. Посмотрела в ту сторону -
коричневого пятна уже не было.
Только что она видела действие киреевской мистики. Недавно она смеялась
и над его, как она считала, подозрительностью.
- Это вж-ж - неспроста, - процитировала Софья свою любимую детскую
книжку. Но ей не хотелось смеяться. На душе было скверно.
Глава двадцать вторая
"Наконец-то свободен!" - произнес Киреев, когда автобус миновал
последние московские строения. Однако слова прозвучали явно фальшиво. И чем
дальше от Москвы увозил автобус Михаила Прокофьевича, тем сквернее
становилось у него на душе. Всю последнюю неделю он прожил на эмоциональном
подъеме, вызванном готовящимся отъездом. И вот отъезд уже реальность. А что
дальше? Смешно сказать, но только сейчас Киреев подумал о том, что в дороге
его может застать дождь, что ему надо где-то спать. Он положил в рюкзак
томики любимых поэтов - Пушкина, Тютчева и Баратынского, взял Библию на
русском языке, но не догадался взять в дорогу плащ и спальник.
В голове возник мотив песни из фильма "Обыкновенное чудо". Ее пел
Андрей Миронов. Слова Киреев знал плохо - только немного вначале, но сама
мелодия, удивительно грустная и светлая, как нельзя лучше подходила под его
теперешнее настроение: Давайте негромко, давайте вполголоса,
Давайте простимся светло. Минута, другая, и все успокоится,
Что было, то было - прошло. Впрочем, Михаил Прокофьевич не был уверен в
правильности слов, которые он тихо напевал, закрыв глаза. Но окончательно
уйти в себя не удалось. Сосед Киреева, мужчина средних лет, читал журнал. В
журнале было мало текста, но много фотографий. У соседа оказалась, по всей
видимости, забавная, но не всегда безобидная привычка: он комментировал
только что прочитанное вслух. Сквозь монотонный шум мотора Киреев мог
слышать: "У Мадонны родился сын... Шерон Стоун перенесла операцию... Мина
Сувари вышла замуж... Наши звезды предпочитают итальянскую сантехнику..."
- Твою мать, - чертыхнулся человек и повернулся к Кирееву. - Только и
остается что материться. Сейчас приеду домой, там у меня печное отопление и
удобства на улице, а они мне показывают, на каких толчках все эти певцы и
певички сидят. Разве это справедливо: всю жизнь вкалывал, а нормальных
бытовых условий не заслужил, и вот, смотрите, звезда эта - блин, слово-то
какое придумали - одну песенку спела - и уже звезда, - может себе позволить
эту, как ее... - И мужчина прочитал по слогам: - Джа-ку-зи. Мне скоро
полтинник стукнет, и не знаю, что это такое, а у нее есть.
И он смачно выругался, найдя рифму к слову "звезда".
- Нет, в самом деле, зачем они людей дразнят?
- Вы меня спрашиваете? - отозвался Киреев.
- Но вы что-то об этом думаете?
- Я не понимаю: зачем тогда надо было покупать этот журнал?
- Как зачем? А что семь часов в дороге делать? Да и программу здесь
печатают.
- И все-таки, вы же этот журнал выбрали. Вам интересно, сколько платьев
осталось от принцессы Дианы? Вы поклонник творчества Мины Сувари?
- Я не то что Мину, я и бомбы никакой не знаю.
- Тем более.
Оказалось, что их разговор слышали другие. Первой в него вступила
женщина, сидевшая напротив Киреева. Спортивная одежда, бодрый вид, тележка у
ног - все выдавало в ней любительницу активного отдыха и заядлую дачницу.
- Это все из Америки к нам пришло. Желтая пресса. Оболванивает людям
мозги...
- У нас чуть что - во всем Америка виновата, - перебил женщину уже ее
сосед - мужчина лет тридцати. - Ругаем ее, ругаем, а телевизоры давно
американские смотрим, хлеб у них покупаем, про их артистов читаем, за их
команды в хоккей болеем. Вы посмотрите, этот журнал у половины автобуса в
руках.
Начался спор. Общественное мнение склонилось в пользу женщины. Народ
пришел к выводу, что Америка живет хорошо только благодаря тому, что на нее
работает практически весь мир, что их культура - дешевка, и только из-за
предательства власти наша страна становится слабым и беспомощным придатком в
мировой системе.
Кирееву стало смешно. От "дачницы" не укрылась усмешка Михаила
Прокофьевича:
- Вы не согласны?
- Почему же? Я всегда и со всеми соглашаюсь.
- То есть вам все равно?
Киреев на секунду задумался. Потом сказал:
- Хорошо. Представьте себе: на берег водного потока выходят трое. Один
говорит: какая огромная река, мне ее не переплыть. Придется поворачивать
обратно. Второй обрадовался: надо же, ручеек! Можно попить водички. А третий
ничего не заметил - перед ним расстилалась бескрайняя, безводная саванна.
Первый из этих трех был муравей, второй - шакал, а третий - слон.
- И что эта басня означает?
- Наверное, только то, что каждый из этих трех был по-своему прав. Вот
для вас Америка - зло, для вашего соседа, наоборот, страна для подражания. А
для меня без разницы - есть эта Америка или нет.
- Не поверю.
- Ваше право. Телевизор я стараюсь не смотреть, журналы про красивую
жизнь не читаю... И еще. Если я скажу, что мне нет дела до страны
Буркина-Фассо, вы мне поверите?
- Но вам не все равно, как вы живете, - вступил в разговор сосед
Киреева.
- Простите, а это зависит от Америки?
- Это зависит от многих причин. И от Америки тоже.
- Помните, с чего начался наш разговор? Вам не нравится, о чем пишет
журнал, но вот что интересно: через неделю вы опять купите его.
- Да это все жена, она просит...
- Не лукавьте, пожалуйста. Все дело в вас самом. Легче всего придумать
страшилку и все свои беды сваливать на нее. Труднее всего сделать что-то
самому.
- А что я могу?
- Для начала не покупайте этот журнал. Вы спокойно проживете, не узнав,
сколько детей у Мадонны и сколько было любовников у принцессы Дианы. А
программу телевидения можно и в своей районной газете прочитать.
- Вы и впрямь считаете, что этого достаточно? - насмешливо спросила
Киреева "дачница".
- Я считаю, это лучше, чем сотрясать воздух в проклятиях врагу,
придуманному себе в оправдание.
- Себе в оправдание?
- Конечно. У меня есть знакомый. Его сыну лет четырнадцать - на
западной музыке, западных фильмах просто помешан. Отец, разумеется, ругает
Америку. Я возьми и спроси его, когда он читал с сыном что-нибудь
отечественное, когда сына куда-нибудь свозил: в Суздаль или Плес - у него
машина есть. Знаете, что он мне ответил? Когда вырастет - пусть тогда и
ездит, мне надо деньги зарабатывать, а не по суздалям мотаться. А читать...
Пусть с ним в школе читают, за это учителям деньги платят.
- Ваш приятель не прав, конечно. Но как вы не понимаете, что
разрушительные силы - огромны. Они бьют по нашей культуре, традициям...
- Вы все верно говорите, но что проку от ваших слов? Демонизируя врага,
вы тем самым делаете его сильнее, а себя слабее. Правильно сказал ваш сосед:
журнал этот у половины автобуса. А издание, которое пишет о традициях и
культуре, в момент прогорает. Знаете почему?
- Почему?
- Потому что все это притягивает, - Киреев ткнул пальцем в журнал, -
подсматривать за кем-то в замочную скважину. Это действует не на духовную
сферу, а совсем на другие точки. Но разве себя, родного, будешь осуждать за
это? Ни за что. Америка, жена, кто угодно виноват, но только не я.
- Как вы ловко все перевернули, - возмутился мужчина. - Это я же
виноватым и оказался. Хорошо, выброшу я этот журнал, дался он вам. Он что,
перестанет выходить, другие прекратят его читать?
- Какое вам дело до других, как и до Америки? Как мне журнал, так вам
она далась. Мне кажется, нации - как люди. У всех разный возраст. Есть нации
древние, например, китайцы. Посмотрите, как они относятся к еде, здоровью,
природе - на самом деле, пожилые люди, да и только. Американцы - нация-
подросток. Представьте себе 15-16-летнего паренька или девушку - и все
поймете об американцах. Они жизнерадостны, непосредственны - если вы увидите
где-нибудь в музее старичков с голыми петушиными ногами, равно как и
старушек в шортах - не сомневайтесь, это американцы. Вы посмотрите, кто у
них любимые национальные герои: супермены, Микки-Маус, человек- летучая
мышь. Читают они в основном комиксы - серьезные книги не для них.
- Я слышала, что они из "Анны Карениной" комикс сделали...
- Правильно. Едешь в машине по прекрасной дороге и слушаешь пересказ
толстовской книги... Что еще вспомним? У детей есть такая страсть: они, к
примеру, фильм посмотрят и не успокоятся, пока взрослым его не перескажут. А
когда те сами будут фильм смотреть, все норовят комментировать действия. Это
- американцы. Они что-либо узнают, во что-то поверят - и не успокоятся, пока
других в свою веру не обратят. Им не важно, в чем надо убеждать - в пользе
биодобавки или необходимости уверовать в Христа.
- Причем я читала, они из религии шоу делают...
- Так оно и есть. Они же подростки. Это мы на кухнях мировые проблемы
обсуждаем. Тайсон, их чемпион по боксу, кому-то ухо откусил - они это всей
своей страной месяц обсуждали.
- И какой же из всего этого вывод? - спросила женщина, которая в данный
момент полностью была согласна с Киреевым.
- Делайте его сами. Для меня он очевиден: если одно стихотворение
Пушкина для меня значит больше всего того, что они там насочиняли и
написали, почему я должен бояться их культурной экспансии? Согласитесь: если
вы пойдете во двор играть с маленькими девочками в "классики" - это будет
смешно.
- А какая, простите, связь?
- Самая прямая. Будьте верны своей культуре, своим традициям,
воспитайте в них своих детей и внуков, помните, откуда мы, кто мы, какая
духовная глыбина стоит за каждым из нас - и неужели одного Микки-Мауса не
одолеем?
- Вы утрируете...
- Безусловно, но самую малость...
- Легко сказать - воспитайте. А как?
- Разумеется, не словами. Делами. Живите в той культуре, к которой
принадлежите.
- Я стараюсь, но моих, например, детей все равно тянет на все
заморское.
- Не беда, просто у них возраст такой - он соответствует пока
американской культуре. Потом вырастут.
- Вы оптимист. Кстати, если речь зашла о возрасте наций, сколько нам
лет?
- Сколько лет? Около сорока. Средовек, как говорили в старину.
- Самый кризисный возраст, - заметил сосед Киреева.
- Правильно. Сомневаешься во всем: в себе, в других. Растерян,
кидаешься от одного к другому, пытаешься понять, зачем ты живешь.
- Вам не кажется, что этот период у нас затянулся?
- Это не для моего ума вопрос. Я только знаю, что силы и отдельный
человек, и нация должны черпать из прошлого - своего прошлого. Применительно
к нации - это и есть те традиции, о которых мы говорили. Забудем их
окончательно - русской нации на Земле больше не будет.
- Но вы же сами говорили, что нам не страшна американская культура?
- Американская культура не страшна, страшно собственное беспамятство.
- И все начинается вот с этого журнала? - сосед Киреева не
успокаивался. Киреев выдержал его насмешливый взгляд:
- Им может все закончиться. Сосед отвел глаза:
- Давайте спать. Ни к чему хорошему такие разговоры не приводят.
- Ваша правда, - согласился Киреев.
Он был недоволен собой. Получилось как всегда: то, что хотел сказать, -
сказать не получилось. Одни высокопарные фразы. Только других людей обидел.
А они... они все равно останутся при своем мнении. Духовность, традиции,
память прошлого - у человека удобства на улице, а у юной певички есть
джакузи, о котором этот человек и не слыхивал. Для него это главное, а не
какая-то абстрактная культура. А у того парня, напротив, отношение к Америке
совсем другое. Он знает, что такое джакузи, и еще надеется успеть заработать
на него. И заработает - наш человек настойчив - была бы цель поставлена. И
времени побольше. Жаль только, что цель - из области сантехники. Киреев
закрыл глаза. Американцы, джакузи, неведомая Мина Сувари - все закружилось в
голове хороводом из чьих-то лиц, цветовых пятен, обрывков фраз. И он
провалился в сон. * * *
В комнате стоял дым коромыслом, на столе - гора бутылок: пустых,
начатых, полных. Полчаса назад Юле позвонил Кузьмич и приказал явиться по
этому адресу. Она ехала сюда и готовила себя к худшему. Что являлось этим
худшим - Юля не знала. От Кузьмича можно было ждать всего. Сейчас "зачитает
приговор": за понесенные моральные и материальные убытки пустить эту дуру,
то бишь ее, Селиванову Юлию Антоновну, "по кругу". Бр-р. Она представила
себе "ребятишек" Кузьмича, особенно двух громил, которых все звали Боб и Доб
- сокращенно от Бобчинского и Добчинского. Говорят, так назвал эту
неразлучную пару - Бориса и Николая - их шеф, Кузьмич. Забавно, но пьеса
Гоголя "Ревизор" была у Кузьмича любимой. По крайней мере, он любил ее
цитировать. Когда к нему нужно было кого-нибудь доставить, Кузьмич обычно
говорил: "А подать-ка мне Тяпкина- Ляпкина". Вот сейчас этой
"Тяпкиной-Ляпкиной" была она. Однако ее встретили приветливо. Шурик сразу
подвинул к ней пивную бутылку. Это был хороший знак.
- Мы тут кой-какой баланс пытаемся свести, - после короткого
приветствия обратился к Юле Кузьмич. - Мне надо будет на недельку-другую
отъехать. Есть дела поважнее вашей иконы, но и ее упускать не хочется.
Значит, уплыла иконка, а?
- Кузьмич, я все объясню...
- Не надо. Мне Шурик уже все рассказал, а я ему как себе верю. Если он
говорит, что давно такой смышленой телки, как ты, не встречал, значит, так
оно и есть. Кто не работал, тот не прокалывался. Понимаешь меня?
- Понимаю.
- А коли понимаешь, давай-ка своей смышленой головой кумекай. Я,
девочка, не люблю проигрывать. Икона эта должна быть у нас. Понимаешь меня?
Юля не успела ответить. Вмешался Шурик:
- Не заводись, Кузьмич. Зачем пугаешь человека? Думаешь, она сама не
хотела эту икону получить? Другое дело, что Воронова непростой штучкой
оказалась.
- А ты не учи меня жить. Я не пугаю. Ты что, не знаешь, как я на самом
деле могу пугнуть? Я проигрывать не умею, понимаешь меня? И если ты
радуешься, что какая-то Воронова тебя вокруг пальца обвела, то я другой
человек.
- Не радуюсь я. Мы с Юлькой поэтому сложа руки не сидели. Но ты -
начальник, тебе решать, что дальше делать.
- Вот это другой разговор. - Кузьмич отхлебнул пива. - Ты Гоголя
что-нибудь читала? - неожиданно спросил он Юлю.
- Читала. "Ревизор", "Мертвые души"...
- Про души ничего не скажу, а вот Городничий правильно говорил: "Я всех
в бараний рог скручу" - и всю губернию в руках держал. Поэтому империя и
пала, что таких людей дураками выставляли. Он с понятием был человек.
Понимаешь меня?
- Понимаю.
- А ни хрена ты не понимаешь. Устроили, бля буду, слежку. За каким,
спрашивается? Домработницу в лес везти. Тьфу! Нет, говоришь, больше иконы?
- "Я как будто предчувствовала: сегодня мне всю ночь снились какие-то
две необыкновенные крысы. Пришли, понюхали и пошли прочь", - неожиданно
процитировала Гоголя Юля.
- Чего-чего?! - Кузьмич пришел в восторг. - Слушай, ты мне нравишься.
Приятно встретить начитанных людей. Мои придурки, наверное, только
"Филиппка" из школы помнят.
- Это про дельфина, что ли? - спросил доселе молчавший Доб. - Я по
видику смотрел. Только ты путаешь, его Флиппером звали.
- Кого?
- Дельфина, кого же еще?
- Филиппок - это крестьянский мальчик, понял? Учиться он очень хотел.
Вот про него Толстой и написал.
- А дельфин здесь при чем?
- Слушай, я сейчас зарыдаю. Не позорь ты меня. Путаешь, говорит он мне.
Умереть, не встать. Эта деваха сейчас из "Ревизора" сцену читала. Учись!
Ладно, кто из вас начнет? - обратился, наконец, Кузьмич к Шурику и Юле.
Селиванова ответила:
- Пожалуй, я. У Вороновой подруга есть...
- Воронова, Воронова... Скажи, а у нее отца не Владимиром Николаевичем
звали? Хотя, сколько в Москве Вороновых...
- Это дядя ее.
- Дядя? Что же ты мне сразу не сказала? Нет, ребята, эту девку мы
трогать не будем. Я уважал покойного Воронова. Дружить не дружил, врать не
буду, но уважал. Шурик явно поскучнел.
- Все, деваха, можешь идти. Шурику телефончик оставь - ты ему
приглянулась, а про это дело я, считай, забыл.
- Ты какой-то чудной сегодня, Кузьмич, - переглянувшись с Юлей,
заговорил Шурик. - Наверное, "Мертвые души" начал читать.
- Давно по морде не получал, шутничок?
- Давно. Юлька тебе с самого начала говорила, чтобы девку эту не
трогать. А икону мы сейчас не у нее брать будем. Она отдала ее.
Юля сразу поняла хитрость Шурика. Она без его перемигивания уже знала,
о чем надо говорить Кузьмичу, а о чем промолчать.
- Как отдала? - переспросил Кузьмич.
- Дело вот в чем, - подключилась к разговору Юля. - Софья Воронова
сирота, ее дядя воспитал. А когда Воронова того... убили, ей, видимо, мысли
всякие в голову полезли.
- Продолжай, пока не очень понимаю.
- Пришел к ней как-то земляк ее, поговорили они о родных местах, вот
Воронова и расчувствовалась. Отдала, короче, она икону. То есть не ее это
теперь икона. И мы забудем о Вороновой. Все, нет ее для нас.
- А кому отдала, мы знаем.
- Вот это самое главное. Я ведь с этого и начала. У Вороновой есть
подруга. Я к ней подъехала. Короче, она мне все про этого типа рассказала.
Он больной...
- Кто больной, тип этот?
- Да, у него рак.
- Господи, с вами не соскучишься. Рассказывай дальше.
- Ему вроде бы мало осталось жить. Вот он и продал свою квартиру, взял
икону и отправился на родину.
- Ничего не понимаю, уехал, что ли? Тогда куда уехал?
- В том-то и дело, что в никуда. Родом он, как и Воронова, из
Старгорода.
- Это где?
- Под Тулой. Километров сорок к югу, я на карте смотрел, - вставил
фразу Шурик.
- Так вот, может, у него от болезни с головой что, но он решил до
Старгорода пешком идти. Как странник.
- Век живу, а о таком не слыхал. Итак, что мы имеем?
- Смертельно больного человека, которому осталось жить не больше года,
а то и того меньше, и икону, которая лежит у него в рюкзаке. Спрашивается,
нужна ему икона? И сам он нужен кому?
- Молодец, - похвалил Кузьмич, - правильно поставленный вопрос -
считай, уже наполовину решен. Значит, говоришь, чудак этот на букву "м"
никому не нужен?
- Абсолютно.
- Мы знаем, куда он придет, так?
- Куда должен был придти...
- А ты и впрямь смышленая. Только вот откуда он должен выйти?
- Это уже по моей части, - взял слово Шурик. - Не буду долго говорить,
короче, он поехал в Болхов.
- Доб или Боб, принесите карту, - приказал Кузьмич. - В бардачке моей
машины лежит. Юля убрала со стола бутылки, Шурик взял у Боба карту и
расстелил ее перед Кузьмичем. Все сгрудились за его спиной. Шурик показывал
пальцем:
- Вот Старгород - это Тульская область. Вот Болхов - Орловская. По
прямой не больше ста пятидесяти километров. Но он пешком пойдет.
- И не слишком скоро - болезнь у него не шуточная.
- Правильно, Юлька. К тому же он из тех мест, журналист. Где-то будет
задерживаться, где-то передохнуть захочет. Правда, не исключена возможность,
что он после первого дня окочурится или плюнет на все и рванет в Старгород
на колесах.
- Предлагаю ждать его в этом... Старгороде. Видать, это большая
деревня, все друг друга знают. Сделаем дело, возьмем икону - и готово, -
открыл рот Доб. Юля хотела съязвить, но передумала:
- Правильно. Как вариант, думаю, сгодится. Но когда все на виду - это
же и минус. И еще. А если он окочурится, как сказал Шурик, где-нибудь в
поле? Кому тогда икона достанется? Милиции? Грибникам?
- А что же, ты предлагаешь с ним в прятки играть?
- Зачем в прятки? - опять взял слово Шурик. - Смотрим сюда. Из Болхова
в Старгород два пути. Один через Мценск, другой, более окружной, через
Белев. Я думаю, он на Мценск пойдет. А теперь посудите сами: человек идет с
рюкзаком. Странствует. Ну?
- Что - ну?
- Это нормально в наше время? Ты пойдешь, Боб, пешком с рюкзаком?
- Я что, придурок? У меня тачка есть.
- И я к тому же. Посмотри: до Мценска из Болхова всего одна дорога. Это
не Москва. Дня два-три ему пути. Завтра мы его встретим. А дальше - дело
техники.
- А если в другую сторону пойдет, на Белев?
- Повторяю, он пешком, мы на машине. Мы десять раз от Болхова до Белева
и до Мценска доедем, пока он ковылять будет. Что скажешь, босс?
- Значит, сегодня он ночует в Болхове?
- Я думаю, что в ночь он не пойдет.
- Есть в твоем плане слабое место.
- Какое?
- Ты можешь дать гарантию, что он сегодня где-нибудь по дороге не
выйдет? - Кузьмич опять посмотрел в карту. - В том же Мценске, к примеру.
- Не могу, но...
- То-то и оно. Значит, сделаем так. Не получится с вариантом "дорога" -
наведаемся в Старгород. Второй вариант назовем "деревня". Но это плохой
вариант, деваха права. Если он быстро отдаст икону в церковь или монастырь,
она, сами понимаете, засветится. Я завтра уеду, с собой возьму Боба и Доба.
Вам даю Гнилого и Бугая. Все.
- Четверым что делать, шеф? - возразил Боб. - Шурик с Бугаем вдвоем
управятся.
- Я думаю, ты бы с ним и один управился. А смог ли бы найти этого
странника - сомневаюсь. Главным будет Шурик. Юлька не помешает - голова у
нее варит. А затем Кузьмич одной фразой подвел итог разговора:
- Итак, сроку вам даю - неделю. В Старгород он придти не должен.
Понятно?
- Понятно.
- За два дня ребята управятся, босс, - пообещал Доб.
- А ты что скажешь? - обратился Кузьмич к Шурику.
- Куда ему деться? Днем больше, днем меньше. Верное дело. Нутром чую.
- А я вот не доверяю даже себе. Короче, неделю меня не беспокоить. Не
управитесь, звоните. Будем решать, что дальше делать. Теперь другой
вопрос... Шурик пошел проводить Селиванову до двери.
- Спасибо тебе за доброе слово. Говоришь, сроду такой смышленой не
видел? А ты молодец, я думала, мы не узнаем, куда он поедет, - сказала Юля.
- И ты молодец, раскрутила тетку. Ты извиняй, мне еще посидеть надо.
Завтра в семь выезжаем. Мы за тобой заедем. В дороге все и обговорим.
- Поедем через Мценск?
- Разумеется. Не доезжая до Болхова мы с ним и встретимся. Кстати, я
сегодня немного приборзел.
- В смысле?
- Да я решился их в самом кафе пасти.
- И что?
- Они трепались, трепались, а потом он вдруг встал и подошел ко мне.
- Что же ты мне раньше не сказал?
- Когда? У Кузьмича? Сейчас рассказываю. Подошел и спросил, не
встречались ли мы с ним раньше в каком-то Пошехонске. Ошибаетесь, говорю. Он
извинился и отошел.
- Думаешь, заподозрил что?
- Не знаю. Вряд ли.
- А дальше что?
- Все. Ну, почти все. Когда он в автобус сел, я сослепу табличку с
названием города прочитать не смог. Подошел совсем близко. Одним словом,
показалось мне, что увидела она меня.
- Воронова?
- Да. Я, разумеется, вмиг...
