Виктор Лихачев. Кто услышит коноплянку?
страница №2
...ронесло, что жив остался. А уйду я из кухни, свет выключу,он, бедолага, опять за пропитанием отправится. За что мне на жизнь
обижаться? Все-таки сорок годков я прожил. Глупо прожил - это другой вопрос,
но другим и этого не дается". И еще он вспомнил, что в холодильнике уже
месяца три стоит непочатая бутылка водки. Вспомнил, что все последнее время
он мечтал поскорее залечить якобы язву, а потому спиртного в рот не брал. До
рассвета было еще далеко, Киреев придумал, чем он займется сейчас. На душе
стало еще легче. Достал бутылку, нашлась банка шпрот и кусок хлеба. Каждое
действие, каждый шаг доставляли ему почти физическое удовольствие. И пока он
доставал рюмку, пока открывал шпроты, "внутренний голос" спокойно вел свой
монолог: "Киреев, ты понял, как чувствуют себя безногие люди? Они смотрят на
тех, кто может ходить, завидуют и мечтают о том, чтобы пробежаться босиком
по траве. А ходячие топчут землю и никогда не поймут безногих. Они для
осуществления счастья как бы выставляют условия. А кому, собственно,
выставляют? Копят, к примеру, одиннадцать месяцев деньги на отпуск. Накопив,
берут с боем билетные кассы, а затем лежат где-нибудь в Крыму на пляже вверх
животом и думают, что это и есть счастье. Глупые, счастья не бывает через
одиннадцать месяцев. Сама жизнь - счастье. Нет, не так - это слишком громко
сказано, а значит, фальшиво. Вот эта огромная луна за окном - счастье. Эта
бутылка водки, запотевшая от холода, - счастье..." Первая рюмка пошла
тяжело. Киреев привык водку запивать чем-нибудь сладким, но запивать было
нечем. Внутри обожгло, боль стала еще острее. Зато спустя минуту стало
хорошо. Уже несколько месяцев у Киреева не было настоящего чувства голода, а
сейчас ему впервые захотелось есть. Он вспомнил, что последний раз ел почти
два дня назад. Но он не стал закусывать, а сразу налил вторую рюмку. Дело
пошло веселее. Ему вспомнилась история, которую когда-то рассказывал отец. У
них в тамбовской деревне жил дед, глубокий старик. Сколько лет было деду,
никто не знал, говорили, что не менее ста. Собрался тот старик умирать и
попросил перед смертью рюмку водки: "За всю жизнь я ни капли не пригубил,
хочу хоть перед смертью узнать, что же это такое и почему ее люди пьют".
Принесли деду водки. Махнул дед рюмку, обтер губы - и замолчал. Долго
молчал, а потом говорит: "Эх, какой же я был дурак!".
После третьей рюмки Киреев почувствовал настоящий прилив сил.
Захотелось послушать хорошую музыку. Он вспомнил, что давно не доставал
кассету с песнями Тухманова. Особенно Киреев любил ту песню, что пел
Ободзинский. Эта песня была о нем, о его первой любви. Нашел кассету быстро,
поставил ее на самый тихий звук - не потому, что дорожил сном соседей,
сейчас он думал только о себе, - просто ему доставляла удовольствие сама
мысль, что только он один будет наслаждаться этой песней. Дивный голос
Ободзинского запел: "Льет ли теплый дождь, падает ли снег, я в подъезде
против дома твоего стою. Жду, что ты пройдешь, а быть может, нет, стоит мне
тебя увидеть..." Взгляд упал на валявшиеся на полу книги и тетради. Киреев
принес из кухни бутылку, рюмку, остатки шпрот. Сидел на полу, подпевая
певцу, листал книги. Незаметно увлекся. "Песню подобрал на гитаре я, жаль,
что ты ее не слышишь, потому что в ней, грусти не тая, я тебя назвал самой
нежной и красивой..." Ого, да это же все я писал двадцать лет назад...
"Дневник прочитанных книг". А это что? "Мудрые мысли". С одной стороны,
многое из того, что спустя столько лет вновь попало ему на глаза, Кирееву
казалось наивным, но с другой... Он вдруг вспомнил забытое чувство радости
от встречи с новым, доселе неизвестным, вспомнил, как он собирал книги по
искусству. Вспомнил, как два раза в месяц выбирался в Москву. Программа была
традиционной и очень насыщенной. Сначала он посещал несколько художественных
выставок, затем пил кофе по-турецки в Доме журналиста на Гоголевском
бульваре... Что было дальше? Дальше он в магазине на Новом Арбате покупал
диски, нет, тогда говорили пластинки, - пластинки с классической музыкой...
Покупал в "Балатоне" бутылку "Токайского" и шел на футбол.
"Где тогда "Торпедо" играло? В "Лужниках" или на Автозаводской? В
"Лужниках", конечно. А на последней электричке ехал домой. Господи, и все
это - на студенческую стипендию в сорок рублей! И, самое главное, не ценил
всего этого. Вот когда закончу институт, думал, тогда заживу. А потом думал
зажить после женитьбы, после новой должности, новой работы... А сейчас -
живу в Москве, а на футболе лет пять не был, о выставках забыл, пластинки
под диваном пылятся, книги по искусству зевоту вызывают. Почему?"
Постепенно бутылка пустела. Закусывать было нечем, да Кирееву и не
больно хотелось. В его архиве оказалось много записных книжек с выписанными
умными мыслями из книг. Одну раскрыл наугад. "Вот на это я зря время тратил.
Слышишь, Федор? Мысли-то они, может, и умные, но и смысл отчего- то не через
голову до тебя доходит, а через собственную шкуру. Ну-ка, что здесь
написано? Ага. "Самое страшное из зол - смерть - не имеет к нам никакого
отношения, так как, когда мы существуем, смерть еще не присутствует, а когда
смерть присутствует, мы не существуем. Эпикур". Представляешь, Федя, какую
этот Эпикур глупость сказал? А я эту глупость когда-то переписывал. Положим,
он прав. Эти философы не дураки были. Но скажи мне кто-нибудь такие слова
вчера, когда мне врач тот, собака, приговор произнес, мне бы что, легче
стало? А вот сегодня, после встречи с тобой, Федя, и выпитой бутылки, я его
понял. И согласен я с ним. Вот сегодня, сейчас я живу, чего же я себя раньше
времени хоронить должен? Почему, спрашиваешь, он глупость написал? Я
неправильно выразился. Эпикур не глупость написал, он был глуп, когда думал,
что человеческую мудрость от ума к уму передать можно. Нет, только от сердца
к сердцу, и чтобы так проняло, как меня эта водяра жгет. А бывает еще хуже.
Лев Николаевич Толстой - ты о таком слыхал, Федя? Так вот, Лев Николаевич
чуть ли не религию собственную сочинил, написал, что, поняв правду жизни,
умирать легко. А сам перед смертью как из Ясной поляны рванул? Я думаю, что
к нему эта... с косой постучала, как ко мне сегодня... вот он и рванул из
дому. Я, положим, по квартире как оглашенный гонялся, а он на Кавказ от
смерти убежать хотел. Наивный старик. А других ведь учил уму-разуму. Я читал
где-то, как артист Дикой умирал. Был такой, очень Толстого уважал. К нему
один человек пришел, а у Дикого, как и у меня, рак был. Лежит, значит, этот
артист, огромный такой мужик, весь книжками Толстого обложен. И плачет.
Обманул, говорит, гад, обманул... Вот почему вся эта философия, особливо
сочиненная в часы хорошего пищеварения и после дневного отдыха - ни хрена не
стоит... Эх, жаль бутылка кончается. Пей, немного есть еще. За тебя, Федор!
Живи, сколько тебе суждено, только в эти самые, как их - приманки, не
попадай. Я в рекламе видел: и сам заразишься, и товарищам передашь... А
ничего водочка была. Завтра за другой бутылкой сбегаем. "Ты, право, пьяное
чудовище, я знаю - истина в вине". Федор, угадай с трех раз, кто это сказал.
А-а, все равно не знаешь. Блок! А он не дурак был. И тоже умирать не хотел.
А пришлось. И мне придется... А никто и не заметит, Федя. И слава Богу, что
я писателем не стал. Журналист - это совсем неплохая профессия, Федор. О
людях хороших писал. О плохих, правда, тоже. Каюсь, некоторых хвалил. Но
токмо корысти ради, а не потому, что одобрял их. А вот про этого еврея...
как его, Хайкина, писать не буду. Не хочу. И пусть даже не просит. Думаешь,
мне слабо умные мысли на-гора выдавать? Вот сейчас возьму тетрадь и запишу
первую. Свою собственную, слышишь, Федор, а не Эпикура или Сенеки. Пишу.
Так. "Для нас ценно лишь то, что мы потеряли". Или теряем, как лучше?"
Киреев был пьян, но в отличие от прошлых лет, когда ему приходилось
напиваться и жена после этого по два-три дня с ним не разговаривала, он от
этого не испытывал угрызений совести. И это ему нравилось тоже. Нравилось,
что хоть язык и нес околесицу, голова все-таки работала четко. Ему
действительно пришлась по душе мысль о книге. Ведь писать можно не только
ради гонорара, но и для чего-то еще. Например, для души. Он понимал, что
написанная им фраза отнюдь не нова, но сегодня ночью ему было радостно
делать все. И если раньше он писал скорее из нужды, то теперь было совсем
другое дело.
На кассете уже другой певец пел: "Не унять непонятную радость свою, так
вот каждую ночь коротаю. Завтра снова с любимой до звезд простою и опять
опоздаю-ю. Не жди ты меня, пожалуй, последняя электричка..."
"А жаль, что я не родился в Древней Греции, из меня бы неплохой философ
получился. Эти греки с толком жить умели, хоть вино водой разбавляли.
Глядишь, сидел бы целыми днями под кипарисом, смотрел на море и размышлял,
есть ли у жизни смысл или нет. И если да, то в чем он. А может, в отсутствии
смысла - смысл и есть? Надо же, парадокс получился. Парадокс... А вдруг этот
самый парадокс и правит миром? Возьмем, к примеру, меня. Только узнав о том,
что я смертельно болен, ад, грешный, почувствовал, как хороша жизнь".
Над Москвой светало. За окном начинался новый день. Шум, голоса, гул
машин, но ничего этого Киреев не слышал. Он самозабвенно, забыв обо всем,
писал. Мысль о парадоксальности мира привела его к желанию написать об этом
что-то вроде притчи. И вот что вышло из-под его пера. Петух и дождь
Петух был красив и голосист. Ему нравились в жизни две вещи: любить
своих кур и рыться в навозной куче. Но в тот день с утра до вечера лил
дождь, и петух был лишен радостей жизни. "Как же я тебя ненавижу, противный
дождь", - думал петух, с тоской глядя на улицу. А в это время хозяйка петуха
провожала внучат, приехавших к ней из города погостить. Передавая им
гостинцы, она сказала: "Хотела вам петуха на дорожку зарезать, да дождь
такой, что выходить из дома не захотелось. Вы уж не обессудьте".
"Получается, этот дождь петуху жизнь спас?" - спросила бабушку внучка Маша.
"Получается так. Я его теперь точно резать не буду. Пусть живет". А дождь
все лил и лил. Петух засыпал на насесте вместе со своими женами, думая о
том, какой бы у него был чудесный день, если бы не этот противный дождь.
Киреев перечитал. Похвалил себя: "А что, неплохо". Пошатываясь, он убрал
последние книги с пола. Из одной выпал листок. На нем его, Киреева, почерком
было записано какое-то стихотворение. Ни автора, ни названия. Он перечитал
стихотворение раз, затем другой. Попытался вспомнить автора - не вспомнил.
Сон брал свое. Он сел на кровать и еще раз прочитал стихотворение. "А вот
это еще лучше. Завтра, то есть сегодня, надо будет поразмышлять, почему
именно это стихотворение буквально свалилось мне под ноги". И Киреев уснул,
почти счастливый. Уснул в любимой позе - лежа на животе. В руке он держал
листок из книги. Так закончилась эта ночь. А листок выпал из руки Михаила
Прокофьевича и теперь белел пятном на темном ковре. Вот что на листке было
написано: Любой цветок неотвратимо вянет
В свой срок и новым место уступает. Так и для каждой мудрости настанет
Час, отменяющий ее значенье. И снова жизнь душе повелевает
Себя перебороть, переродиться, Для неизвестного еще служенья
Привычные святыни покидая, - И в каждом начинании таится
Отрада благостная и живая. Все круче поднимаются ступени,
Ни на одной нам не найти покоя, Мы вылеплены Божьею рукою
Для долгих странствий, не для косной жизни. Опасно через меру
пристраститься
К давно налаженному обиходу: Лишь тот, кто вечно в путь готов
пуститься,
Выигрывает бодрость и свободу. Как знать, быть может, смерть, и гроб, и
тленье - Лишь новая ступень к иной отчизне.
Не может кончиться работа жизни... Так в путь - и все отдай за
обновленье.
Глава пятая
Однообразность будней, так раздражавшая Михаила Прокофьевича все
последние годы, удивительным образом исчезла. После той памятной ночи прошло
дней десять. Боли в желудке усилились, но, странное дело: душевный подъем не
проходил. Киреев по-прежнему, как и тогда на кухне, наслаждался каждой
прожитой минутой, каждым выполненным делом, даже пустяковым. Поскольку езда
по городу, долгие разговоры всегда отнимали у него много сил, Киреев свел и
то и другое к минимуму. Он, как в юности, с удовольствием просматривал
альбомы живописи, перечитывал любимых поэтов - от древних японцев и китайцев
до Рубцова. С каждым днем все толще становилась рукопись книги, которую
Михаил Прокофьевич стал писать для души. Назвал он ее "Парадоксы", и
состоять по его замыслу книга должна из коротких притч. Вслед за "Петухом и
дождем" появились "Полководец и его жена", "Василек и Ромашка", "Жирный
пингвин и гордый буревестник"... Но, самое главное, у Киреева появилось
желание побороться за свою жизнь. Нет, об операции он и думать не хотел,
зато раздобыл уйму народных рецептов от рака. Список получился внушительный:
болиголов, чистотел, водка с маслом, цветки картофеля, сыворотка с яичными
белками, горький перец, настойка из корней лопуха. Михаилу Прокофьевичу
больше импонировала водка с маслом, но его так поразил случай с листком,
выпавшим из книги, расцененным им как некий знак свыше, что он ждал своего
рода указания, но указания пока не было. Вообще, с этим листком Киреев не
расставался, хотя выучил стихотворение наизусть. Смысл его был не совсем
ясен, но строчки несли в себе какую-то надежду. Особенно Михаилу
Прокофьевичу нравилось одно место: Как знать, быть может, смерть, и гроб, и
тленье - Лишь новая ступень к иной отчизне.
Не может кончиться работа жизни... Вечерами, вместо того, чтобы сидеть
перед телевизором, как он это делал раньше, Киреев любил размышлять над
смыслом этих слов. Как-то незаметно, но все чаще и чаще Михаил Прокофьевич
вспоминал Бога. Нельзя было сказать, что он верил или не верил в Него. Как и
многие люди его круга, Киреев считал, что есть какая-то область
таинственного, нашему разуму неподвластная. С другой стороны, олицетворять
некое высшее начало ему было легче с абстрактным Космосом, нежели с Иисусом
Христом, который ходил некогда по земле, а потом был распят и вознесся на
небо. Еще меньше верил он в загробную жизнь. В свои студенческие годы Михаил
Прокофьевич слушал лекции по научному атеизму. И даже тогда его позабавило
объяснение преподавателя о причинах, заставляющих людей верить в Бога. Самой
главной специалист по атеизму назвал боязнь смерти. Юный Киреев не мог
верить в Бога не в силу каких-то глубоких личных размышлений - наоборот, он,
как все, записал доводы преподавателя в тетрадь, чтобы потом, на экзамене,
быть готовым их повторить. Все обстояло проще: тогда еще была жива бабушка
Дуня, которую Михаил Прокофьевич очень любил. Приезжая к ней в деревню и
видя в кухне над обеденным столом иконы, школьник Миша Киреев горячо
доказывал бабушке, что Бога нет. Бабушка не спорила, а только улыбалась:
"Какой ты у меня умный. Может, ты и прав, но я верю в Бога и ничего с собой
не могу поделать". А однажды, уже перед смертью, она сказала фразу, очень
удивившую его. Сказала так искренне, что Миша, уже ставший студентом, не мог
не поверить ей: "Легче жить, в Бога не веря. Что для неверующего смерть?
Уснул и все. А я бы и рада вот так уснуть, но не могу. Боюсь". - "Чего
боишься?" - "Бога боюсь. Грехов у меня много, и за грехи эти он меня не
помилует, а отправит в ад на вечные мучения". И хотя Киреев искренне смеялся
над всем сказанным об аде и рае, в глубине души он не мог не преклоняться
перед такой сильной верой его безграмотной бабушки. Сейчас, в отличие от
бабы Дуни, его страшило вот это - "уснул и все", но в своем нынешнем
положении Киреев не мог не оценить еще раз всей неправоты почти забытого
преподавателя научного атеизма. Он размышлял так: "Ну, хорошо, я ухвачусь
как за соломинку в неведомого мне Бога в надежде, что Он дарует мне жизнь
после смерти. Но для этого мне необходима сила веры, которой обладала моя
бабушка и ее сестры. Они боялись смерти, потому что боялись Страшного суда,
я боюсь смерти, ибо страшусь исчезнуть из бытия. В любом случае, даже если я
начну искренне верить в Бога, страх перед концом не исчезнет. Это как в
"русской рулетке": из семи патронов только один несет смерть. То есть
вероятность смерти для игрока - всего одна седьмая. Но что, ему от этого
легче? Он перестает бояться? Так и для меня. Если даже неверия у меня
останется всего на одну седьмую и я перед смертью причащусь и призову Бога,
куда мне деться от страха? А раз так, то не страха ради люди верят в Него.
Тогда ради чего?" Но в данный момент Киреева больше занимал другой вопрос.
Для него стало чем-то вроде игры находить везде парадоксы. Если он встречал
на улице парня с выкрашенным гребнем волос и в одежде, более подходящей для
огородного пугала, Михаил Прокофьевич отмечал про себя, что этот человек
весь состоит из комплексов и желание быть непохожим на других есть всего
лишь подсознательное стремление избавиться от этих комплексов, а вовсе не
свидетельство какой-то внутренней свободы. Если раньше Киреев легко
"заводился", вступая с кем-то в спор, а спорить он любил до хрипоты,
стремясь во что бы то ни стало доказать свою правду, то теперь Михаил
Прокофьевич понял: победить в споре очень легко, для этого надо... не
спорить, а сразу же согласиться с тем, кто с тобой спорит. Он сначала
растеряется от такой легкой "победы", но затем уже без раздражения оценит и
твои аргументы. И с удивлением подумает: "Кто его знает, а может быть, я не
прав". В связи с вышесказанным Киреев не спешил, например, бросаться в
"объятия" экстрасенсов. Чем большей славой было окружено имя того или иного
"целителя", тем большее недоверие этот кудесник вызывал у Михаила
Прокофьевича. К тому же ему был памятен один эпизод из его журналистской
практики. Кирееву поручили написать об одной народной целительнице, якобы
лечившей все известные в природе болезни. Бабка проживала в одном отдаленном
районе Т-ой области. Добравшись до места, Киреев поспешил не к ее дому, а
завернул в другую сторону. В этом заключался его метод: прежде чем составить
собственное мнение о том или ином человеке, для большей объективности
расспроси о нем тех, кто наблюдает и знает его много лет. Он тогда, кстати,
один повернул в сторону, - остальные приехавшие дружно направились к дому
бабы Нюры. Всю дорогу до деревни только и разговоров было, что о чудесах
этой удивительной старушки. О том, как она собирает с молитвами траву, как
определяет "на глаз", чем болен человек... Кирееву, имевшему с детства
проблемы с сердцем, даже захотелось испытать на себе целительное искусство
бабки Нюры. На лавке возле одного из домов сидел старик. Морщинистое
загорелое лицо, обе руки опираются на палку - видимо, болят ноги, но
прищуренные глаза смотрят по-молодому остро. И вот какой разговор получился
у Киреева с этим стариком.
- Красивые у вас места.
- Да, благодатные, только нам за этой красотой некогда глядеть.
- Понимаю, работы много.
- У! Работа цельный год. А работать не будешь, не проживешь. А ты сам
чей будешь? Вроде не нашенский. Али к бабке Нюрке?
- Хочу дочку свою, - соврал, не моргнув глазом, Киреев, - с женой на
месячишко из города вывезти, вот езжу, ищу места покрасивее. А то все юг да
юг, по мне так лучше наших краев нет.
- И то верно, - одобрил дед. - Ребятишкам у нас раздольно. Благодать. А
сколько за постой готов дать?
- Так это обсудить можно. У меня с собой "беленькой" пузырек есть. Дед,
назвавшийся дядей Ваней, без долгих колебаний согласился обсудить проблему
за "беленькой". Он кликнул свою хозяйку, которая оказалась шустрой маленькой
бабушкой. Быстро накрыли на стол. И под "беленькую", закусывая салом, яйцами
и огурцами, они втроем сначала договорились о цене - сошлись на двадцати
рублях, а затем Киреев будто случайно вспомнил:
- А про какую-такую бабку Нюру вы мне говорили? - Спустя годы Киреев
так бы определил свою тактику, исходя из принципа парадоксальности жизни:
чем больше хочешь узнать, тем меньше задавай вопросов и не показывай своего
интереса. Выпившие старики разговорились. И перед Киреевым открылась просто
удивительная картина.
- Мы, конечно, помалкиваем, все-таки она наша, деревенская, но дюже
удивляемся, как городской народ доверчив.
- Колдунья она, - перебила дядю Ваню его жена.
- Какая колдунья? Колдунья хоть лечить умеет, а я к Нюрке сдуру пошел
ноги лечить. И что ты думаешь?
- Что? - поддакнул Киреев.
- Да ничто! Как болели - так и болят. Ноги! Куда уж ей за нутря
браться?
- А Зинка Егорова говорила, что точно колдунья. И она, и Клавка, -
опять встряла бабка.
- А Клавка - кто такая? - опять не показывая своего интереса, спросил
Киреев.
- Это ейная помощница. Вот слушай меня, Прокопыч, как они вашего брата
городского дурят. Травы
- это без обмана. Травы Нюрка собирает. Но и моя бабка их собирает.
- А как же! И липовый цвет, и зверобой, и...
- Да помолчи ты! У нас тебе в деревне любой скажет: заболит желудок -
попей зверобойчику, если камни в почках - надо петрушку пить. Чего тут
диковинного? А энту махинацию Клавка-то и придумала. Приходит к Нюрке
человек, а перед домом очередь. Дожидаются, значит. А пока ждут, две-три
наших тетки, деревенских, что при Нюрке кормятся, начинают громко гуторить,
как, мол, Нюрка помогла тому или другому. Их послухать, рак для Нюрки все
одно, что бородавка, - плюнет, пошепчет - и нет его. Само собой, люди уши
развешивают. Затем Клавкина очередь настает.
- Она к людям подойти умеет, без мыла в одно место влезет, - подала
голос жена дяди Вани. Он на этот раз не одернул ее.
- Точно. С ласкою пристанет, какая, мол, тебя нужда привела сюда, мил
человек. А ты сам, Прокопыч, знаешь, больному человеку пить не дай, токмо бы
про болесть свою рассказать.
- Это так.
- А Нюрка в это время у себя в комнате сидит...
- Клавка с подругами треплють, будто она молится беспрестанно...
- Чушь собачья. Дрыхнет она.
- Точно, дрыхнет. Она всю жизнь, с девок, до работы ленивая была. Ей бы
на печи лежать да семечки щелкать.
- Не тараторь, бабка. А Клавка будто вестовая от Нюрки - от нее к людям
ходит. Само собой, все рассказывает про болячки их. Ну а дальше сам
соображай, как происходит. Заходит к Нюрке человек...
- А Нюрка баба представительная...
- Да замолчи! Заходит, а та ему сразу: мол, тяжко болеешь, то-то и
то-то у тебя, но ты не отчаивайся, помогу тебе. И протягивает травку.
- А ради чего все это? Деньги она берет с них? - спросил Киреев.
- Тут сам смекай. Нюрка говорит, что нельзя ей за лечение брать, грех
это, а то Господь силу ее отнимет лечебную.
- Выходит, бескорыстная она?
- Погодь, погодь. Ей деньги предлагают, она человеку: мол, побойся
Бога, не обижай. А потом одну из Клавкиных теток зовет: меня, говорит,
другие люди ждут, а ты пособи хорошему человеку. Тетка выносит трехлитровую
банку воды, будто заговоренной, начинает говорить, как Нюра на эти банки, на
поездки за редкими травами свои последние деньги тратит, а нешто наш человек
не понимает, на что ему намекают?
- Это раньше было. Сейчас Клавка за столик в прихожей своего племянника
посадила деньги собирать.
- Гришку Беспалого? Да ты что! Бугай бугаем.
- Вот тебе и что. Перестали стесняться. А чего стесняться: люди
вылечиться хотят, им для этого никаких денег не жалко.
- А вылечиваются? - задал последний вопрос Киреев. Дядя Ваня долго
молчал, а потом сказал:
- Кто как говорит. Может, от такого внушения да от травы какие-нибудь
болячки и излечивает себе человек. А вот рак... Не верю я... Это все
трепотня Клавкина. В прошлое лето какой-то мужчина приезжал, у него жена
померла, он сильно на Нюрку ругался.
- А Клавка всем сказала, что, видно, много грехов у его жены было.
Господь не внял молитвам Нюрки...
Простившись с гостеприимными хозяевами, Киреев направился к дому Нюры.
Все было так, как рассказывали дядя Ваня и его жена: очередь из больных,
какие-то женщины, громко рассказывающие друг другу о чудесах бабы Нюры,
наконец, Клава, не очень старая женщина с поджатыми губами и бегающими
глазами. Клава ходила от одного человека к другому, пока не подошла к
Кирееву. На все ее расспросы он отвечал одной фразой: "Болею, матушка".
Ничего от него не добившись, женщина недовольная, ушла от него в дом. Киреев
был в очереди последний, и когда он уже собирался увидеть собственными
газами знаменитую Нюрку, вышедшая из дома Клавка объявила, что прием на
сегодня закончен. Кирееву было предложено переночевать в деревне и прийти
завтра, а то бабка Нюра очень устала. "Где же мне остановиться?" - спросил
Киреев. В ответ Клава подвела к нему одну из теток, рассказывавшую всем о
чудесах бабки Нюры. Киреев все понял, повернулся и поспешил на автобус,
идущий в город. Материал он так и не написал... Вот почему на этот раз
Киреев решил действовать по-другому. Допуская, что где-то есть настоящие
целители, которые не чета бабкам Нюрам и им подобным, Михаил Прокофьевич
решил пойти к раковым больным. Он вообще заметил, что в эти дни ему многое
удавалось, получалось и то, что он задумал, тем более ничего сочинять ему не
пришлось. Киреев уже давно слышал о хосписах - медицинских учреждениях, чьи
работники ухаживали за умирающими больными. Был такой хоспис и в его районе.
Он пришел туда как журналист одной из центральных газет, желающей написать о
работе хосписа, его проблемах. Заведующая, ее заместители и врач,
наблюдавший за больными, приняли его хорошо. Проговорили они несколько
часов. Киреев задавал вопросы, женщины подробно на них отвечали. Собеседницы
нравились Михаилу Прокофьевичу. Было видно, что они искренне болели за свое
дело, жалели своих подопечных. Особенно приглянулась Кирееву врач, Наталья
Михайловна. Симпатичная блондинка лет тридцати пяти, она совсем не старалась
произвести впечатление на журналиста. Больше молчала. А если отвечала на
вопрос, то немногословно, четко, без отступлений. Именно ей задал Киреев
самый главный вопрос, ради которого пришел в хоспис. Он с трудом скрывал
волнение:
- Скажите, Наталья Михайловна, через ваши руки прошло уже много раковых
больных...
- Конечно. Я только в хосписе пять лет работаю.
- А кто-нибудь из ваших пациентов... может быть, хоть несколько
человек...
- Простите, не поняла?
- Кто-нибудь из них выздоровел? Наталья Михайловна грустно покачала
головой:
- Ни один человек. Мы же в хосписе обслуживаем больных уже в поздней
стадии.
- А как же тогда болиголов, чистотел или, вот, о водке с маслом много
пишут?
- Водка с маслом? Мои больные пьют. Причем от обезболивающих лекарств
отказываются, но, увы...
- Почему же тогда в газетах... столько писем от тех, кто так вылечился?
- Не знаю. Это общеукрепляющее средство. Не более того. Если бы вы
знали, как люди борются за жизнь, как цепляются за нее из последних сил,
однако еще никто из моих хосписных больных не справился с этой бедой...
Когда Киреев от здания, где размещался хоспис, медленно шел к метро,
его догнала Наталья Михайловна. Оба из вежливости обменялись парой фраз, а
потом пошли дальше молча. Михаил Прокофьевич думал, что врач попрощается с
ним, поспешит дальше, но она шла рядом, хотя Киреев двигался не по-московски
медленно. Неожиданно Наталья Михайловна спросила:
- Вы нам сегодня задали столько вопросов... Девчонки говорят, что их
никогда так подробно не расспрашивали.
- Обычно журналист спрашивает больше, чем потом идет в материал. Он
должен...
- Нет, я не о том. Я не сомневаюсь, что вы все напишите как надо... Мне
самой спросить вас хочется...
- Спрашивайте, - улыбнулся Киреев. - Даже интересно.
- Вы ведь не зря меня про больных спросили, которые излечились? Я
права?
- Да.
- Вы сами больны? Киреев посмотрел ей в лицо. В глазах не было
любопытства. Только участие. Он остановился.
- По мне уже видно?
- Просто я заметила, с каким волнением вы ждали моего ответа. Они уже
спускались в метро. Буквально в двух словах Михаил Прокофьевич рассказал
историю своей болезни. Наталье Михайловне нужно было ехать в другую сторону.
Она взяла Киреева за рукав куртки и заговорила горячо-горячо:
- Вы только духом не падайте. У меня... у меня интуиция сильно развита,
врачу без этого нельзя. Так вот, мне кажется, что все у вас будет хорошо.
Если нужна моя помощь - звоните, мой телефон вы записали. Слышите?
Киреев давно не ощущал такого участия к себе. В горле встал комок, и
Михаил Прокофьевич не мог сразу говорить. А когда хотел сказать что-то
благодарное, неожиданно для себя брякнул:
- Чему быть, того не миновать. В вашу сторону уже второй поезд уходит.
Давайте прощаться.
- Не гоните меня, Михаил Прокофьевич. Мои мужики привычные, они к моему
приходу будут во всеоружии. А у вас, простите, есть жена?
- Наталья Михайловна, у меня все хорошо...
- Не верю. Я вижу, как огорошила вас своим ответом. Забудьте про него.
Знаете, что я придумала? У меня есть пациентка, больная девочка. Ей восемь
лет, зовут Лизой. Чудная девочка, умница. У нее лейкемия. Жить ей осталось
от силы несколько месяцев. Давайте я вас познакомлю с ней.
- Зачем?
- У меня много больных. Есть нытики, есть привереды, а есть очень
мужественные люди. А Лиза - она одна. Таких у меня еще не было. Вы с ней
поговорите - и все поймете. Договорились? Напор этой странной женщины был
такой сильный, что ему оставалось только кивнуть в знак согласия.
- Вот и чудесно, - просияла она. - Завтра и сходим. Я Бобровых
предупрежу сегодня вечером, а завтра пойдем.
- Каких Бобровых?
- Родителей Лизы. Они чудесные люди, вы увидите.
- Для вас, наверное, все чудесные люди. А что вы им скажете?
- Это моя забота. Пока. - И, взмахнув рукой, Наталья Михайловна исчезла
в толпе. Домой он пришел, еле передвигая ноги. Болело все - и желудок, и
поясница, и голова. Киреев первым делом поспешил поставить чайник, мечтая
поскорее добраться до постели. В дверь позвонили. "Кого еще нелегкая
принесла? Неужели Галина? Ох уж эти женщины, когда ждешь - не придут, а не
ждешь - тут как тут". Позвонили еще раз. "Иду, иду!" - крикнул Киреев и
открыл дверь. На пороге стоял и улыбался молодой человек с тортом в руках.
Глава шестая
До наступления сумерок оставались считанные минуты. Такси мчало Софью
Воронову из аэропорта в Москву, а она думала о быстротечности жизни. Вернее,
даже о том, насколько быстро и почти не оставляя следа мимо нас мчатся
события. А то, что оставляют как милостыню, мы называем воспоминаниями. Три
последних дня она провела в Кельне. Вместе с подругой и компаньоном Ольгой
Кремер, некогда советской немкой, а ныне гражданкой Германии, восхищалась
громадой собора, бродила по узеньким улочкам, напоминавшим ей то ли
андерсеновские сказки, то ли "город мастеров"
- любимый фильм детства; часами они сидели в уютненьких кафе под
открытым небом. Еще вчера и Кельн, и Ольга, и пестрая, улыбчивая толпа на
немецких улицах были так осязаемы, так реальны. А сегодня они в прошлом, за
окном машины - пригороды столицы, счастливая трепотня шофера: он рад тому,
что в конце дня, казавшегося потраченным зря, удалось найти стоящего
клиента. Еще день, другой - и все, образ Кельна будет таять, таять, пока ей
не будет казаться, что все это происходило с кем-то другим, а не с ней. И
лишь телефонные звонки от Ольги будут доказательством того, что все это было
на самом деле.
Софья открыла записную книжку. Дядя научил ее расписывать собственное
время на месяц-другой вперед. Дядя... Она и забыла бы об их договоренности
встретиться, но в книжке было написано: "17.04 - Смок". Его прошлый визит
привнес тревогу, от которой Софья никак не могла отделаться. Дядя вообще
шутил, что интуиция - самая сильная деловая черта его племянницы. "Ум плюс
воля, плюс интуиция и минус лень - вот формула успеха" - это было любимое
выражение Воронова- старшего. Владимир Николаевич вошел в ее жизнь, когда
умер папа. Софье было четырнадцать. Дядя приехал в Старгород на похороны
папы, за неделю уладил все необходимые формальности - и увез ее к себе, в
Москву. Жил он один, семьи никогда не имел. Тетя Вера, сестра Сониной мамы,
говорила, что у Вороновых судьба такая - жить в одиночку. Сам дядя так
отшучивался на постоянные приставания дальней старгородской родни о своей
женитьбе: "Я ворон - птица одинокая. Мне семья противопоказана - превращусь
в ворону". Кстати, и папа, потеряв жену - Маша Воронова умерла при родах
дочери, у нее было очень слабое сердце - больше так и не женился. Воспитывал
дочь один. Первое время тетя Вера приезжала к племяннице в Москву, много
рассказывала о маме, отце. Потом стала приезжать реже, а потом и вовсе
перестала. У нее заболели ноги, и она тихо доживала свой век в спокойном и
уютном Старгороде. Но Соня до сих пор помнила их разговор на кухне старой
дядиной квартиры. Тетя Вера смешила ее постоянным желанием, по десять раз на
дню слушать прогноз погоды, раздражала своими постоянными нотациями - "ты
должна", "ты обязана", но Соня ей прощала все хотя бы потому, что тетя
оставалась последним связующим звеном с той, прежней старгородской жизнью. А
еще потому, что Вера Ивановна Григорьева всегда с большой теплотой
рассказывала о папе: "Я ведь ему после смерти Машеньки говорила: хватит
убиваться, слезами горю не поможешь. Женись! Сонюшке мама нужна. И так я ему
каждый год талдычила, пока ты в школу не пошла. Николай много лет молчал, а
как-то вдруг возьми и скажи: "Я ведь не раз и не два жениться хотел, а один
раз почти в ЗАГС пришел расписываться, но... Я всех женщин с Машей сравнивал
и продолжаю сравнивать. Никто даже близко не стоит". Вот он, Сонечка, всю
любовь на тебя и обратил".
Прошло почти десять лет с тех пор, как не стало отца. Дядя не просто
вырастил Софью, дал ей все, что она сейчас имеет в жизни, он воспитал ее по
своему образу и подобию. Нельзя сказать, что это удалось Владимиру
Николаевичу легко. Всякий раз, когда она не соглашалась с ним или, как он
говорил, проявляла строптивость, Воронов вспоминал своего младшего брата. В
отличие от тети Веры, дядя был к нему настроен более критически: "Голова у
него светлая была. А толку от этого? Идеалистом Никола жил, идеалистом
помер. Будто нацепили ему в детстве розовые очки, так он в них и ходил, не
снимая. Чужие люди из него веревки вили - я такой мягкотелости сроду не
видел, а со мной до хрипоты спорил". Но Соня, в отличие от своего отца, с
дядей никогда не спорила. И причиной тому была не только детская
застенчивость. Дядя всегда подавлял ее железной крепостью своей логики.
Единственное, что напоминало во Владимире Николаевиче Сониного отца, - оба
очень любили книги. Дядя поощрял чтение племянницы, водил ее в кинотеатры,
когда еще выходили стоящие, как он говорил, фильмы. Появилось видео - и
вместе с Соней Смок стал собирать домашнюю фильмотеку. Как и отец, обсуждал
с ней просмотренное и прочитанное. Но если папа напирал при обсуждении на
мораль и действия положительных героев, то дядя подкупал ее нетривиальностью
подхода вроде бы к очевидным фактам, парадоксальностью оценок. Этого он
добивался и от племянницы: "На все, слышишь, на все имей собственное мнение.
И чем оно больше будет отличаться от мнения большинства, тем оно вернее".
Помнится, тогда в качестве наглядного примера Владимир Николаевич обратился
к фильму, который Соня видела десятки раз и все равно смотрела с интересом:
"Скажи-ка, Сонюшка, ты ведь считаешь положительным героем в "Белом солнце
пустыни" Сухова?"
Разумеется, она так считала. А еще ей нравились Петька, Верещагин и
Саид, которого спас от смерти Федор Сухов.
- А вот и нет, - возражал Владимир Николаевич. - Абдулла - вот
настоящий герой. Софья ушам своим поверить не могла, она думала, что дядя
шутит. А тот, наслаждаясь произведенным эффектом на девочку-подростка,
продолжал:
- Я не шучу. Давай рассуждать вместе. Посмотри, даже Саид уважает
Абдуллу. Я читал в одной газете, что по первоначальному замыслу у фильма
должна была быть другая концовка - по Абдулле, убитому Суховым, плакали
жены. Говорят, цензура заставила вырезать этот фрагмент. Я понимаю, кстати,
и тех, кто вырезал, и тех, кто вначале придумал такую концовку. С одной
стороны, вроде бы по отрицательному герою плакать нельзя, а с другой... Это
же искусство: один мазок негатива, другой - и готов негодяй. Но Абдулла-то
герой положительный! Он бандит? С чего ты взяла? Абдулла живет по законам
своего народа, своего племени. Да, он дикарь, да, он бьет жен, но они его
обращение воспринимают как должное. У них это в крови. Помнишь, что говорит
Саид про Абдуллу: "Он воин". И для него, азиата, это высшая похвала. Абдулла
все берет силой? Да так во все времена было, и не только в Азии. В этом мире
побеждают сильные. Таков закон природы, и никому не дано его нарушить,
понимаешь? И вот в тот азиатский мирок, с тысячелетними устоями приходят
Сухов и Петька. Зачем? Мировую революцию, видишь ли, захотели устроить! Вот
это точно в нашем русском характере. Жену лет пять не видел, без него дети
выросли, наверное, с голодухи пухнут - без мужика крестьянской семье не
прожить, а он, Сухов этот, в Тмутаракани новый порядок пытается установить.
Только спросил ли этот служивый, хотят ли они жить по-новому? Что, его
просили остаться и помочь, а так он домой шел? Ерунда! Захотел бы - ушел. А
Петька! Дома девок полно, а он за чадрой гоняется: "Открой личико". Разве не
дурь: лица не видел, а жениться готов. Он даже не понимает, что девушка -
чужая жена. Я могу много из жизни этих дикарей не понимать, но это - их
жизнь. И посмотри, семьдесят лет они под суховыми прожили, им вроде как
культуру привили, культуру в нашем понимании, а что толку? Ушла советская
жизнь - и все вернулось на круги своя. Чеченцы как похищали людей в прошлом
веке, так продолжают делать сейчас. Как были в Туркмении баи, так и
появились опять. Вернее, они и не исчезали. Только назывались секретарями
райкомов да председателями колхозов... Вот теперь мне ответь: нужно было
Сухову пытаться переделать чужой мир? Петька в тех песках навсегда остался,
а Сухов, предположим, вернется. Ты задумывалась о том, что он увидит дома?
Вопрос...
Болтовня таксиста вернула Софью к реальности. Он даже что-то спрашивал.
Воронова отвечала односложно, продолжая листать записную книжку: "24.04 -
Д.Р. Аллы". Все понятно: день рождения у Аллы Петровой, Софьиной подруги.
Хотя Алла лет на пятнадцать старше, они, действительно, хорошо дружили.
Бывает так в жизни: полное несовпадение вкусов, привычек, большая разница в
культурных пристрастиях, а дружат люди так, что водой не разольешь. Алла
довольно успешно занималась продовольственным бизнесом. Работала она как
каторжная, одна растила дочь. Встречались подруги не так часто, как
хотелось, - больше по телефону общались, но зато если уж встречались...
Таксист уже начинал раздражать. Воронова не любила общаться с людьми,
чьи слова, действия было легко предугадать. Только сев в машину, она поняла,
что ее будут спрашивать о том, как там гниет Запад, затем шофер обязательно
расскажет свое видение проблем российской жизни. Будто ей это надо. А
таксист, видимо, думая, что развлекать пассажира - его обязанность, уже
рассказывал о последних новостях. Софья прислушалась:
- Телевизор лучше не включай. Дурдом какой-то! Я лично, хотите верьте,
хотите нет, с тоской вспоминаю прежние времена. Наш брат таксист первым
человеком тогда был. А сейчас? В поисках клиента как собака носишься. Да и
риск постоянный. Один наш в какую-то деревню подмосковную подрядился
пассажиров подвезти. Все. Ни машины, ни парня. Жизнь человеческая ничего не
стоит. Раньше были свои крайности, не спорю. По тому же телевизору то речь
Брежнева, то весь вечер про уборочную. Но то, что творится сейчас, - ужас
какой-то. Дурдом! Террористы, заложники, там свет отключают, там бастуют,
эпидемия СПИДа, наркоманы. Вчера показали: почти в центре Москвы опять
бизнесмена грохнули. Да зачем деньги тогда нужны, пусть миллионы, если за
них тебя средь бела дня убьют, а убийцу никто и искать не будет. Бесполезно
ведь искать. Вчерашний покойник, говорят, крутым был пареньком, а толку что?
И его, и охранника завалили. Эх, паршивая жизнь, паршивая... Сама Софья так
мрачно на жизнь не смотрела. Всегда убивали людей, точно так же, как всегда
люди гибли в авариях, тонули и горели на пожарах. Это же не означает, что
надо перестать ездить на машинах, летать самолетами или купаться в реке. Так
и с убийствами бизнесменов. Можно подумать, что при Брежневе людей не
убивали. Просто раньше об этом молчали, а теперь без криминальной хроники
никуда. Кто будет читать газеты, если в них только про уборку урожая
написано? Но, разумеется, ничего этого Софья таксисту не сказала. Как
говорил дядя: "Бойся человека из толпы. Они все серые в толпе - заразить
могут".
И все-таки как хорошо возвращаться домой, даже из самых замечательных
поездок. Дарья, домработница, приходила днем, убралась. Все блестело и
сияло. Не зря подруги называли Софью "Наполеоном в юбке" - она умела делать
несколько дел сразу. Вот и сейчас, пока наливалась вода в ванне, Соня,
включив телевизор, успевала просматривать почту, молоть себе кофе и
прослушивать автоответчик. Человек пять, оказывается, хотели ее увидеть -
кто по делам, кто просто поболтать. Алла просила позвонить, "как только
приедешь". Софья успела сбегать в ванну выключить воду, как вдруг по
автоответчику раздался голос дяди:
- Это я. Надеюсь, когда приедешь - не забудешь позвонить. И еще -
обязательно встретимся, мне надо тебе многое рассказать. Я тебя все эти годы
воспитывал, сейчас же мне хочется просто поговорить. По душам... Проблемы
свои я, похоже, решил, но... Не знаю, стоит ли об этом говорить... Мысли
всякие в голову лезут... Почему-то все время вспоминаю, как твоего отца
хоронили. Я ведь всю жизнь его иначе, как неудачником, не называл. И по сей
день так считаю. Только стоит все перед глазами картина похорон: тогда весь
Старгород пришел Кольку проводить, и из Новоюрьевска люди приехали, из
Липок. Телеграммы соболезнования со всей страны приходили. Один Колин ученик
даже в Монголии как-то узнал о его смерти. Да ты, наверное, не хуже меня все
помнишь. И как люди плакали и... А я порой смотрю на своих друзей и
компаньонов и ловлю себя на мысли, что они ждут, чтобы скорее я "коньки
отбросил". Нет, похороны по высшему разряду устроят, не удивлюсь, если на
Ваганьковское снесут, но слез ни у кого не будет... Извини, Сонька, к тебе
это не относится... Наступила пауза. Неожиданно длинная - дядя ничего не
говорил, но и не вешал трубку. "Сейчас ему позвоню. Видимо, стареть стал
Смок, опять хандрит", - успела подумать Соня. Автоответчик вновь заговорил
голосом дяди:
- Короче, увидимся и поговорим. Пока... Нет, чтобы не забыть, еще пару
слов напоследок. Ты меня Смоком называла... Помнишь, у Джека Лондона есть
рассказ - "Вкус мяса" называется? Как Смок после северного перехода с
огромным грузом впервые себя человеком почувствовал и вместо того, чтобы
повернуть обратно, еще дальше на север отправился? Там строки есть о том,
что ему захотелось отведать медвежатины, настоящего мяса. Это точно про
меня. И груз я всю жизнь пер на своем горбу, и мяса вдоволь поел, а вдруг
понял, что идти дальше не хочу. И мяса не хочу, наелся - на всю оставшуюся
жизнь. И вот сел бы сейчас на лужайке, да чтобы солнышко светило, облачка
легкие в небе плыли и коноплянка пела. Ты слыхала, как поет коноплянка?
Лучше соловья, не вру. Мы в детстве с Колькой к соседу в сад за яблоками
лазили, а в том саду коноплянка жила... Как пела! Да, Колька... Все,
заканчиваю. Извини, что долго говорил. Пока. Звони. В словах Смока было
столько невесть откуда взявшейся тоски, что Софья, забыв о ванне и кофе,
потянулась к телефонной трубке. И в этот самый момент услышала слова
женщины-диктора по телевизору:
- В московских деловых кругах продолжают обсуждать вчерашнее убийство
известного предпринимателя, основателя и президента фирмы "Меха России"
Владимира Воронова. Напомню, Воронов был расстрелян киллером прямо у
подъезда своего дома. Предприниматель погиб на месте, спустя несколько часов
в больнице скончался и телохранитель Воронова. Комментаторы считают, что
убийство носит явно заказной характер и связано с переделом собственности
в... До Софьи не сразу дошел смысл услышанных слов.
- Надо же, - подумала она в первую секунду, - какая знакомая фамилия.
Где-то я ее уже слышала. Потом она поняла, что "известный предприниматель" -
это дядя. Убит? Софья подбежала к телевизору, включила его на полную
громкость.
- Как убит? Вы что? Повторите! - будто диктор могла ее услышать,
обращалась она к ней. Но та уже улыбалась.
- А сейчас переходим к обзору культурных событий. Давно Москва не
видела такого количества прекрасных театральных коллективов, собравшихся на
традиционный фестиваль... Самым жутким было сочетание живого голоса Смока,
только что разговаривавшего с ней, пусть и по автоответчику, - с сообщением
о его смерти, которое по телевизору передали почти скороговоркой. А вдруг
это все ей показалось - с дороги, с усталости? Или это другой Воронов - мало
ли на свете людей с такой фамилией? Да и по автоответчику никто не сказал о
смерти дяди ни слова. Софья наугад нажала на кнопку автоответчика.
Оказалось, что отматывает пленку назад. Остановила. Вновь нажала, на этот
раз на другую кнопку. Снова говорил Смок: "...идти дальше не хочу. И мяса не
хочу, наелся - на всю оставшуюся жизнь. А вот сел бы сейчас на лужайке, да
чтобы солнышко светило, облачка легкие в небе плыли и коноплянка пела. Ты
слыхала, как поет коноплянка? Лучше соловья, не вру. Мы в детстве с Колькой
к соседу в сад за яблоками лазили, а в том саду коноплянка жила... Как пела!
Да, Колька... Все, заканчиваю. Извини, что долго говорил. Пока. Звони".
Щелчок. Гудок. Мужской голос, Софьин нынешний приятель Алекс: "Радость моя,
пока ты пила пиво в европах, я жутко тосковал. Честное слово. Спроси у
Толяна. Сижу, как монах, никуда не хожу. А о чем мечтаю - скажу не по
телефону. Бай-бай". Щелчок. Гудок. А это уже Алла: "Сонечка, я на кухне
была, мой прибежал, говорит, по телевизору про Владимира Николаевича
говорили. Горе-то какое, Сонечка. Ты уж крепись... Прямо у дома убили, еще
светло было, страх-то какой! Такого человека! Такого человека! Сонечка,
я..."
Значит, не показалось? Значит, правда? Все, что она после стала делать,
Софья делала автоматически. Переоделась, приняла ванну, вместо кофе выпила
минералки и легла в постель. Внутри все словно окаменело, будто глыба
гранитная встала в груди. Зазвонил телефон. Из Германии справлялась о том,
как она добралась, Кремер. Ольга щебетала:
- Ты за порог, а я уже скучаю. Эти немцы, сама знаешь, народ хоть и
улыбчивый, но по душам с ними не поговоришь. Слушай, у меня новость
отличная. Гольдберг мне звонил, он внимательно слайды посмотрел...
- Оля, я тебе перезвоню, у меня...
- Плохо слышно? Повторяю, Гольдберг на слайдах картины масловские
посмотрел. В восторге. Заказал десять штук. Пиши...
- Оля, я...
- Взяла ручку? Номер один: "Волжский берег", номер два "Портрет жены".
Записываешь?
- Записываю. - Софья стояла босая на полу и писала что-то на листке, с
трудом соображая, что она делает и о чем идет речь. - Все?
- Нет, еще икон приготовь. Гюнтер говорит, ну, Гольдберг этот, что у
него какой-то русский бразилец несколько штук купил, еще просит. Поняла?
- Да, да. У меня есть кое-что. Что еще?
Глава седьмая
- Иван Прокофьевич? Ой, простите, мне всегда вас Иваном хотелось
назвать. Михаил Прокофьевич, можно к вам?
Киреев сразу вспомнил этого человека. Когда года два назад он работал в
журнале "Земля Российская" (журнал, правда, быстро прогорел), в редакции
служил курьером и этот парень. Звали его не то Алексеем, не то Ильей. Был
он, как говорят обычно, странный. Говорил мало, и то - если спросят, чаще
сидел в уголочке корректорской и ждал поручений. Редактор взял его на работу
из уважения к отцу - известному ученому. Алексей или Илья был в детстве чуть
ли не вундеркиндом, а потом у него что-то случилось с головой. Зачем он,
интересно, пожаловал?
- Чем, прошу прощения, обязан?
- Меня Арсением зовут. Помните, мы с вами в "Земле"...
- Конечно, помню. Вас кто-то послал?
- Да нет. - Сухой прием смутил Арсения. Улыбка погасла. - Я поздно, да?
Вчера повстречал одного нашего общего знакомого, он мне сказал, что вы
заболели серьезно, говорил, что зайти к вам собирается... Я вот тоже...
решил зайти. Но если не вовремя, я пойду, только торт, пожалуйста, возьмите.
Кирееву стало стыдно. Единственным из всех, кто его навестил, оказался
этот паренек, с которым они за все время работы и двух слов друг другу не
сказали. Торт принес, а он его в дверях допрашивает.
- Заходите, пожалуйста. Я как раз чайник ставить собирался.
- Не помешаю, правда?
- Правда. Так кто вам про меня сказал? - спросил Киреев гостя, когда
тот, приглаживая вихор, присаживался в кухне на стул. Во всем: в каждом
движении, даже в том, как Арсений сел на самый краешек стула, словно на нем
уже сидел кто-то, - была видна крайняя застенчивость.
- Он у нас в журнале за политику отвечал. У него еще бородка такая
аккуратненькая была, как у испанского дворянина.
- Понятно, Добышев. А откуда ему про меня известно?
- Не знаю. Слухами, наверное, земля полнится. Говорит, что придет к
вам. И я тоже... решил навестить.
- Арсений, только давайте договоримся: никаких сочувствий. Жалеть меня
не надо. А за то, что пришли, - спасибо.
- Во с...
