Михаил Федотов. Иерусалимские хроники
страница №2
... профессиональный нищий, — равнодушно буркнул Аркадий Ионович,— на черный день. . .
Дальше я не расслышал. И они ушли к Арьеву. Аркадий Ионович обязательно
хотел пройти через бухарский скверик, где выпивал Боря Усвяцов с компанией
ешивских знакомых, и им, конечно, должна была очень понравиться эта
процессия с котом. Тем более, что Габриэлов шел в дымчатых очках, которые он
где-то утащил, и с портфелем! Но Габриэлов упорно сторонился русских.
По дороге они зашли в несколько парикмахерских, пытаясь продать кота.
Все-таки двадцать пять шекелей было очень дорого. Пока соглашались взять
только две девушки-аргентинки, но у них не было денег, а бесплатно Габриэлов
отдавать кота не хотел. Арьеву они позвонили снизу и сказали, что они от
Михаила Васильевича.
Женя Арьев — поэт, но по утрам он служит. Он не праздный поэт. От
службы у Жени болит печень. Про это он и пишет. Он пишет стоя. Застынет у
витрины и может простоять целый час. Но он ничего не видит и не слышит: он
представляет себя на улице Лермонтовской. — Вам чего? — тоскливо спросил
он в трубку.
— Мы вам привезли кота,-- сказал Аркадий Ионович.
Какого кота? — нервно спросил Женя.
Хорошего, породистого кота, — сказал Аркадий Ионович, чтобы его
успокоить, — просто замечательная кошечка. Мы вас ждем на втором этаже
около "информации".
— А нельзя ли нам с вами все обсудить по телефону? — пролепетал Женя.
— Нет, — жестко отрезал Аркадий Ионович, — если вы не можете
спуститься, то мы к вам поднимемся сами.
— Да я спускаюсь, спускаюсь уже, — обреченно выдавил из себя Арьев.
Пока Женя не спустился вниз, они бродили по видовой площадке вокруг
большого фикуса. Габриэлов хотел выпустить кота прогуляться на веревочке, но
Аркадий Ионович сказал, что в портфеле кот выглядит солиднее.
Ждать им пришлось минут десять. Увидев их, Арьев сразу все понял и
запаниковал. Больше всего он боялся, что они могут явиться к нему в офис. С
ним в комнате сидело несколько толстых румынок из "Национальной службы",
которые давно были уверены, что у Арьева именно такие друзья. Или Аркадий
Ионович с Габриэловым по пути сволокли бы чего-нибудь со столов, и румынки
всегда теперь будут думать на него.
Габриэлов сразу же стал доставать из портфеля кота. — Ну, будете
брать? — любезно предложил Аркадий Ионович. — Решайте. Двадцать пять новых
шекелей. Ровно. "Бидиюк". Иначе этот товарищ, которому принадлежит кот,
грозится задавить кота дверью. Ну что вы побледнели?
— Так убивают котов, — как эхо отозвался Габриэлов. — Да что это с
вами? — повторил с удивлением Аркадий Ионович, вглядываясь в Арьева.
С Женей действительно творилось что-то невероятное. Какая все-таки
тонкая организация эти поэты! Я отныне просто зарекся засылать к ним своих
товарищей. Потому что — тьфу — любые ничтожные происшествия вдруг
неузнаваемо коверкают их жизнь. Неожиданно на службу к поэту являются два
полутрезвых хмыря с котом на веревочке. И вот вся жизнь, которую поэт
тщательно планирует с утра, отвратительно катится неизвестно куда. Он вдруг
забывает про пенсионный фонд, заработанный каторжным трудом, он забывает про
свой еврейский индекс, забывает про любовницу-англичанку, которая привыкла
шляться по филармониям, а это тоже влетает в копеечку, он забывает про все
на свете! И дело не в деньгах. Арьев выгнулся, заметался и раздул ноздри.
Поэт-концептуалист, Арьев не мог являться к себе в контору с котом! Но и
дать этим хамам задавить дверью кошку — нет, это тоже было выше его сил.
Казалось, что выхода нет!
"Подождите меня здесь, — рассеянно сказал он своим гостям, — я
сейчас!" Какое там "сейчас!". Ни то, ни другое, ни третье! Наверх, к себе в
контору, Арьев решил никогда больше не подниматься. Он просто вышел на
улицу, поежился от холодного ветра и побрел куда-то по улице, обдумывая про
себя определенный план. Дело в том, что совсем накануне Арьеву предложили
заведовать отделом в некотором таинственном издании, и хоть он невероятно
кипятился и кричал, что его перо непродажно, но потом что-то его отвлекло,
он затих, и к этой непродажности уже не возвращался.
Глава шестая
О ТВОРЧЕСТВЕ
Мое перо продажно. Для того, чтобы обладать этим качеством, оно должно
быть: а) достаточно профессиональным и б) при этом быть недостаточно
благородным. Оба эти пункта мне по плечу. Если уж честно выбирать, где
зарабатывать себе на жизнь, то я бы выбрал порнографический журнал. У меня
есть много собственных разработок создания общепорнографического фона.
"Иду ночью по Москве — встречаю Евтуха. Говорит, еле ноги волочу — за
ночь пяток целок трахнул".
"Каких только людей пизда не нашлепает" (наблюдение) кавычки закрыть
запятая ..а.п. мюллер болд кавычки открываются болт быт иностранных
художников в россии медиум 1927 года цена 15 шекелей болд русский казанова
цена четыре и пять десятых шекеля кавычки закрыть". Это фон.
Сегодня на русском языке такого журнала нет. Последний порнографический
журнал издавался в Реховоте, и его набирала одна пожилая наборщица, которая
раньше была корректором в издательстве "Просвещение". И поэтому очень этой
работы стеснялась и умерла от удара, когда ее за этим занятием застал кто-то
из знакомых. Это красивая и мужественная смерть, и хоть она и произошла в
Реховоте, но по сути своей она, конечно, достойна Иерусалимских хроник. Спи,
товарищ! Сам я тоже долгое время вел уголок спортсмена в одном известном
религиозном журнале, пока не был изгнан с позором, борясь за свободное
слово. Последний спортивный репортаж редакция вернула мне по почте. Мне
удалось сохранить его для хроник:
"Во дворе "Апраксиного двора", где располагался магазин автомобилей, и
ювелирка, и еще куча всяких складов, стояло два ларька, известных любому
приличному спортсмену. Это прямо напротив здания финансово-экономического
института, где разбит садик с бюстом Кваренги. Так вот прямо за спиной
Кваренги, на Садовой, есть маленькая площадка между галереями, а в том месте
стоял еще третий ларек, где пиво всегда продавалось с подогревом, и место
это, по счастью, известно не всем. И чтобы объяснить значение этого
подогрева, мне нужно начать издалека. Новгород в это время собирался стать
крупным футбольным центром, и для этого решили создать команду из бывших
звезд, и туда ушел, в частности, мастер спорта международного класса СССР
Василий Данилов. Звание свое он получил за чемпионат мира в Англии, где он
прилично отыграл все игры, кроме самой второстепенной игры с Кореей. Но
судьба повернулась так, что спустя всего год Вася Данилов, обласканный
публикой, еще на вершине своей футбольной славы, с треском вылетел из
"Зенита" за беспробудное пьянство. Надо сказать, что в шестьдесят седьмом
году за команду "Зенит" играло какое-то невероятное количество футболистов
— тридцать восемь человек, и все эти тридцать восемь человек, целых три с
половиной состава, — все очень сильно пили, кроме рыжего Бурчалкина,
который в шестьдесят седьмом году не пил, потому что мучился от язвы
луковицы двенадцатиперстной кишки. И, конечно, когда в Новгороде создали
команду "Электрон", то туда сразу немедленно сослали самых пьющих
зенитовцев: взяли Маркова, Кроткова, взяли Гусева, но другого, который
раньше играл за "Карпаты", и, наконец, взяли Данилова вместе с приличным
нападающим Колей Рязановым, ленинградцы его все должны знать. И в этой
задрипанной команде "Электрон" в один момент оказалась масса игроков
невиданного для Новгорода высокого класса. Но как иллюстрация выражения, что
не место красит человека, новгородский "Электрон" занял таким обновленным
составом во второй северо-западной зоне двенадцатое место всего при
восемнадцати командах! То есть зенитовцы за очень короткий срок так
разложили новгородскую команду, что скоро на поле нельзя было уже понять,
какие из них зенитовцы, а какие не зенитовцы. Надо еще сказать, что в
Новгороде и в доперестроечный период пить по утрам было совершенно нечего. И
вот, к огромному удивлению ленинградских болельщиков, где-то за месяц до
расформирования новгородской команды, около третьего ларька (где пиво, если
вы запомнили, продавалось всегда только с подогревом) остановилось такси с
потертым новгородским номером, и из него вышли собственной персоной мастер
спорта международного класса Василий Данилов и просто мастер спорта Рязанов.
Новгородцы, к чести своей, взяли только подогретое пиво, потому что водка у
них была своя, сообщили, что сегодняшняя тренировка у них только в четыре, а
до этого еще куча времени погулять и пообщаться с приличной публикой.
Вы, как люди интеллигентные, видимо, считаете, что у пивных ларьков
стоят работяги и всякая шваль, а это совершенно не так. Допустим,
какой-нибудь тоже интеллигентный человек просыпается в девять часов утра,
потому что он нигде временно не работает. Абстиненция просто ужасная! И
просыпается он, заметьте, не в Париже, куда он от трудностей не сбежал и
сбегать не собирается! А на Фонтанке кафе не работают, рестораны еще
закрыты, и остается только взять в магазине бутылку и идти к пивному ларьку.
Тем более, что меньше маленькой в магазине не продают, а маленькой для
похмелки на одного человека многовато. А у ларька вы всегда найдете
понимающего вас человека, которому можно предложить половину маленькой, а он
за это возьмет вам две кружки пива и два пирожка с мясом, и это будет всего
чуть меньше половины, или за половину маленькой можно взять "Беломор", а
один из пирожков не брать, но если брать две кружки пива и "Беломор" без
пирожков, то тогда остро встает проблема закуски..."
Скрипи, скрипи, продажное перо!
Глава седьмая
МАМА ШАЙКИНА
Напрасно прождав Арьева у окошечка "информация", Аркадий Ионович и
Габриэлов помянули недобрым словом человеческую необязательность и уселись
под часами около "Национального банка", чтобы посовещаться. Интеллигентного
кота решено было выпустить на волю. Кроме того, Аркадию Ионовичу до смерти
хотелось опохмелиться. И он предложил Габриэлову выдать ему из кошачьего
залога несколько шекелей на "Таамон", обещая за это навсегда отправить
Габриэлова за границу, заручившись для этого поддержкой ковенской ешивы
Шалом. На это Габриэлов резонно отвечал, что ковенцы уже один раз, слава
Всевышнему, вывозили его в Западный Берлин, откуда его вернули обратно с
полицией. Но попытать счастье еще раз было можно, тем более, что религиозный
статус Габриэлова на сегодняшний день все еще оставался спорным. По дороге в
"Таамон" Аркадий Ионович и шедший в дымчатых очках Габриэлов неожиданно
встретили доктора Мостового, недавно принятого в ковенскую ешиву рядовым
студентом. Этому московскому доктору нужно было подписать банковскую ссуду
на электротовары себе и теще, и он бродил по всему городу с документами и
искал двух необходимых гарантов. Мостовой, волнуясь, попросил Аркадия
Ионовича подписать ему документы или привести какого-нибудь надежного кадра.
Кроме того, он сказал, что деньги за электротовары они с тещей обязательно
вернут, и с него, с доктора Мостового, за это причитается. И поклялся в этом
своей новенькой серебряной ермолкой. Услышав про "причитается", Аркадий
Ионович сказал, что надежный гарант сейчас прибудет. Дело в том, что у
самого Аркадия Ионовича существовала только половина паспорта с фотографией,
но без адреса, и в гаранты он не годился. А у Габриэлова, наоборот,
документов было много, и частью из них в самое ближайшее время он собирался
воспользоваться, но все они были не на его имя и для Израиля совершенно не
подходили.
— Как же вы ходите без документов на военные сборы? — спросил
изумленный доктор. Еще в Союзе доктор читал в специальной сохнутовской
брошюре, что служба резервиста — это почетный долг каждого израильтянина.
Но Аркадий Ионович спокойно объяснил восторженному доктору, что для ковенца
такая позиция является ложной, и, может быть, ему правильнее перебраться в
военизированную ешиву маккавеев. Но за "гаранта" все равно причитается
десять шекелей.
Они стояли на углу улиц царя Агриппы и короля Георга Пятого, где
торгует с тележки курд-кукурузник, с которым у Аркадия Ионовича шла
непрерывная война, и он специально водил сюда полупьяные компании, чтобы
кукурузника подразнить. И вот, оставив своих спутников между кукурузной
тележкой и порнографическим кинотеатром "Райский сад" (доктор Мостовой
по-честному на фотографии из фильмов старался не смотреть, хоть практически
все органы, относящиеся к райскому саду, на фотографиях были заклеены
звездочками), Аркадий Ионович побежал в бухарский скверик за Борей
Усвяцовым.
Надо сказать, что предложение Бориса Федоровича в электротоварные
гаранты было не просто пьяным хулиганством, но еще и провокацией. В
последние месяцы Боря почти не трезвел, голова его была обмотана кухонным
полотенцем, и ни в какой банк его было уже не завести. Но в Аркадии Ионовиче
сидел какой-то злой дух, которому нравилось всех стравливать, и через минут
десять он сдал ослабевшего Бориса Федоровича довольному доктору, получил за
него десять серебряных шекелей, а сам, вместе с нищим Габриэловым,
отправился в Меа-Шеарим, прямиком в ковенскую ешиву. Как часто я мечтал
оказаться на их месте! Что может быть прекрасней, чем сесть после трудового
дня за толстую книжку! Знание — это бездонный океан, и вот ты
подсаживаешься к нему с краю, достаешь из-за голенища свою крохотную
десертную ложечку и тоже со вкусом начинаешь хлебать. Как часто мечтал я
выучить какой-нибудь мертвый язык, который кроме меня не будет знать
совершенно никто на свете! Так что приезжает в Иерусалим какая-нибудь
делегация писателей изо всех стран мира, и все спрашивают, кто знает такой
язык? А я скромно молчу и чуть слышно говорю — "я". Или возвращаться домой
к длинному столу, за которым ждут меня притихшие домочадцы, и рука жены
зависла над фарфоровой супницей, и золотистые волосы моей красавицы стыдливо
убраны под косынку, и детки счастливо болтают под столом ножками в
белоснежных гольфиках! Не отворачивайся от меня, ковенская ешива "Шалом",
отопри для меня свои стальные двери! Но — молчание: ни дыхания, ни звука в
ответ! Ковенская ешива не принимает чужих! Она умеет различать коварные и
пустые сердца!
В само здание ешивы Аркадий Ионович вошел один, Габриэлов по старой
памяти подниматься туда не стал. Он снова напялил на себя темные очки и
остался дожидаться своего приятеля в подворотне соседнего дома. И Аркадий
Ионович, разумеется, о нем совершенно забыл, а когда к вечеру спохватился и
спустился вниз, то в назначенной подворотне грузина Габриэлова не оказалось.
Аркадий Ионович почувствовал себя виноватым и немного расстроился, но не
сильно. Собственно, он задержался в ешиве не по своей вине и даже не выпил
там ни одного глоточка вина, хотя в ешиве был полупраздничный день и все
были немного навеселе, потому что исполняющий второй категории Шайкин в этот
день выдавал замуж маму. А Аркадий Ионович давно не показывался в ешиве и о
замужестве этой мамы просто начисто забыл. Вообще-то у него была
феноменальная память. Он до сих пор числился ковенским студентом и Талмуд
знал, как "Отче наш", так что вся ешива натурально давалась диву. И когда
наведывались проверяющие от главного ковенского гаона, то за Аркадием
Ионовичем домой неизменно являлись целые делегации. А все руководство ешивы
— и Шкловец, и Шендерович, и даже сам рав Фишер - считали, что если Аркадия
Ионовича вылечить от пьянства (если бы знать как!) и он перестанет якшаться
со всякой сволочью, то он имеет шанс вырасти в какого-то невероятного гаона!
И, конечно, в такой день Аркадий Ионович перебросился парой фраз со
всеми шаломовцами, поздравил от себя лично маму Шайкина, которая выходила
замуж за богатого ковенца с Западной Украины, владельца небольшой фабрики
варенья. И пока все это происходило, пока шло веселье с вином, до которого
Аркадий Ионович был небольшой охотник, потому что от вина у него сразу
сильно начинал болеть желудок, все начальство, перед которым нужно было
ходатайствовать за нищего Габриэлова, разбрелось.
Аркадий Ионович отложил свою просьбу на следующий день, а сам, найдя
подворотню пустой, с довольной улыбкой, не торопясь вернулся домой.
Дома у Аркадия Ионовича Габриэлова из Баку тоже не оказалось. Вечером
того же дня тело Габриэлова было обнаружено на строительной площадке
мормонского университета и было отправлено в холодильник морга.
Обстоятельства смерти Габриэлова остались невыясненными.
Глава восьмая
КАПЕРСЫ
Город, в котором я живу, — небольшой. Его можно представить себе как
гигантскую букву "А" или громадный циркуль с перекладиной, насаженные на
кол. Это пять-шесть улиц, на которых происходит действие. Кол — это улица
царя Агриппы, внука Ирода Великого; перекладиной служит улица английского
короля Георга Пятого; и еще две ножки циркуля — Яффская дорога, ведущая в
Яффо, и пешеходная улица Бен-Иегуда, переходящая в улицу Бецальэль ("в тени
Бога"). На ней, в этой тени, стоит Национальная Академия художеств,
национальный рыбный ресторанчик и трехэтажный Дом Нации, в котором однажды
до глубокой ночи пела Людмила Гурченко. Во всех остальных местах люди только
спят. Яффская дорога идет от автобусного вокзала, но это приличный вокзал,
на котором нет постоянных шлюх, и на ночь его запирают от них на ключ, потом
стоит заброшенный англичанами госпиталь с гигантскими платанами, базар, на
котором живет автор (на манер "Последнего дня Помпеи", где художник Брюллов
тоже изобразил себя в помпейской толпе с ящиком красок, которые он куда-то
растерянно прет на голове). Дальше идет Плац-Давидка, там до печальной
истории с котом работал чиновником мой друг Женя Арьев, а Миллер содержит
свой магазин русской книги национального содержания. Посреди улицы
Бен-Иегуда — того самого типа, который не давал своему парнишке даже
раскрыть рта, пока он первым в мире снова не заговорит на иврите, — теперь
посреди улицы этого Бен-Иегуды, благодарно раскрыв рот, сидит за столиком с
высоким бокалом национального пива "Маккаби" русско-ивритский поэт Мишка
Менделевич, а в ста метрах от него стоит пятиэтажный "Машбир", где Борис
Федорович Усвяцов ворует кошерную индюшачью колбасу, которую делают из
перьев и ног, и от нее пучит и сильная отрыжка. Еще повыше — "Городская
башня", с которой видно и последний день Помпеи, и Менделевича, и этот
рыбный ресторанчик "У Бени", где готовят в основном из рыбы Святого Петра,
она же "Амнон Ха-Галиль", невероятно костлявой рыбы, похожей на отощавшего
подлещика. Но если вы никогда в жизни не пробовали нормальной рыбы, то вам,
может быть, и понравится. Амнон — это сын царя Давида, который изнасиловал
свою сестрицу Тамар, когда она из сострадания принесла ему в постель две
лепешки. И почему-то по этому поводу так назвали эту костлявую рыбу. Амнона
через пару лет убил другой брат Тамар — Авессалом, мстительный и
малоприятный тип, но царь Давид на свою голову его простил. И тогда
Авессалом составил против царя заговор, а его первый советник Ахитофел
уговорил его еще переспать с любовницами отца на глазах всего Израиля,
чтобы, как говорится, "обратного пути не было". Советник был из города Гило,
там же он и удавился. Это довольно склочный город. Там давно уже каждый
третий русский.
А вот на улице Кинг Джордж Фифс стоит знаменитое Национальное Бюро,
которое привозит сюда евреев по принципу "ниппеля", ресторан "Таамон", о
котором я ничего плохого сказать не могу, и Шмулик Пушкин из Москвы держит
лавочку, где торгует всякой всячиной — американскими сигаретами,
солдатскими сардинками и чем-то еще. Шмулик тоже живет в Гило с папой и с
мамой. Напившись, он начинает жаловаться, что еще в Москве у него была
знакомая девушка из медицинского института, на которой он так и не женился,
потому что у нее кривые ноги.
Но самая главная улица, разумеется, царя Агриппы, внука Ирода Великого.
Она тянется от порнографического кинотеатра "Райский сад" до солдатского
ресторана "Мамочка!". И это основной дневной маршрут Бориса Федоровича,
Шиллера и Шнайдера. Их всегда можно там застать, если они на свободе и к ним
есть какое-нибудь поручение. Борис Федорович здоровается по утрам с
курдом-кукурузником и покупает у него парочку горячих початков. Дальше они
где-нибудь за час добираются до мастерской Каца. Каца, который писал маслом
портреты трех американских президентов и вообще считается крупным
американским живописцем. За пять минут по часам он может написать вам очень
большую картину. Там же на углу стоит слесарная мастерская, где
подрабатывает сварщиком темный каббалист Яхи, которому за большие деньги
предлагают перейти в мусульманство, и с ним тоже всегда можно выпить. И выше
по улице царя Агриппаса, внука Ирода Великого, есть еще целых три места, в
которые Бориса Федоровича пускают, если он показывает наличные деньги:
во-первых, это "Кумзиц", где по пятницам собирается приличная сионистская
компания, и Мишку Менделевича туда приглашают бесплатно поесть и почитать
свежие стихи, во-вторых, "Нисим-парашютист", у которого железный сортир, как
в самолете, и есть еще лысый Мики, который тоже пьет и многим записывает в
долг, но русских он справедливо недолюбливает. Меню у всех приблизительно
одинаковое — хумус, меурав и кебабы (восточная кухня — "мизрахи"!). И
Менделевич всегда негодует, что на этих поэтических пятницах просто нечего
жрать. Действительно, в Ленинграде, например, на Витебском вокзале все эти
пупки и шмупки и легкие при всем желании даже в царское время нельзя было
сыскать. Там тебе всегда приносили буженину, холодную водку и пиво. А к
буженине обязательно был зеленый горошек, и все это еще с майонезом. Потом
на горячее уже несли эскалоп. Два куска эскалопа с жареной картошкой и
сухариками, и с похмелья вам больше не съесть. И кроме того, вокруг всегда
очень солидная публика, майоры, подполковники, военная интеллигенция, потому
что вокруг девять военных академий. Там и военно-медицинская, и
артиллерийская, и инженерная, и высшая школа МВД. Даже обстановка в
ресторане сохранилась от царскосельского вокзала — пальмы стоят в бочках,
роскошные зеркала, официантки — сплошь блондинки, и тяжелые бархатные
занавески. И на десятку вдвоем всегда можно было пообедать. В меню даже
каждый день был суп, но его мало кто заказывал. Это, может быть, в
средневековье водку закусывали щами, и то только крестьяне, а сейчас
традиция изменилась. И в Ленинград на Загородный проспект за этим супом вы
тоже не потащитесь, а спокойно выпьете себе напротив "Нисима-парашютиста" в
бухарском скверике, но, конечно, начиная с весны. Зимой там пить сыровато.
И есть еще в Иерусалиме мелкие улочки типа царицы Шломцион, где
находится Национальное страхование и Борису Федоровичу обещают дать солидную
пенсию, как бывшему узнику Сиона, за которого он себя выдает, и улицы двух
знаменитых еврейских учителей Гилеля и Шамая, где бывшие румыны содержат
некошерный магазин деликатесов и магазин сексуальных принадлежностей, если
кому нужно. Если вас там не знают в лицо, то вы вполне можете отовариться на
пустой чек и подписать его именем любого из двух глав легендарного
синедриона — Гилелем или Шамаем — на выбор. И это будет отличным примером
спорности гилелевского принципа "прозбул", выводящегося из греческого "прос
ваиле", по которому долги, обеспеченные судебным постановлением до
юбилейного года, отпущению не подлежат, ибо они как бы уже взысканы и
находятся "у брата твоего" только номинально. Есть еще один неплохой
некошерный магазин на шоссе Иерусалим — Рамалла, на повороте в Неве-Яков.
Хозяин там — подозрительный араб, и у него тоже в основном покупают
русские, поэтому чеки он наотрез не принимает, но ассортимент у него
неплохой. Есть свиной паштет "Синьора", венгерская колбаса твердого копчения
"Герцель", есть сыр "Пармезан", любимый сыр пирата Бена Гана, икра есть
всякая, но в основном искусственная, пропитанная немецкой пищевой краской.
Еще есть каперсы национальной фасовки, довольно недорогие. Каперсы — это
маринованные нераспустившиеся бутоны с каких-то кустов, которые принято
засовывать в анчоусы. Анчоусы Борис Федорович Усвяцов любит прямо до дрожи!
Когда он их ест, он весь изгибается дугой и выставляет вбок короткий
мизинец. Но он не верит, что каперсы тоже можно есть. Он говорит: "Какие
каперсы? А я выковыриваю их, думаю, что это просто грязь!" Каперсами Бориса
Федоровича угощал зубной врач-психопат из Тель-Авива, который сразу схватил
Борю за половой член. Борис Федорович изумился, но это ему польстило. "Ты
кого ко мне привез? — сказал он. — Ведь я же пожилой человек!"
Глава девятая
ТААМОН
Я сидел уже второй час в дешевом ресторанчике на улице Короля Георга
Пятого и размышлял о жизни и смерти. Прежде всего я думаю, что смерть
Габриэлова я мог предвидеть. И спрашиваю себя: взял бы я Габриэлова к себе,
если бы я знал, что ему суждено так трагически погибнуть. И отвечаю себе,
что "нет". Поразительная черствость, которой я не нахожу объяснений.
Если разобраться, то в Иерусалиме вообще очень мало людей, которых я
взял бы к себе, если бы я даже знал, что их к завтрашнему утру замуруют в
стену мормонского университета. Бориса Федоровича я бы взял, потому что я
считаю себя его биографом, и кроме того он является моим народом, от
которого я отторгнут. Но, конечно, это будет беспробудная пьянка, и я
никогда больше не напишу ни единой строки.
Арьева с его печенью я бы тоже, пожалуй, неохотно, но взял, а вот Юру
Милославского — точно нет, хоть он уже три года сидел в православном
монастыре и из-за монастырских стен безнадежно боролся с "Указом 512". И еще
издателя Евгения Бараса (запомните эту фамилию), сволочь Аллу Русинек и
профессора Димку Сигала, которого печатают в "Русской мысли", я бы не взял
ни за что! Характерно, что все они как один из Москвы, и этот список
москвичей можно еще продолжить!
Днем Арьев оставил мне записку, но в зале "Таамона" его не было. И вот
я сидел и пытался вызвать в себе угрызения совести. Тогда, после кладбища,
где мы были втроем: пьяный Усвяцов, я, Аркадий Ионович да еще шайка
кладбищенских хасидов — мы выпили с Аркадием Ионовичем и невесело помянули
покойничка.
Ебена мать! — задумчиво проговорил Аркадий Ионович. — Говорил же я
ему, бери с собой Шиллера, он тоже рвется за границу, и отваливайте через
морские ворота или через Египет. Так нет! Боря, кстати: где Шиллер?
Может, сел? — заплакал в ответ Борис Федорович. — Какой, к черту,
сел! Он только освободился.
Теперь Аркадий Ионович тоже исчез: мы подходили к его дверям каждый
день, и Боря караулил его на автобусных станциях, но безрезультатно. В
городе происходили чудеса.
Я не заметил, как меня развезло. Я сел спиною к выходу, чтобы меня не
видели с улицы, положил руки на голову и постарался на несколько минут
заснуть. Из знакомых в зале был Розенфельд, но он мне едва кивнул. Кто-то
обещал Розенфельду новую ссуду на ресторан, и он снова стал немного
важничать.
У Розенфельда была масса идей. Он был уверен, что русской интеллигенции
в Святом городе обязательно нужен свой ресторан. Когда-то единственным
оплотом русской культуры был книжный магазин Миллера. И вот там-то
Розенфельд для начала открыл свое питейное заведение с русской кухней.
Миллер с утра крутил русские пластинки, и сам Розенфельд, который к концу
рабочего дня был уже сильно пьян, довольно хорошо пел блатные песни. Но
продолжалось все это недолго: в результате этой затеи сам хозяин Миллер тоже
совершенно не протрезвлялся. Вдобавок религиозный поэт Бориска (Барух)
Камянов, окна которого выходили прямо на кухню Розенфельда, регулярно
доносил в Национальное бюро, что в конце пятницы, когда во всем святом
городе уже торжественно наступает шабат, в магазине Миллера продолжается
безудержная пьянка. И бизнес закрыли. Миллер переехал на новое место, уже
без еды, а Розенфельд открыл ресторан "Алые паруса". Но потом Розенфельда
каким-то отвратительным образом подвели Галя и Фира, две очень толстые бабы
из "Национального бюро" , которые зря пообещали ему большие ссуды, тут же
его предал кто-то из соратников, одним словом, эти "Алые паруса" простояли
не больше трех месяцев.
Открывая свой ресторан, Розенфельд говорил, что он преследует сразу три
цели: сплочение рядов русских интеллектуалов, возрождение сионистской идеи,
сильно уже дискредитированной Галей и Фирой, и, наконец, лично он считает,
что открытие русского ресторана должно приблизить приход Мессии. Полных
израильтян, индекс двести, Розенфельд пускал не дальше первого зала. А во
втором зале у него стояли два главных столика: первый по важности для него
самого и его ближайшей свиты, которая его впоследствии и предала, а второй
— для просто хороших знакомых, к которым он подходил в конце дня с гитарой
и неизменно исполнял "Перепетую". Интеллектуалы действительно заходили и
пили, но преимущественно в долг, приход Мессии затягивался, и "Алые паруса"
приказали долго жить.
Как Розенфельд и опасался, большинство русских после этого стали пить
по домам. Но существенная часть перекочевала в "щель", и он их тут караулил
и некоторых даже поил на свои деньги, чтобы не растерять клиентуру. Это была
страшная дыра.
Постоянный состав "Таамона" можно было разделить на три категории: на
алкоголиков, на гомосексуалистов и на проституток. Причем проституция была
представлена слабее всего. По-настоящему художественных натур тоже было
мало. Правда, на стенах висели разные местные шедевры, и Миша Гробман
подарил им бесплатно одну из своих довольно страшных рыб.
Пару раз приезжие барды устраивали тут свои концерты, и тогда по
пригласительным билетам сюда набегало человек по двадцать университетских
дам, они заказывали себе кофе с пирожными, за которыми приходилось посылать
в соседнее кафе. Но в целом "Таамон" был демократичным и пристойным местом.
Там даже бегал негр-официант, который умел говорить на идиш.
Я затянулся ментоловой сигаретой и совсем не ощутил вкуса ментола.
Я понял, что допился уже до такой степени, что организм перестал
воспринимать ментол! И даже вспотел от напряжения. Я поднял голову от
коньячной лужи на столе и все вспомнил.
Прямо передо мной за столиком сидел милый норвежец Бьорн со своей
конопатой полькой. У него кончался срок визы, и он не хотел брать ее с собой
в Норвегию, потому что она была кошатницей, а он не мог заснуть, когда на
нем сидят кошки.
Слева зашуршал газетой израильский поэт-коммунист, ужасный дебил. А
сзади какие-то люди говорили вполголоса по-русски: "Что это за ресторан
такой? девок нельзя склеить... сидят три пришмандовки... начали вывозить
вьетнамцев-лодочников... слышали анекдот? Трое евреев встречаются в
Монте-Карло... миллионер приехал... русский из Конгресса... фанатик... зовет
всех в Россию... сулит золотые горы..."
"Россию", "Россию" — я не оборачивался. Я снова прикурил ментоловую
сигарету и ясно все вспомнил. Я вспомнил, как ночью тебя вдруг подхватывает
волна и ты можешь писать историческую прозу, а не только впитывать фольклор
про Монте-Карло. Только нужно больше работать, меньше встречаться с русскими
и постараться не пить каждый день.
Глава десятая
БОРИС ФЕДОРОВИЧ
Писатель, которому я завидую, прежде всего нормально питался. Он жил на
маленьком уютном островке греческого архипелага, спал в теплой постели и
жрал шашлык из молодой баранины. Это Плутарх. А тут зябко жить и зябко
писать. Бумаги даже нормальной не купить — пишешь черт знает на чем.
Когда я говорю, что завидую Плутарху, я имею в виду главные принципы,
которые он ввел. Во-первых, это принцип парных биографий, связывающий судьбы
в каждой паре вечной связью. Но еще существеннее другое: Плутарх был первым,
кто начал создавать историографию на сравнении сынов Хама и Иафета.
Идея эта в некотором смысле условна. Сейчас вообще тяжело проследить
абсолютно чистые линии, но и во времена Плутарха на многое приходилось
закрывать глаза. То есть у меня нет никакого сомнения в том, что исходно
Борис Федорович является татарином, сыном Сина, а следовательно, типичным
Хамом. И наоборот, Григорий Сильвестрович Барски, который еще не появлялся
на страницах моих хроник, является Иафетом, хотя сомнительным. Но парадокс в
том, что Борис Федорович Усвяцов — один из немногих в Израиле людей, кто
удостоен звания полного еврея: он — коэн, левит, исраэль, о чем существует
справка, подписанная раввинской "тройкой". И решение это уже при всем
желании люди изменить не в праве!
То есть "исраэль" — это еврейский плебс, ничего диковинного в этом
нет. "Левит" — это племя Левино, право нести службу в скинии откровения и
заведовать всеми песнопениями в Храме — для ковенца это готовая карьера. Но
быть "коэном" — значит иметь права, недоступные простым смертным: это
значит иметь доступ к жертвеннику, значит быть в Святая Святых за завесою!
Все эти права у Бори есть! И то, что эти права раввинская "тройка" вручила
спившемуся алкашу и вору, говорит лишь о том, насколько тщетны наши усилия
на Земле. Хоть, несомненно, Борис Федорович Усвяцов сам является жертвой, и
в Израиль оба раза попал именно из-за несчастной любви!
Первый раз он приехал с женой Раей, которую он подцепил в Бердичеве,
где после очередной отсидки работал в автоколонне. Они познакомились в
"пионерском" садике, и хоть, как он рассказывает, "она и не была целкой, но
потом заплакала", а Борис Федорович ударил себя в грудь и сказал, что "я не
такой, я женюсь". Посему вы сразу можете понять, что Борис Федорович человек
благородный и романтик. И так он стал "исраэлем" де факто!
Но уже через несколько лет разъяренные ковенцы посягнули на его звание.
За то, что Борис Федорович помог Шнайдеру продать арабам и пропить ешивский
холодильник, ковенцы отправили его за казенный счет в город Мюнхен. И там
он, опять как честный человек, решил жениться на фрау Маргарите Шкловской,
но его удостоверение личности израильтянина на беду оказалось просроченным!
А когда он на деньги невесты захотел вернуться в Израиль и все поправить, в
аэропорту он был арестован немецкой полицией и отправлен навсегда восвояси.
Я не знаю более страшной истории крушения любящих сердец!
Но вообще немецкие тюрьмы Борис Федорович хвалит, говорит, что жрачка
там очень хорошая, телевизор цветной, восемь каналов, работать не нужно, и
иногда он даже покупал себе яблочное вино. А в Израиле кормили несравненно
хуже, и в основном курицей, в камере было невероятное количество людей, а
телевизор был только типа в "ленинской комнате". Дольше всего, конечно, Боря
Усвяцов сидел в Союзе! В конце сорок третьего года его взял к себе вор в
законе, и сорок третий, сорок четвертый и сорок пятый годы он уже
гастролировал со своим шефом и разными тоже Райками и Ритками по украинским
вокзалам и рынкам. И его взяли с поличным на рынке в Днепропетровске и дали
первый трояк. А добавки до двенадцати лет Боря начал получать уже в лагерях.
Так что освободился он только в двадцать восемь лет, но зато на воле ему все
ужасно нравилось!
В Иерусалиме он тоже по привычке попробовал себя на автобусном вокзале,
но его несколько раз очень сильно избили, а потом посадили в Аккскую тюрьму,
где он и сошелся с Володькой Шнайдером. А в Беер-Шевской тюрьме они уже
сидели за голландские "визы", которые они предъявили в Машбире: там половина
кассирш румынки, и у них дурацкая манера: чуть что — вызывать полицию.
Вообще в Израиле жизнь Бориса Федоровича сложилась не очень легко, потому
что наличных денег он воровал мало, а ворованные чеки у него принимать
отказывались. Промышлял он в основном на улице Агриппы (внука Ирода
Великого) — от "Райского сада" до "Мамочки" — и поэтому повсюду
примелькался. Иерусалим — небольшой город, здесь трудно воровать на улице,
здесь люди знают друг друга в лицо.
Но вот после Мюнхена Борис Федорович жил у кантора Дунаевского, который
плевал в мэра, и отсюда начинается цепь его чудесных превращений в еврея.
У Дунаевского был сосед, пытавшийся лишить его звания ответственного
квартиросъемщика в довольно задрипанной квартире --
полуамериканец-полуиндеец, прошедший "гиюр" (мистическое посвящение в
евреи). И когда они чего-то не поделили на кухне, Борис Федорович отбил
горлышко от бутылки водки и отчаянно полез драться. А этот цивилизованный
индеец никогда раньше не видел таких страшных татарских рож, очень
растерялся и всадил ему прямо в брюхо столовый нож. И вы бы растерялись!
Уже когда Бориса Федоровича выпустили из больницы и состоялся суд,
идиотка-адвокатесса спросила потерпевшего, выпивает ли он, Борис Федорович
степенно откашлялся и сказал: "Конечно". А на вопрос суда, каждый ли день он
пьет, Борис Федорович, подумав, сказал: "У меня бывают перерывы по два
дня!", — а потом важно добавил: "И даже по три!" Потом вызвали свидетеля
Дунаевского, и тот, с презрением глядя на индейца, сообщил, что Борис
Федорович выпивает "как правоверный еврей по субботам", и это тоже было
только частичной правдой. Потому что по субботам, конечно, Борис Федорович
тоже пил, но тогда он вовсе не был никаким евреем, а еще был татарином.
Евреем же он стал, разводясь в раббануте со своей женой из "пионерского
скверика". Фактически в раббануте должны были слушаться целых два дела: по
установлению национальности супругов и непосредственно по разводу.
Свидетелем у него проходил рав Бильдер в серой шляпе, который раньше был
правой рукой академика Чеботарева по математике в самой Казани, откуда у
Бори Усвяцова все кровные родственники. То есть свидетель был на редкость
солидным. Рав Бильдер специально шныряет целыми днями около раббанута, чтоб
совершать хорошие дела, а остальных свидетелей раввинам искать было лень.
И Борис Федорович все как требуется сообщил: что мамаша у него всю
жизнь была еврейка, зажигала перед субботой свечи, а главное, надо было
правильно сказать, как зовут его жену Раю или как ее называют какие-нибудь
два еврея. И именно так ее называли два хайфских еврея, с которыми она в это
время проживала и которые регулярно спускали Бориса Федоровича с лестницы,
когда он, напившись, приезжал к ней просить на лечение предательской
индейской раны в живот. И в конце процесса требовался совершеннейший пустяк,
чтобы Борис Федорович произнес присягу, что он отпускает свою жену Раю, мне
пришлось стоять рядом и диктовать ему, но когда мы дошли до формулы — ХИ
МИГУРЕШЕТ МИМЕНИ — она изгнана от меня, — произошло вмешательство
провидения, и больше ничем то, что случилось, я объяснить не могу: Борис
Федорович неожиданно для всех присутствующих произнести эти магические слова
не смог! После того, как двенадцать раз подряд он вместо "МИМЕНИ" произнес
"МЕНЕМЕ", делая всю процедуру недействительной, раввинская тройка махнула
рукой и стала выписывать свидетельство о разводе. Сидели три
представительных ковенских даяна с поседевшими смоляными бородами и в
круглых добролюбовских очках и тревожно о чем-то переговаривались. Но из-за
этих "менеме" они были так утомлены, что у них просто не хватило сил
выяснить, кто же Борис Федорович — коэн, левит или просто исраэль. И
основные строки — "ненужное обязательно зачернуть" — остались нетронутыми!
То есть Борис Федорович формально выполнил все нужные пункты и, к безумному
ужасу ковенцев, получил официальный диплом полного еврея, хоть чем он при
этом может заведовать в Храме, осталось совершенно неясным. Песню он знает
вообще только одну: "Я не умру, так с горя поседею", но поет ее скверно и
после нее сразу засыпает. При этом по званию он теперь на две головы выше
ешиботника Шкловца, который хоть и стал "исраэль", но во всех документах
было сказано, что Шкловец всего лишь "перешел в еврейство", и не обратить на
это внимания, конечно, было невозможно.
Впрочем, Борис Федорович - человек относительно культурный: он часто
упоминает имя "специона африканского" — вообще очень интересуется
пуническими войнами, особенно битвой при Заме. И очень подробно знаком с
театром военных действий Второй мировой войны — даже может довольно точно
вычертить дислокацию австралийских войск на Крите по пятитомнику Черчиля.
Поэтому звание, присвоенное ему раббанутом, не такое уж незаслуженное. Но
теперь, когда в бухарском скверике ребята справляют "каббалат шабат" --
сретение субботы — Борису Федоровичу ковенцы часто выговаривают, что он
отказывается читать "броху", и он этим сильно недоволен. А когда степенный
ешиботник Венька Бен-Йосеф заявляет ему резонно, что "тебе же звание
присвоено!", Борис Федорович злится, начинает топать ногами и сердито
кричит: "Я этот диплом порву!"
Вообще у него начал портиться характер: напьется и начинает
допытываться, помню ли я Володьку Шестопалова, или злится на Глинку, что
никакого Сусанина на свете не существовало и Глинка его просто придумал из
головы.
Про то, что Сусанин выдуман, я впервые услышал именно от Бориса
Федоровича. А Володьку Шестопалова я не знаю.
Глава одиннадцатая
БЕРИ ВЫШЕ
В "Таамоне" никого не было. Негр растолкал меня и сказал, что они
закрываются. Может быть, Женя меня не заметил или просто не захотел меня
будить. Хмель прошел. Я попросил негра в последний раз записать мне на счет
и вышел на улицу. Запахло весной. Вот и еще одну зиму я здесь провел. Скоро
уже пальцев не хватит считать эти зимы. Я услышал, что меня кто-то тихо
окликает. Я подошел поближе. "Идите к Боре в госпиталь, — зашептал Арьев,
— я буду там вас ждать!" Он совершенно уже рехнулся, при встрече со мной
пока еще не нужны такие предосторожности. И я не собираю коробочки из-под
фруктового йогурта, как покойный Габриэлов. Но жизнь на дне очень
затягивает, и за средний класс меня принять уже нельзя.
Я пролез под колючую проволоку и стал ждать. Через несколько минут в
воротах госпиталя возник черный силуэт. Мы спустились по винтовой лестнице в
подвал, и я зажег толстую субботнюю свечу. Боря спал. Шиллера в подвале не
было, но в углу за его матрацем стояла початая бутылка арака.
Пока я оглядывался, Женя вел со мной шепотом невероятно возвышенный
разговор. Что пришли добрые люди с котом, и он струсил и сбежал с работы, но
теперь он им благодарен. Иначе он никогда бы не решился начать новую жизнь.
И мне он благодарен. Женя всегда немного плывет, и в разговорах его
постоянно приходится одергивать. "Вы не могли бы зайти ко мне в офис и
забрать оттуда мои вещи, — прошептал он, — я приготовил записку!"
— Давайте я сделаю костерок, — сказал я громким голосом, но Борис
Федорович даже не шелохнулся, — у них тут дрова запасены. Пожрать вы с
собой ничего не захватили?
— Что мне, с собой бутерброды таскать?! — недовольно отозвался Арьев.
Не сердитесь, вот у Бори есть редиска. Он уже ничего толком не может
украсть, кроме редисок. Докладывайте, что с вами стряслось. С женой опять не
заладилось?
Перестаньте строить из себя Смердякова, — прошипел он.
А вы перестаньте шептаться! Чего вы меня сюда ползком заставили
добираться? Поговорить о качестве прозы?
Я дал подписку о неразглашении.
Ох, ни хуя себе! О неразглашении чего?!
Большего я вам пока сказать не могу.
— Женя, вы удивительный болтун. Вы уже почти все сказали.
Не ловите меня на слове!
Вы поступили работать в КГБ?
— Бери выше!
— Выше я не знаю. Ваше здоровье!
— Крепкая, зараза. Знаете, чувствую себя обновленным человеком!
Мы пили арак из горлышка и закусывали редиской, Арьев сообщал мне прямо
поразительные вещи! Этот трепетный человек, этот эстет с больной печенкой
вдруг устроился в какое-то тайное русское общество, ля ренессанс рюс!
— Ну хорошо, русский союз, Молодая Россия, но при чем тут вы? --
недоуменно выспрашивал я. — У вас еврейский индекс пятьдесят четыре?
Индекс липовый. И они об этом знают. Я — русский, хорошо бы вам это
запомнить! — упрямо отвечал мой собеседник.
— Хорошо, хорошо, я не против, я тоже русский.
Борис Федорович Усвяцов перевернулся во сне и что-то промычал.
Мы еще выпили, и Арьев продолжал болтать о русских реформах.
"Зашевелились! Они думают теперь колонизировать Аляску. Но старец сказал
свое решительное "нет!", пусть гады возвращаются! Этих туда, а тех — сюда!
И знаете, кто их повернет? Пресса! Их повернет наш печатный орган. Эта
газета изменит судьбы мира!"
Женя был страшно взвинчен. Он размахивал своими нелепыми руками, и на
мрачных госпитальных стенах от костра отражались длинные тревожные тени.
— Вы имеете хоть отдаленное представление о том, как делается газета?
Я закончил с отличием тартуский филфак!
Мы все тут что-нибудь закончили, — сказал я.
— Понимаете, — пьяным голосом орал Арьев, — Министерство Интеграции
хочет купить старика — и израильтян можно по-человечески понять, евреев
сюда пока больше везти нельзя. Тогда самим нечего будет жрать. Конечно, живы
сионистские идеалы, но людей нельзя селить в юртах! Они все-таки не монголы!
И зря старец не готов ни к каким компромиссам! Но он неподкупен. Чист как
кристалл. А претворять его идеи за гроши приходится нам, рядовым работникам
"Конгресса"! Только вы никому не говорите, что я с вами делюсь, — это в
ваших же интересах. Они вас раздавят!
— Меня уже некуда дальше давить. Так это и есть "Русский конгресс"? Я
уже имел счастье слышать.
Женя картинно развел руками: "Через пять лет в России не останется ни
одного еврея! "Национальный обмен" — вот главная идея старика! Помочь всем
угнетенным нациям вернуться в точки исхода. И вернуть России всех
генетически русских!"
— Бред! Каких русских?! Разве что вы сами и пять придурков в
Аргентине. Но я не видел еще ни одного человека, который готов вернуться в
Новую Москву. И как вам удастся их отловить? Или вы их клиппируете, как
аистов?!
Женя посмотрел на меня внимательно, но сдержался и ничего не сказал. Я
понял, что он чего-то не договаривает.
— Слушайте, Арьев, шепните мне по-честному, вы же не поддерживали
"Указ 512"?! Зачем же вы с ними сотрудничаете? Вы плохо кончите.
Может быть и так, — сказал он, на секунду очнувшись, — терять мне все
равно нечего. Вам никогда не приходилось служить в национальном офисе?
Сидеть там с половины восьмого до трех и молиться на свой индекс?!
Единственная отдушина — это читать в сортирах детективы. А тут запахло
свободой и жизнью. И все-таки делаем настоящее дело! Скоро в Израиле
появится свой Нобелевский лауреат!
— В какой области?
При чем тут области? В литературной области! В изящной словесности.
Я только изумленно присвистнул.
А кого вы собираетесь отрядить в Нобелевские лауреаты? Ирину Левинзон?!
Или, может быть, Гришку Вассермана?
Это еще кто? Поэт? Сколько их развелось! — Женя неодобрительно раздул
ноздри. — Нет, скорее всего, выдвинут Мишку Менделевича.
— "Армяшку"? — опешил я.
— Да вы читали его дремы о русском корне? Старец был потрясен!
— Я не читаю по-турецки.
— И зря! Впрочем, есть переводы. Я впервые кому-то позавидовал --
талантище! Даром что бакинец.
— Слушайте, может быть, вы и сами надумали вернуться? — спросил я с
любопытством.
Арьев деланно засмеялся: "А почему бы и нет? Все куда-нибудь
возвращаются. Все равно скоро подохнем. Если вы захотите, я скоро смогу
начать вас печатать. Да не стройте из себя девственницу! Раз пишете, значит
желаете видеть себя напечатанным. Если старцу Ножницыну подойдет, я смогу
брать у вас по одному материалу в номер. Тема не имеет значения".
— У вас что, ежемесячник? — как можно вежливее спросил я.
А черт его знает, я еще сам не разобрался. Говорят, что это будет не
простая газета, а, так сказать, для вождей. Вроде предостережения.
— Кто же это вам говорил?
— Кто надо, тот и говорил. Начальство говорило. В общем, ждите меня
здесь по четвергам, и пока никому ни слова. В это же время, и приготовьте
какой-нибудь стоящий материал. Этот упырь пусть тут пока валяется, а второго
юродивого мы отсюда перевели.
Я решил, что ослышался, и промолчал.
— У вас нет с собой немного денег? — спросил я. — В виде аванса.
С деньгами сложность. Я же сказал вам, что текст должен понравиться
старцу. Сколько вам нужно?
Дайте сто шекелей. Или знаете, дайте сразу сто двадцать. Если рассказ
не подойдет, то я вам верну.
Брат! Ты сделаешь так, чтобы рассказ подошел! — жестко отрезал Арьев и
стал подниматься к выходу.
— Я постараюсь, "брат", — сказал я ему вдогонку. И вдруг увидел, что
Борис Федорович не спит и пристально из темноты на меня смотрит.
- Продался христопродавцу? — торжественно спросил он.
- Продался, продался, — ответил я недовольно.
- Если эта гнида что-нибудь сделает с Шиллером, я ему пасть порву.
- Конечно, Боря, порвешь, — сказал я устало, - но лучше тебе самому
отсюда убираться.
Он зло засопел, потом пробурчал:
— Возраст уже не тот — мне хата нужна с плитой. Веди меня к
христианам — пусть везут в Европу, я согласен.
Хорошо. В следующий понедельник пойдем, в Йом-шени. Только не пей с
утра - Ван-Хувен этого сильно не любит.
Глава двенадцатая
АРЬЕВ НЕ СОВРАЛ
Держа деньги в руках, я поплелся домой. Теплый ветерок из спящей
кондитерской потрепал меня по лицу. Где-то в конце мира, на краю бездны,
брести к себе в бревенчатый сарай, думал я. Вот то, чего ты хотел. И
добился. Ты свободен. Ты на хуй никому не нужен. Кроме Бориса Федоровича и
эт...
