Виктор Лихачев. Кто услышит коноплянку?
страница №3
...лаву Божью, - быстро ответил Арсений, но потом тут же поправился,будто сообразив, что сказал не то и не в том месте. - Пожалуйста, мне не
трудно было это сделать. Они пили чай, Арсений рассказывал о своей новой
работе - такой же незначительной и малоденежной, как и прежняя. Киреев, к
своему удивлению, почувствовал, как незаметно отступила усталость. Несмотря
на свою робость, Арсений оказался интересным и прямодушным собеседником. У
него была своеобразная манера говорить: глядя в пол, а потом, в конце фразы,
резко поднимая голову и смотря в упор на собеседника. Он рассказал Кирееву,
что его знаменитый отец умер в прошлом году, живут они с мамой, живут бедно,
но, как выразился Арсений, "мы довольны". Михаил Прокофьевич неожиданно для
себя решил показать гостю свои миниатюры: "В нем есть что-то детское, такой
лукавить не будет - правду скажет", - мысленно оправдал свой несколько
тщеславный поступок Киреев. Тем более приятной для него стала реакция
Арсения: он читал рассказики вслух ("до меня так лучше доходит"), в удачных,
по его мнению, местах бил себя ладонями по коленям и восклицал: "Однако!". А
поскольку бил и восклицал Арсений часто, Киреев понял, что его писанина
гостю понравилась. Картина была любопытная: Михаил Прокофьевич стоял у окна
с чашкой чая, спиной к нему сидел Арсений и читал вслух. Один рассказ, особо
понравившийся ему, Арсений прочитал дважды. Киреев не возражал. Полководец и
его жена
В одной древней стране жил великий воин. В сражениях он не знал
поражений. Победив всех соперников у себя на родине, воин провозгласил себя
царем, а затем покорил ближайших соседей. А поскольку остановиться он уже не
мог, то ему пришлось покорить и не очень близких соседей (Арсений: хлопок -
"Однако"!), и совсем дальних. От одного взгляда царя трепетали и стар и
млад, его слово было законом для всех. Придворные льстецы сравнивали своего
владыку с тигром, львом и даже называли его земным богом. И никто не знал,
что жил на свете человек, которого царь боялся. Боялся панически. Этим
человеком была его собственная жена (Арсений: хлопок - "Однако!"). Долгими
одинокими вечерами, когда царь в очередном походе добывал себе новую славу,
его супруга делилась со своей старой служанкой: "И послал же мне Бог
муженька. У других жен мужья как мужья: днем на работе, ночью дома. А этого
все носит где-то. А еще не понимаю: неужели люди так слепы? Бесхарактерный,
безвольный, тряпка тряпкой, а не мужик. Вот садовник наш - вот это настоящий
мужчина. (Арсений: хлопок - "Однако!")
- А ведь он, царь этот, остановиться не мог, потому что дома сидеть не
хотел. С такой-то женой...
- Вообще-то, это наброски... от нечего делать, - покривил душой Киреев.
- А мне нравится. Жизненно. Как вы говорите - парадоксы? Все верно, они
кругом, парадоксы. Вот вы меня просили не жалеть вас, а я, не поверите, вам
завидую. Кирееву показалось, что он ослышался и не успел ни обидеться, ни
рассмеяться. А Арсений, словно боясь, что его не так поймут, продолжал
говорить, не дожидаясь реакции Киреева на свои слова:
- Я не спрашиваю, но знаю, что у вас было великое отчаяние и, может
быть, даже ужас, но потом вам стало легче.
- А откуда...
- Откуда знаю? Я сам такое пережил. Это теперь я понимаю, что Бог нас
не оставляет и обязательно утешит нас, а тогда... Я только в восьмом классе
должен был учиться, а сам уже в университет ходил. Про меня в газетах
писали. - Арсений махнул рукой. - Вспомнить даже стыдно, как я возгордился.
И остановиться не мог, как тот полководец. Одну олимпиаду выиграю, меня на
вторую зовут. И вдруг однажды все вмиг переменилось. Голова стала болеть
страшно. Боль была такая, что я выть хотел. И вроде как забывать стал, что
знал раньше. Вроде бы помню формулу, а вроде бы и нет. А как-то раз средь
бела дня упал на улице. Хорошо, что недалеко от дома. Но соседи сразу стали
на меня пальцем показывать - мол, припадочный, доучился. А я и на самом
деле: только за учебник возьмусь - голова на кусочки раскалываться
начинает...
- Простите, Арсений, - перебил его Киреев. - Я что-то не понимаю: вы
довольны тем, что заболели, что карьера ваша прервалась, наконец, что вас
дураком, простите, называть стали?..
- Видите ли, Михаил Прокофьевич... А это тот самый парадокс, о котором
вы хотите целую книгу написать. Кто я был до болезни для себя, для
окружающих? Богом, не больше и не меньше. Гордыня во мне сидела и гордыней
погоняла. Это же погибель...
- Кому погибель?
- Как кому? - пришла очередь удивиться уже Арсению. - Человеку. В
данном случае мне. Господь нас для чего сотворил?
- Для чего?
- Вот вы смеетесь.
- Да нет, что вы. Просто я не знаю, кто меня сотворил и зачем, вот и
спрашиваю. Арсений замолчал. Надолго. Молчал и Михаил Прокофьевич. Наконец
Арсений заговорил, тихо- тихо:
- Я человек... глупый, пытаюсь объяснить то, что сам только чувствую.
Всем сердцем чувствую, но как об этом рассказать? Я опять к вашим парадоксам
вернусь. Вы их можете еще много вокруг себя встретить, но только для того,
чтобы подойти к самому главному.
- Самому главному?
- Вы слыхали о Тертуллиане?
- Что-то слыхал. Он богословом, кажется, был.
- Может быть. Знаю, что жил в первые времена христианства и от нападок
язычников веру защищал. Так вот, он однажды сказал: "Верую, потому что это
абсурдно". Понимаете? То есть парадоксально! Вопреки разуму - верю!
- А если это самообман?
- А если наоборот: мы живем, как эта жена полководца, из-за узости
собственного разума не способные подняться выше кочки, на которой сидим?
Живем, суетимся, ставим себе какие- то цели... Разве вот вы, вы сейчас не
понимаете, насколько все они мелки и ничтожны, когда речь касается вечности.
- Понимаю. Но я не понимаю, зачем Богу, если он действительно меня
создал, нужно так карать меня?
- Вы не правы. Бог не карает. Он лечит вас.
- Лечит?!
- А еще останавливает. Как, скажите, Он мог иначе остановить ваш
тараканий, простите, бег?
- Но почему меня? Я что, хуже всех?
- Но ведь и не лучше? И я знаю, откуда - не спрашивайте, что и вы сами
теперь это понимаете, что вы - не лучше. А потом поймете, что хуже. Уж
простите меня. Получается, что я вроде как поучаю вас.
Они опять замолчали. Арсений заговорил еще тише, Кирееву пришлось
присесть рядом:
- Я многого не понимаю. Не понимаю даже, что сегодня на меня нашло и
почему я вам проповеди читаю. А про то, что я завидую вам - это искренне.
Господь ведь и сам крест Свой нес и нам заповедовал нести. Каждому свой. Но
вот что замечательно: крест каждому дается по силам. Мне
- мой. Я вынужден долгие годы жить дураком. Кто за спиной это скажет,
кто прямо в лицо. Значит, так надо.
- Кому, простите, надо?
- Прежде всего мне. Чтобы спастись. Один старец сказал такие слова, я,
правда, не ручаюсь, что точно их повторю: Бог ничего так не любит и не
желает видеть в нас, как искреннее сознание своей ничтожности и полное
убеждение, что всякое добро в нас происходит от Него единого как источника
всякого блага. Вот вы, Михаил Прокофьевич, умный и, я знаю, добрый человек -
я же помню, как вы в редакции одного вашего коллегу отчитали, когда он мне
вместо воды дал водки...
- Да ладно, нашли о чем вспоминать.
- Я к тому, что даже вы, которого Бог и талантом не обделил, о Нем и не
вспомнили ни разу. Ведь так?
- Можно сказать, так. А сейчас, когда мне плохо, я вспомнил. Но неужели
вы считаете, что Ему нужно, чтобы я через страх к нему пришел?
- Во-первых, страх Божий - это совсем неплохо. Люди из-за гордости
своей этого не понимают. А во-вторых, не через страх вовсе - вы по-другому
на мир посмотрели. В вашем случае можно вообще в один момент переродиться.
- Переродиться?
- Многие верующие годами молятся, постятся, смиряют себя. И тяжко им
приходится в такой борьбе. А вы смерти в глаза посмотрели. Она - рядом с
вами. Вы это знаете. Теперь все в ваших руках.
- А что именно?
- Не знаю, право слово, не знаю. Голова начинает болеть... Времени у
вас мало, понимаете? Это и плохо и хорошо. Почему плохо - это ясно. А
хорошо... Вы Бога в свой самый тяжкий момент взыскали.
- Ой, вряд ли.
- Не спорьте. Это разум ваш, еще по-прежнему гордый, не взыскал, а
душа, которая в бездну адову заглянула и затрепетала, - взыскала. И вы уже
совсем не такой, каким были недавно. Многое из того, что говорил Арсений,
Михаил Прокофьевич не понимал, со многим он готов был спорить... Но такая
убежденность звучала в тихих словах Арсения, что он верил, вернее, хотел
верить каждому из его слов. И все равно, Киреев не сдавался.
- Положим, моя душа заглянула и взыскала, как вы сказали. Но как я
узнаю, что Бог услышал меня?
- То, что с вами происходит, говорит о том, что Он вас услышал. Один
человек, не помню, кто, чудесно сказал о Господе: "Мой негордый Бог". Если
наша гордыня, тщеславие, сребролюбие непоколебимы, если мы не нуждаемся в
Нем - Он и не подступит к нам. А если смиримся, поняв, что мы прах и пыль,
если воззовем, как Давид-псалмопевец: "Виждь смирение мое, и труд мой, и
остави вся грехи моя", - Он придет и исцелит.
- Тело или душу?
- А что такое душа без тела, Михаил Прокофьевич?
- Значит, говорите, каждому крест дается по силам?
- По силам... А вообще, я разговорился. Пора идти. Давайте-ка лучше
сделаем так. Я вам тетрадочку одну подарю, - с этими словами Арсений достал
из пакета толстенную тетрадь, точнее, пять или шесть общих тетрадей, сшитых
в одну. - Я когда в церковь начал ходить, книги духовные брать стал. Кое-что
для себя выписывал. За пять лет вот сколько набралось. Сейчас ведь старцев
настоящих мало осталось, а мудрости духовной учиться надо. Вот и находил я
ее в книгах духовных. Вы уж не обессудьте, здесь только ссылки на того или
иного старца без указания книги, откуда я это взял. Если вам будет без
надобности - вернете, а если нужно - держите сколько хотите.
- Да я, право, не знаю...
- Берите, берите. И простите меня за многословие, ради Бога.
- Наоборот, спасибо, что просветили меня.
- Нет, нет, в лучшем случае я только вестник, просвещает нас Другой. И
еще раз прошу: не отчаивайтесь и не ропщите. И уповайте на Бога. Больше
никогда Киреев Арсения не видел...
* * * У самого Киреева почерк был ужасный. На лекциях в институте он
прилежно записывал за преподавателями, но готовился к экзаменам только по
учебникам - не мог разобрать свои записи. Тетрадь Арсения Михаил Прокофьевич
взял только потому, чтобы не обидеть молодого человека. Поздно вечером уже в
постели решил заглянуть в нее. К удивлению, почерк у Арсения Гусева (тетрадь
была подписана) оказался почти каллиграфическим. Киреев открыл наугад. Как
он понял, в том месте некий старец учил искреннему смирению. Слова старца
были подчеркнуты красным фломастером: "Укоряют - не укоряй, гонят - терпи,
хулят - хвали. Осуждай себя - так Бог не осудит". В прежние времена из уст
Киреева вырвалось бы только одно слово: "ерунда". А сейчас он призадумался.
Все выходило как раз по его теории парадоксальности мира. Получается,
некогда умные люди тоже думали об этом. "Укоряют - не укоряй, гонят - терпи,
хулят - хвали. Осуждай себя - Бог не осудит", - повторял Михаил Прокофьевич
как заклинание. Он ничего не мог с собой поделать: при всей своей внешней
нелепости эта мысль притягивала его. И вообще, разговор с Арсением ему
понравился. Многое из того, что говорил Арсений, интуитивно чувствовал и он
сам. С другой стороны - странно, откуда паренек мог знать самые потаенные
чувства Киреева? Киреев стал перелистывать тетрадь. Попадались слова, пока
что непривычные для его слуха: скорби, страсти, искушения... Про искушения и
Арсений говорил. Интересно, что здесь про них написано? Вот: "Что умножает в
нас духовную силу? - преодоление искушения". Слова-то какие: духовная сила.
Подписано: о. Александр Ельчанинов. Маленькое "о." - наверное, означает
отец, то есть священник. Но кто он и откуда - Киреев не знал. А мысль
понравилась. Как ни приятно Кирееву было рассуждать о таких понятиях, как
духовная сила или пока новом для себя - искушение, Михаил Прокофьевич
понимал, что он словно встал перед дверью в огромный мир, мир непонятный,
загадочный, волнующий, но дверь была только чуть-чуть приоткрыта. Случаен ли
сегодняшний приход к нему Арсения? Случайно ли в его руках оказалась эта
тетрадь? Киреев чувствовал: нет, не случайно. Как и листок с тем
стихотворением. Но он боялся обмануться, как боялся в который раз уйти, но
не в ту сторону. "Тараканий бег"? Хорошо, я готов остановиться, я уже
остановился, но если Бог, которому верит Арсений и ради которого он готов
терпеть унижения и насмешки над собой, - всего лишь иллюзия, плод его
воображения? Главный парадокс - так, кажется, сказал Арсений?
...В эту ночь Кирееву приснилось, что Арсений просит его написать
миниатюру-парадокс на тему: укоряют - не укоряй, гонят - терпи, хулят -
хвали. Он отвечает: запросто, но ничего у него не выходит. Киреев в
отчаянии: сейчас придет учитель, которого он ни разу не видел, и поставит
ему двойку. Он проснулся, плача. И перед тем как окончательно проснуться, то
ли во сне, то ли наяву услышал отчетливое: "Осуждай себя - так Бог не
осудит". И Михаил Прокофьевич в один миг придумал, что ему надо написать.
Глава восьмая
И написал в то же утро, назвав миниатюру "Тертуллиан", но позже листок
с рассказом затерялся куда-то, а возобновлять его Киреев не решился. Дело в
том, что ему редко нравилось написанное им самим, большее удовольствие
доставлял процесс сочинения. Время тогда летело незаметно, исчезала
реальность, уходила боль. Когда же он ставил точку в рассказе, все
возвращалось на круги своя. Наталья Михайловна не обманула и позвонила
буквально через день после прихода Арсения. После того как они договорились
о месте встречи, Киреев спросил ее:
- А что вы им сказали?
- Правду.
- То есть как? - растерялся Михаил Прокофьевич. - Вы сказали...
- Что вы журналист, заболели раком, что вы переживаете тот период,
который врачи называют адаптационным. Не бойтесь, доверьтесь мне. Вы не
стесните этих милых людей, а Лиза... Лизу увидите сами.
И вот они в обычной двухкомнатной квартирке. В большой комнате на
диване, среди огромных подушек лежала маленькая девочка с огромными голубыми
глазами. Папы дома не было, с Лизой знакомила Киреева ее мама, миловидная
женщина, возраст которой Михаил Прокофьевич не взялся бы определить.
"Наверное, это и не мудрено, - подумал он, - ведь столько лет в доме живет
тяжелобольной ребенок".
Киреев чувствовал себя очень неловко. По дороге к Бобровым Наталья
Михайловна рассказала, что в семье работает только папа - он торгует в
Лужниках, мама все время при дочери. Лиза болеет около пяти лет. Шансов на
выздоровление практически не осталось. Совсем недавно Киреев просил Арсения
не жалеть его, но здесь растерялся сам. Он стоял перед постелью Лизы и
улыбался. Чувствовал, что улыбка глупая, но продолжал улыбаться и молчал.
Молчали и обе женщины. Лиза взяла инициативу в свои руки:
- Знакомьтесь, это моя мама Ира. Наш папа-бобер за пропитанием пошел, а
мы с мамой целыми днями в хатке сидим.
Киреев назвал себя. Девочка искренне удивилась:
- Какое странное имя было у вашего папы. А как его все звали?
- Кто Прокофием, кто Прокопием, в детстве чаще просто Проней.
- Проня... Смешно. А что оно означает?
- Имя? Я не знаю даже... - Киреев явно не ожидал такой
любознательности. - Зато знаю, что где- то в России речка такая есть -
Проня.
- Вы не смотрите, что ей еще девяти лет нет, - вступила в разговор мама
девочки. В ее голосе явно чувствовалась гордость за дочь. - Обожает про
имена читать, по географии уйму книг прочитала, по истории.
К этому времени Киреев осмотрелся и увидел, что в комнате действительно
много книг. На боковой стенке шкафа висело что-то наподобие простынки, на
которой были развешаны значки, много значков. Ира перехватила взгляд Михаила
Прокофьевича:
- Это все Лиза собирает.
- Какая молодчина, - искренне похвалил Лизу Киреев. - Я тоже в детстве
значки собирал, но их так много стало, что я оставил только два вида -
спортивные и города. Потом все раздарил, растерял, но кое-что осталось. Тебе
принести? Лиза кивнула.
- Мне тоже про города нравится собирать. Только я не всегда понимаю,
почему на значке изображено то или другое.
Наталья Михайловна смотрела на них и улыбалась. Она чувствовала, что на
ее глазах рождается дружба между двумя людьми - маленьким и большим.
Впрочем, в данный момент надо было еще разобраться, кто в данном случае
является большим. Киреев, не спрашивая разрешения Иры, снял простынку со
значками, сел на диван, рядом пристроилась Лиза.
- Пойдемте на кухню, - потянула Наталья Михайловна Иру. - Мы там
поговорим, а они пусть общаются.
Киреев поднял глаза:
- Извините, я, наверное...
- Что вы, что вы, - замахала руками Ира. - Я так рада. К нам мало
приходят, а Лизоньке скучно: все одна и одна.
- Мама, у меня две подружки есть, Надя и Таня...
- Все так, дочка, но они в школу ходят, им некогда к тебе часто
ходить... Женщины ушли на кухню готовить чай, а Киреев стал рассказывать
Лизе о значках.
- В старые времена у каждого города был свой герб. Символ такой...
- Я знаю.
- В гербе все важно, даже цвета. Есть целая наука о гербах - геральдика
называется. Ну а теперь давай показывай те значки, на которых непонятные
гербы. Лиза показывала пальчиком, а Киреев разъяснял:
- У тебя очень интересные значки. И, я вижу, не знаешь ты в основном
про гербы маленьких городов. Сейчас исправим упущение. Так. Это Талдом. Аист
в сапоге, говоришь? Нет, это журавль. Городок маленький, а герб у него очень
интересный. Сапог изображен потому, что в этом городе люди издревле делали
обувь, а журавль тоже появился неспроста: в окрестностях Талдома в лесных
болотах журавли, улетая на юг, останавливаются набраться силенок, отдохнуть.
Потом они дальше летят. А некоторым так талдомские места понравились, что,
возвращаясь с юга, они садятся на эти болота и остаются там выводить
птенцов.
- Дядя Миша, а откуда вы это знаете?
- Друг у меня в Талдоме жил, я частенько ездил к нему... Вот тоже
интересный значок. Как, думаешь, эта птица называется?
- Не знаю.
- А ты посмотри, как город называется?
- Скопин.
- Ну?
- Так этот город в честь птицы назвали? А я думала, что это сокол.
- Нет, эта птица называется скопа. Но она похожа на сокола. В старину в
окрестностях этого города скоп много водилось, вот так город и назвали.
- А это откуда...
- Знаю? У меня в деревне бабушка с дедушкой жили, и мы туда на паровозе
ездили по железной дороге, а через Скопин проезжали. В тех местах вообще,
что ни город - то интересная история. А названия какие: Сапожок...
- Сапожок? - засмеялась Лиза.
- Сараи, Мичуринск - бывший Козлов, Старгород...
- И вы везде были? - ахнула девочка.
- Не везде, к сожалению. Но зато у меня гербы этих и других городов
есть. Я обязательно тебе их принесу. А ты знаешь, что у тебя есть
город-однофамилец?
- Как это?
- Ты же Лиза Боброва?
- Да.
- А в Воронежской области есть город Бобров.
- Он прямо так и называется?
- Прямо так. Лиза захлопала в ладоши. Бледненькое личико чуть
порозовело, лучики, светившие в глазах, стали еще ярче.
- Мама, мама, иди сюда!
- Что случилось, дочка? - Ира вбежала в комнату с полотенцем в руке.
- Дядя Миша сказал, что есть город, который называется Бобров, как мы.
- А тебе разве папа об этом не рассказывал?
- Нет.
- Ну, хорошо, теперь и ты об этом знать будешь. Все, отпускай Михаила
Прокофьевича, мы будем чай пить.
- А я тоже хочу с вами.
- Пить чай?
- Да.
- А давайте мы сюда столик перенесем, - предложил Киреев. Наталья
Михайловна поддержала его. Ира не возражала, Лиза тем более.
- Жаль, папа поздно придет, - щебетала девочка, пока взрослые
переносили стол вместе с нехитрым угощением из кухни. - Мы пир бы тогда
устроили.
- А у нас и сейчас самый настоящий пир. Правда, Наталья Михайловна? -
подмигнул Киреев врачу. Раньше у него были дни, когда не хотелось никого
видеть, но приходилось с кем-то встречаться, разговаривать. Сейчас же
происходило другое. То удовольствие от каждого мгновения жизни перенеслось
не только на вещи, предметы, но и на людей. Встречи были редки, но каждая,
как по заказу, - душевна и тепла. Кирееву было хорошо. Время от времени он
ловил многозначительные взгляды Натальи Михайловны, словно говорящие: "Я же
не зря вас сюда привела". Вновь говорили о городах. Лиза застыдила Наталью
Михайловну: та рассказала, что родом из Вологды, но вспомнить герб своего
города не смогла. Михаил Прокофьевич поведал историю о своем двоюродном
брате, который с приятелем, уезжая с Курского вокзала, решил немного выпить
пивка, а в результате вместо тульской электрички сел в горьковскую.
- С часик они поспали, а проснувшись, стали думать, куда в Туле пойдут.
А рядом бабушка сидела, видимо, глухая. Она у них возьми и спроси:
- Сынки, я к сестре в Петушки еду, не подскажете, скоро ли мне
выходить? Брат и приятель на весь вагон начинают втолковывать бабуле, как ей
не повезло, и что Петушки - это где-то во Владимирской области, а они сейчас
подъезжают к славному городу оружейников - Туле. А поскольку бабка глухая
была, скоро в их сторону удивленно смотрел весь вагон. Когда старушка начала
понимать, что она не туда якобы едет - с ней приключилась истерика: "Меня же
сестра вечером в Петушках встречать будет, а я в Тулу еду".
- Да, бабуля, - произнес сочувственно мой брат, - старость она ведь не
радость. Не видать тебе Петушков, как собственных ушей.
- Это тебе скорее Тулы не видать, - произнес чей-то голос за спиной.
Брат обернулся:
- И что вы хотите этим сказать? Пассажир в ответ показал пальцем в
окно. Электричка остановилась, а голос машиниста объявил: "...следующая
остановка - станция Петушки".
- Вы что, сдурели здесь все, что ли?! - заорал приятель брата. А сам
брат позже рассказывал, что от смеха весь вагон буквально лежал - такие у
них с приятелем лица были. Но это не самое интересное, - Киреев как опытный
рассказчик сделал паузу.
- С ними что-то случилось в Петушках? - спросила Наталья Михайловна.
- С ними-то ничего. Та самая бабуля, вы ее, надеюсь, еще не забыли,
вдруг решила выйти вместе с ними. Представляете? Ей все кричат: "Бабуля,
ваша станция следующая", а она им в ответ: "В гробу я видела вашу Тулу,
лучше сойду раньше".
- И что, сошла?
- Я бы рад соврать, да не буду. Кажется, все-таки ее остановили.
Незаметно пролетело больше часа. Чайник разогревали три раза. Неожиданно
Лиза погрустнела.
- Тебе плохо, доченька? - тревожно спросила Ира.
- Утомилась, наверное. - Наталья Михайловна поднялась, вслед за ней и
Киреев.
- Да, нам пора и честь знать.
- Что вы, я не устала вовсе, - запротестовала Лиза. - Просто... Просто
мне грустно стало.
- Почему, дочка?
- Люди такие счастливые: могут путешествовать, в другие города ездить.
Если я вылечусь, обязательно буду много путешествовать.
- Ты обязательно поправишься, Лиза. Но Лиза словно не услышала слова
матери.
- На юг я ездить не буду, если это для меня вредно. Конечно, море бы
мне хотелось увидеть, но что хорошего под солнцем весь день лежать и лежать?
Чтобы потом загаром хвастать? Я буду по русским городам ездить. В Скопине
побываю, Сапожке, Талдоме...
- Мы с тобой обязательно в Старгород махнем, - непонятно, то ли в
шутку, то ли всерьез подхватил Киреев. - А как насчет Боброва, а?
- Туда мы обязательно все поедем. Правда, мама?
- Правда, дочка.
- Интересно, какой он, этот Бобров? Когда они прощались, Лиза протянула
Кирееву ладошку - маленькую, почти прозрачную:
- Дядя Миша, у меня первого мая день рождения. Я вас приглашаю. Вы мне
очень понравились.
- Ты мне тоже. А за приглашение спасибо.- Киреев был искренне тронут.
- Правда, приходите. С Виктором, нашим папой, познакомитесь. А уж вы,
Наталья Михайловна, обязательно должны быть...
Лиза перебила маму:
- И дядя Миша - обязательно, мамочка.
- Я же говорю... Уже на улице неожиданно горячо заговорила Наталья
Михайловна. Они с Киреевым не спеша шли к метро, женщина взяла Михаила
Прокофьевича за локоть. Он удивился, но вида не подал. А она рассказывала о
Лизе, о ее родителях:
- Таких больных у меня еще не было. Я ее солнышком называю. Вроде бы
ничего особенного не говорит, а скажет несколько слов, самых простых,
улыбнется - и будто вдруг светлее становится. А если бы вы знали, Михаил
Прокофьевич, какие эта девочка мучения претерпела. Сейчас ей вроде бы
немного полегче - она только две недели, как из клиники вернулась.
Заведующий клиникой, профессор Румянцев, - мой учитель, помогает нам.
Периодически он Лизу к себе берет.
- А операция?
Наталья Михайловна только махнула рукой:
- Скольким детям такие операции нужны! Про одного-двух снимут сюжет,
покажут по телевидению, а народ у нас сердобольный, глядишь, семья деньги на
операцию соберет. А как быть остальным?
- Народ сердобольный, а государство?
- Вы же журналист, зачем такие вопросы задаете, ответы на которые сами
знаете?
- Умолкаю. Простите.
- Ничего. Я иногда думаю, а за что людям приходится терпеть все эти
мучения? Бобровым с Лизой еще в какой-то мере повезло - она не капризная
девочка. В других "моих" семьях родителям куда тяжелее приходится. Больной
человек, даже ребенок - сами понимаете. Нервная система расшатана...
- Меня это тоже ждет? Наталья Михайловна резко остановилась и
посмотрела ему в глаза.
- Вас - нет.
- Вы уверены?
- Когда первый раз увидела - не была уверена. А сейчас... Что-то
произошло с вами. Знаете, - она опять взяла его за руку и смущенно
улыбнулась, - вы с Лизой чем-то похожи. Как отец и дочь. Правда. Вероятно,
поэтому вы так легко сошлись.
- Похожи внешне?
- Нет, здесь вам с Виктором Ивановичем Бобровым конкурировать не стоит,
- засмеялась Наталья Михайловна. - А может, чтобы человек стал тем, кем он
должен быть, с ним должна произойти беда? Шучу.
В прежние времена Киреев на эти слова ответил бы: "А в каждой шутке
есть доля правды", но сейчас ему не хотелось быть банальным. Он молчал.
Молчала и Наталья Михайловна. В метро им опять нужно было ехать в разные
стороны. Киреев бережно, почти нежно пожал протянутую ему руку.
- Спасибо за то, что познакомили меня с Лизой. Спасибо за поддержку.
Давайте обязательно сходим к бобренку на день рождения. Если я буду жив,
конечно.
- Куда вы денетесь? А с операцией решили что-нибудь? Лечитесь?
- Сегодня об этом не будем, хорошо? Не обижайтесь, но если бы вы знали,
как приятно об этом не думать.
- Я знаю.
- Еще раз спасибо - и уезжайте. Ваши мужики вас ждут, а уже поздно.
Внезапно она качнула головой. Глаза были опущены.
- Я что-то не то сказал? - встревожился Киреев. - У вас неприятности?
- У меня - ничего.
- В каком смысле?
- В самом прямом. Приду домой, а в доме тишина. Одни фотографии со стен
на меня смотрят.
- Фотографии? Чьи?
- Мужа и сына. Год назад мы машину купили... Несколько лет копили.
Счастливы были - не передать. К морю поехать хотели...
- Наталья Михайловна, я ведь не хотел...
- Ничего. Сейчас боль глуше стала. Тоска острее, а вот боль - глуше.
- Они... погибли?
- Коля с Илюшей? Ехали мы на дачу, под Звенигородом. Коля что-то хотел
мне сказать, я не расслышала. Он обернулся и... Машину вынесло на встречную
полосу... До сих пор не могу себе простить, что села на заднее сиденье, а
Илюшку вперед посадила.
- Ему сколько было?
- Тринадцать... Неожиданно для себя Киреев поклонился Наталье
Михайловне в пояс, а затем, ничего не говоря, не прощаясь, поспешил прочь.
Глава девятая
Иванов Григорий Романович, он же Гришаня, он же Барсук, сидел на кухне
у своей старинной приятельницы Юльки и изливал ей душу. Вообще-то в
настоящий момент Гришаня, как он сам выражался, "крутил любовь" с другой
девушкой, но вчера, после похорон Владимира Николаевича, ноги сами привели
его сюда. Разумеется, был риск кого-нибудь здесь встретить, как никак они не
виделись почти полгода. Но, с другой стороны, Гришаня, будучи убежденным
холостяком, имел удивительное свойство: он умудрялся тихо, без ссор, истерик
покидать своих возлюбленных, а потом, так же тихо вновь появлялся на
горизонте. Из всех его приятельниц Юлька была самой умной, или, как он сам
говорил, "с понятием баба". Правда, это Гришаня понял, только оставив ее.
- Переночевать пустишь? - без лишних предисловий, стоя у порога,
спросил Григорий.
- И всего-то? Если только переночевать - иди в гостиницу. Вот девка,
даже бровью не повела, будто вчера последний раз виделись.
- Ты же знаешь, я ни от чего не откажусь. - Гришаню было тяжело
смутить. Он отодвинул Юльку в сторону и прошел в комнату. - Ты одна?
- А ты не слыхал, я два дня как замуж вышла. Сейчас муж с работы
придет.
- Болтаешь. Кому ты кроме меня нужна?
- Так уж и никому? Юлька сделала вид, что обиделась, но Гришаня понял,
что, во-первых, мужским духом в квартире Юлии Антоновны Селивановой не
пахло, а во-вторых, что он прощен. У нее была черта, которая очень нравилась
обычно сдержанному и неразговорчивому Иванову: Юлька, несмотря на то, что
любила поприкалывать, умела хранить тайны - и свои, и чужие. В отличие от
абсолютного большинства других женщин. В его теперешнем состоянии это было
важно. Будучи "бабой с понятием", молодая женщина сначала накормила гостя,
затем постелила ему постель, не забыв сама лечь туда. Утром вновь накормила
и лишь затем, вымыв посуду и сев напротив него, сказала:
- Ну, рассказывай. Вижу, что-то ломает тебя. Правильно, что ко мне
пришел. Это вы, мужики, думаете, что баба только для постели нужна или детей
рожать. Рассказывай. И он стал рассказывать. О том, как убили Воронова и
погиб хороший парень, его сменщик Пашка Воробьев, у которого двое детишек
осталось. И еще о том, что он, Гришаня, вроде бы радоваться должен: в тот
роковой вечер ему с хозяином рядом находиться было должно, но проклятый
радикулит скрутил и - "я дома три дня провалялся, а тут включаю телевизор, а
там такое". Болит все равно душа, болит. Будто и Ворона предал, и Пашку
подставил.
- Это ты брось, Барсук, - перебила его Юлька. - Ты первым делом должен
был в церковь сходить, Богу свечку поставить. Считай, что ты второй раз
родился... А спина-то как, болит?
- Вроде бы лучше. А что?
- Да так, просто о здоровье справилась... А ведь никакого радикулита у
тебя и в помине не было. - Юлька отхлебнула из бутылки пива и, усмехаясь,
посмотрела прямо в глаза Гришане.
- Почему это не было? Я и справку могу показать. - Иванов
разволновался. - Ты на что намекаешь?
- Да ни на что. Мы с тобой, Барсучок, в постели не в шахматы играли. Уж
как ты кувыркался - акробат, ни дать ни взять. А я же не зря почти семь лет
массажисткой проработала, кое в чем соображаю. После приступа радикулита так
не кувыркаются, дружок. Гришаня рассвирепел.
- Ты, в натуре, хочешь сказать, что я сейчас тебе лапшу на уши вешаю?
- Именно это и хочу сказать. - Юлька вновь пригубила пива и стала
смотреть на него еще наглее. - А справку свою ты у Дмитрича за бутылку
достал. Угадала? Ты здоров как бык, Гришечка. Неожиданно он схватился за
голову обеими руками. Былого гнева не осталось и в помине.
- Что же мне делать, что же мне делать?
- Прежде всего не скулить. Ты здоровый мужик, а ноешь, как, прости
меня...
- Если ты засомневалась в моей болезни, то уж милиция и подавно.
- Слушай, Барсук, мне до работы час остался, а еще собраться надо. Ты
либо всю правду расскажи, либо умолкай. Ни шантажировать тебя, ни в милицию
бежать я не собираюсь. Только, повторяю, врать не надо. Думаешь, я поверила,
что ты по Ворону так убиваешься?
- Он хороший мужик был. Справедливый. И мне по жизни пару раз серьезно
помог.
- Царство ему Небесное за это. Только у них, Гриша, у банкиров и прочих
всяких олигархов, судьба такая. Много денег - много риска. И он знал, чем
рискует. Потому и на охрану свою не скупился. А вот, видишь, и охрана не
помогла. Я же не думаю, - она сделала паузу, - что это ты его тогда...
- Что ты, что ты, гадом буду - не я, но...
- Все, хочешь - молчи, а мне пора собираться.
- Сиди. Я расскажу. Думаешь, правду легко говорить? А тут такой случай
- даже другу не расскажешь. И в себе все хранить - тоже мочи нет. Короче...
Одним словом, виноват я в смерти Владимира Николаевича.
Юлька уже не усмехалась, да и к пиву притрагивалась все реже. А
Гришаня, наоборот, выпил полный стакан, вытер рукавом рот и стал
рассказывать:
- Я не любопытный, но поскольку всегда рядом с Вороном находился,
кое-что знал. Месяца два-три назад у него неприятности начались. Какие-то
люди прижимать его стали. Он вначале этому значения не придал, но потом,
видать, дело серьезный оборот приняло. Я как понимаю? Чем больше у тебя
денег, тем больше врагов. Воронов своих старых врагов поборол - и
успокоился. А в бизнесе это ошибка. И еще какая - я так думаю... Волк старый
стал, а молодые волчата подросли и давай из его рта мясо рвать. Владимир
Николаевич вначале думал по старым своим правилам с ними бороться. А у них,
у волчат этих, правил вообще нет. Беспредельщики, одним словом. Но вначале
вроде бы все у них усмирилось. Ворон наш даже немного повеселел, а то
нервничал сильно. Даже покрикивать стал
- на меня, на шофера... Раньше за ним такого не водилось. Ну вот.
Меня-то это если и касалось, то постольку-поскольку. У нас на фирме есть
начальник охраны, а я рядовой исполнитель. Учили закрывать охраняемого своим
телом, это - пожалуйста. Работа, привычное дело.
- Хочешь сказать, ты Матросовым работаешь, - опять съехидничала Юлька.
- Каждый день шефа грудью прикрываешь?
- Я просто хотел сказать, что есть привычные вещи, к которым человек
моей профессии должен быть готов. А вот когда не знаешь, что делать... На
этот раз Юлька ничего не сказала, а только погладила Иванова по руке. Тот
продолжил:
- Есть у меня кореш. Ты его не знаешь. Года два мы с ним не виделись, а
тут вдруг позвонил. Давай, говорит, встретимся, поговорим за жизнь, прошлое
вспомним, а заодно дельце стоящее обсудим. Я без задней мысли и пошел на
встречу. Договорились в одной пивнушке на Никитской посидеть. Прихожу, а с
ним, корешком тем, еще двое. Это, говорит, друзья мои. Выпили мы за
знакомство. Поговорили. Говорили в основном мы с другом, те молчали. Я сразу
отметил про себя - серьезные ребята. Даже мрачноватые. Слушали они нашу
болтовню, слушали, а потом вдруг так спокойно говорят мне: хочешь, мол, и
дальше жизнью наслаждаться, Григорий Романович, или подохнуть желаешь? Я
вначале подумал, что шутят ребятки. Или водочки перебрали. А они мне дальше
спокойно так втолковывают, без затей. О Воронове, о том, что ему скоро конец
- серьезные люди за него взялись... Иванов замолчал.
- От тебя-то им что нужно было? Ты же сам сказал, что твое дело во всем
этом - сторона.
- Они и били на это. Человек, мол, ты маленький. Мы тебя пожалели -
кореш твой словечко замолвил, да и видим, хороший ты парень, правильный.
Воронову все равно конец... Попросили они меня рассказать подробно о том, в
каких основных местах бывает Владимир Николаевич, как охраняют его.
- И ты рассказал?
- Нет, я побежал к Воронову рассказывать о том, что его пришить хотят,
- опять вскипел Барсук. - Это тебе сейчас легко вопросы мне задавать. Шанс
мне эти ребята дали, понимаешь, шанс. Выжить. Короче, заваруха какая - особо
не думаешь и под пулю лезешь без боязни. А здесь как? Ну, хорошо, послал бы
я этих ребят, рассказал бы все Воронову. Он мне - премию в сотню баксов, а
утром меня в собственном подъезде грохнули. Тот же кореш и грохнул бы...
- Ладно, успокойся. Потом что было?
- Рассказал я им все. Они посоветовали на ближайшие три-четыре дня
больничный взять, что я и сделал. Остальное ты знаешь. Да, в милицию меня
сегодня вызвали. К десяти. Задергался я, Юль.
- Подожди. Те ребята на тебя вышли?
- Пока нет.
- Кореш тоже не появлялся?
- После пивнухи я его не видел.
- Знаешь, мне кажется, что все нормально будет. С убийства Воронова
сегодня пятый день пошел. Сразу не тронули, значит, не тронут совсем. Это
раз.
- Не понял...
- Да тут и понимать нечего. Ты - кто? Свидетель? Нет. Они, думаешь, не
понимают, что ты не совсем осел - в милицию не пойдешь на себя заявлять.
- Не пойду.
- Правильно. Теперь о милиции. Справка твоя не липовая. Сергей
Дмитриевич не дурак себя подставлять. Радикулит не свинка, никто не докажет,
что его у тебя нет. Только ты ходи соответственно.
- А как надо ходить?
- Хотя бы рукой за поясницу держись. И помедленнее топай. Движений
резких не делай. Теперь еще вот что: свидетели у тебя были, что ты три те
дня в постели провалялся?
- Конечно. Ко мне и браток мой приходил, и Борька Семенов, и...
- Молодец, подробностей не надо. Так и отвечай, как было на самом деле.
- То есть?
- Не барсук ты, а баран. Не обижайся, я любя. Болезнь твоя, горе твое
неутешное, алиби твое - это факт. А встреча в пивной - это...
- Как бы не факт?
- Точно.
Гришаня повеселел. Благодарный, он даже спросил у Юльки, пока она
собиралась на работу, о ее житье-бытье.
- Как живу? Как видишь, не бедствую. Но крутиться много приходится.
Даже у моих стариков в деревне под Вязьмой. Из салона массажного я ушла.
Хожу по клиентам, кому массаж, кому маникюр, кому педикюр делаю. Народ
доволен, я тоже не внакладе. Вот если еще и ты не раз в полгода будешь
заходить...
- Гадом буду, Юлька. Ты - человек. Я ведь после тебя ни с кем...
- Ладно, не трепись только... Слушай, может, ты тоже подскажешь мне. У
меня клиентка есть, жена консула... Страна в Южной Америке, забыла, как
называется, то ли Чили, нет, не Чили...
- Бразилия?
- А, не помню. Не важно. Богатая тетка. Говорит по-русски неплохо.
Скучно ей здесь, хотя она целыми днями по выставкам шастает, на концерты
ходит. Рассказывала мне, что это она мужу карьеру сделала. Муж ее из бедных,
а папа у синьоры миллионер.
- А папу зовут дон Педро, он из Бразилии, где много диких обезьян.
- Что-то в этом роде. Что же я спросить у тебя хотела? Ах, да! Ты
как-то рассказывал, что у Воронова племянница есть.
- Есть. Софья Николаевна. Ребята говорили, что он воспитал ее.
- Она с картинами связана, иконами, да?
- С иконами? Нет, у нее, как это... галерея собственная есть. "Белая
роза" называется. Я был там, смотрел. По-моему, дрянь, а не картины. Или я
не понимаю ничего.
- Скорее, верно второе. А иконами она не занимается? Моя клиентка через
полгода хочет домой съездить. У них там как раз лето будет, у нас зима. А
она не любит зимы нашей.
- Как это - лето?
- Ты в школе географию проходил?
- Да когда это было...
- В южном полушарии все наоборот. Когда там жарко, у нас холодно, и
наоборот.
- Понял.
- Так вот, эта синьора мне все уши прожужжала, как она в нашу культуру
влюблена. Но покупать иконы в Измайловском парке ей не хотелось бы, мадам
слышала, что там могут подделку всучить.
- Юль, не, икон у нее нет, разве что она людей каких знает.
- Поговори с ней, глядишь, мне чего перепадет, если моей синьоре что
подыщут... Гришаня вновь погрустнел, будто вспомнил что.
- Ты что? Впрочем, если трудно, не говори.
- Да это нетрудно. Я вспомнил, как вчера на похоронах она ко мне
подошла. Тоже про болезнь спросила. И посмотрела странно так... Я, говорит,
не чаяла тебя в живых застать, значит, долго жить будешь. Может,
догадывается?
- Брось. Ну, злится, конечно, ты же телохранитель его. Его убили, а ты
жив. Что же теперь, тебе прощения у нее просить? Или она тебя с работы
попросит?
- Не думаю. Она дядиным бизнесом заниматься не будет, это точно. Свою
долю получит - это да. Ворон ее любил, у него ведь ни жены, ни детей не
было. Только она. Богатая, стервоза... Слушай, есть икона. Точно.
- Что?
- Икона. Древняя очень. Недели две-три назад мы как раз с Владимиром
Николаевичем к Софье Николаевне ездили. Я на кухне сидел с домработницей, а
он племянницу уму-разуму учил. Вот. А потом икону ей передал. Я еще сам
икону из "мерса" нес, только не знал, что это такое - она в бумагу завернута
была.
- А откуда ты знаешь, что древняя?
- Разговор их немного слышал. Ворон говорил, что всю жизнь ее искал,
что века она очень древнего. Юлька даже подпрыгнула:
- Древнего, говоришь? Здорово! Ты что, ничего не понимаешь?
- Нет.
- Барсук, ты случайно не в Виллабаджо родился?
- Нет, в Москве... Ты опять смеешься?
- Разве что самую малость. Ты рекламу не видел про "Ферри"? Чистят им
посуду. В одной деревне умные люди жили, поедят всем миром - и этим "Ферри"
посуду давай драить, а их соседи в Виллабаджо...
- Вспомнил! Сковорода такая большая, а они все моют ее, моют... Только
при чем здесь я?
- А при том. Голова у тебя для чего?
- Я понял, куда ты метишь, не дурак. Только не продаст Софья Николаевна
картину, тьфу ты, икону.
- И не надо. Мы с тобой продадим.
- Не понял.
- Ладно, объясню после. Скажи мне, Гришаня, а икона еще у нее дома или
нет?
- Откуда же я знаю?
- Сходи, хороший мой.
- Да ты что? Кражами я не занимался и не буду.
- Не зарекайся. Ты сам говорил, что она богатая. Одной иконой больше,
одной меньше. А для нас с тобой это целое состояние. И вот что еще. Когда к
ней придешь...
- Да не пойду я к ней.
- Пойдешь. Расскажешь, как переживаешь, как места себе не находишь. А
потом за меня попросишь.
- За тебя?
- А почему бы нет? Скажи, хорошая знакомая, ребенка одна растит,
добавишь, что я массажистка классная, что могу дома клиенту и маникюр, и
педикюр сделать. Я знаю этих дамочек. Из грязи они быстро в князи выходят,
им нравится, когда их на дому обслуживают. Кстати, ты не соврешь - я дело
свое знаю. Она довольна будет.
- С чего ты взяла, что ей твои услуги нужны?
- А вдруг...
- Ну а дальше что? Придешь, икону - того... Дальше что?
- Не спеши. Может, иконы у нее нет. Ты, главное, сведи нас. Помнишь,
что говорил Наполеон?
- Ну ты, блин, нашла чего спросить... И чего он говорил?
- Что самое важное - ввязаться в драку, а там видно будет. Гришаня
хмыкнул:
- А он прав, пожалуй. И перед самым уходом, уже на пороге спросил у
Юльки:
- Ты правда считаешь, что моей вины в смерти Владимира Николаевича нет?
- Правда.
- Все равно его бы... Ведь так?
- Барсук, иди спокойно. Я знаю только одно: если бы убили тебя, он бы
не плакал.
- Ну, Юлька, я как заново родился. Все-таки с понятием ты... женщина.
Глава десятая
Странно: чуть более двух недель прошло с того дня, когда начались его
мытарства, а Кирееву казалось, что прошло не меньше двух месяцев. Столько
всего вместили в себя эти пятнадцать дней! До этого целые годы пролетали,
как стрижи над городскими крышами. Или как бекасы над болотом. Образ бекаса,
пролетающего над болотной равниной, так понравился Михаилу Прокофьевичу, что
вскоре появилась еще одна миниатюра, которую он назвал "Стриж и бекас".
Хотя, честно говоря, охоту Киреев никогда не любил, а потому о том, как
летает бекас над болотом, не имел ни малейшего понятия.
Еще он был горд тем, что из его жизни совершенно исчезло такое понятие,
как "распорядок дня". Как было раньше? Михаил Прокофьевич жил строго по
часам - и это при том, что самому ему все происходящее глубоко не нравилось.
В одно и то же время он вставал, шел на работу, возвращался с работы,
смотрел телевизор, ложился спать. У них с женой был круг приятелей, а потому
Киреев знал, когда они пойдут на день рождения Петра Ивановича Кутикова, а
когда на день рождения жены Петра Ивановича. Как знал, в какой день кому из
родственников пора было посылать поздравительные телеграммы. Временами
Киреев ощущал себя запрограммированным роботом. И вот после седьмого апреля,
дня, когда он пошел к врачу на консультацию, все резко изменилось. Один день
он мог целиком проспать, зато затем всю ночь напролет писал или читал книги.
На другой день Михаил Прокофьевич спокойно уходил в Сокольники или
Коломенское, гулял, предавался размышлениям. Критически настроенный читатель
имеет право задать вопрос о том, на какие деньги жил этот человек, если он
не работал. Сам Киреев ответил бы: на гаражные. Случилось так, что буквально
на следующий день после памятной для него ночи Михаил Прокофьевич в булочной
повстречал приятеля, жившего неподалеку. Тот сначала похвастался: купил
машину, а затем посетовал: с гаражом проблема, негде машину поставить.
Киреев сначала почти автоматически посочувствовал, а потом вдруг вспомнил,
что сам имеет гараж, который стоит пустой почти семь лет. Когда-то они с
женой мечтали о машине, копили деньги. В конце восьмидесятых Михаил
Прокофьевич, довольно известный, правда в узких кругах, журналист, мог себе
позволить покупку хорошего гаража под будущую машину... Что было дальше -
рассказывать особо подробно не следует: реформа, резкое обесценивание денег
- и об автомобиле пришлось забыть. И вот, купив хлеб и уже готовый
распрощаться, Киреев неожиданно даже для себя предложил приятелю:
- А хочешь, покупай мой. Почти новенький.
- Ты это серьезно? Слушай, спасибо, только... Мы, как машину купили,
поиздержались...
- Мое дело предложить.
- А сколько возьмешь?
- Ты же знаешь, сколько в среднем гараж стоит? Дели это на два, бери на
себя всю бумажную волокиту - и гараж твой.
Приятель, боясь, что Киреев передумает, принес деньги ему на квартиру в
тот же вечер. Оба остались довольны. Правда, у любых денег есть одно
свойство: они всегда быстро заканчиваются, но Михаил Прокофьевич почему-то
не думал, что будет делать, когда эта участь постигнет его "гаражные"
деньги. Он просто жил. И еще он ждал нового знака, новой весточки. Где-то
подспудно вызревала в его голове простая и радостная мысль: ему суждено
выздороветь. Обязательно. Мысль немножко наивная, как было наивным
стремление Михаила Прокофьевича долгими вечерами и ночами дома дожидаться
знака. В его сознании отложилось: вечером пришел Арсений, ночью выпал из
книги листок с тем стихотворением, той же ночью на кухне он пережил
удивительные по своей эмоциональности минуты. А вместо всего этого двадцать
второго апреля (про себя Киреев отметил: в день рождения Ленина) пришло
письмо из тамбовской деревни, где родились его отец и мать. Там до сих пор,
в маленьком домике у речки, спрятавшейся в тени огромных ив (в деревне их
называли "оскоря"), жило три дорогих для него человека: две бабушки - Анюта
и Елена и сын Анюты Иван. Женщины были сестрами. Анюта была женой брата
родного деда Михаила Прокофьевича. То есть его отцу она доводилась теткой,
но он, сколько себя помнил, называл и ее, и Елену тетками. Тетка Анюта в
войну стала вдовой, но замуж не вышла. Вырастила сына. Позже к ней переехала
жить младшая сестра, также потерявшая мужа. К сожалению, в отличие от
детских времен Киреев очень редко - последний раз в студенческие годы -
виделся с ними. Но любил он их, наверное, еще и за то, что все они были для
него последней связующей нитью с прежней жизнью. Жизнью его отца, матери,
его предков. Родители Киреева рано покинули отчий дом, переехав в город, но
до конца дней своих хранили глубокую привязанность к своей малой родине. Уже
много лет не был Михаил Прокофьевич в Поповке. Московская жизнь затуманила
образ деревушки на берегу маленькой, но глубокой Ситовки. Но Киреев помнил и
пение сверчка длинными зимними вечерами, и вкус топленого молока, и
сумрачный свет лампады... Помнил он и теток - веселых, со следами былой
красоты и стати. Помнил Ивана, красивого, но очень несчастного парня.
Никакая сила не заставила его жениться, не помогли уговоры и укоры матери и
тетки. В деревне одни говорили, что на Ивана наслала порчу его бывшая
невеста, другие вспоминали атомную подводную лодку, где служил Иван в
молодости. Как бы то ни было, но так и остался он холостяком.
Сначала письмо вызвало некоторое раздражение: его звали в деревню, а
Киреев был настроен дождаться "знака" - ведь в его случае счет шел на
месяцы. Но затем раздражение ушло, уступив место искренней печали: тетка
Лена сообщала, что Анюта при смерти и хочет с ним проститься. Она писала:
"Здравствуйте, дорогой наш родственник Михаил Прокопьевич! В первых строках
своего письма хочу передать тебе поклон от меня, тетки Анютки, Ивана.
Кланяется тебе Зинка Виногушкина, она твоя троюродная сестра, а еще Ванька
Сидорин, он тоже тебе троюродный брат, а также бабка Поля. Она на Святки
схоронила своего деда. Он дюже болел, с головой у него что-то стало, а потом
помер. А у нас тоже не все ладно. Тетка Анютка слегла, говорит, силов
никаких нет. А откуда им узяться? Старые мы стали. Ванька пьет. В колхозе
денег не платят. За счет хозяйства и живем. Уж и не знаю, что будет. А
надысь Анютка и говорит: пущай Мишка приедет. Любила она дюже отца твоего,
Прокопия Васильевича. Хочет проститься с тобой. Ты уж приезжай, а то вряд ли
когда свидимся. Тетка Лена".
И Киреев поехал. Благо, добираться было недолго: несколько часов
поездом до Богоявленска, затем автобусом до райцентра Старое, а оттуда на
попутке до Поповки. Привез подарков: колбасы, сыра, конфет, купил бутылку
водки - для Ивана и сладкого вина - теткам. Дом теток не изменился, все было
как много лет назад. В сенях на огромном сундуке лежала бабушка Анюта.
Увидела е...
