Лев Александров. Две жизни
страница №7
...тает кому попало.Сергей сперва был уверен — стукач. Недавно понял: просто дурак, талантливый
дурак. А стихи есть хорошие. Например "Декабристы". Там есть строчки:
"Пусть по мелочам биты вы, чаще самого частого, но не станут выпытывать
имена соучастников". Мальчишеские стихи, конечно, еще как станут! Борис
Великанов, послушав, сказал: мало вычеркивает, есть неточные обороты. Что
такое "чаще самого частого"? Только для рифмы. Сам Борис ходит теперь к
Горячеву редко, только играть и выпить, стихи не читает. Но Сергею наедине
пару раз почитал немного из военных. Есть у Бориса какая-то компания, Сергей
не допускается, хотя Вовка Горячев, кажется, вхож. По ряду признаков и
женщина у Борьки появилась. Не случайная связь, а вроде серьезное.
Сергей минут двадцать посидел у стола, выпил пару стопок для
настроения, закусил — хлеб, сало, соленые огурцы. Потом включился. Игра
стандартная: минимум рубль, ограничения сверху нет, но набавлять не более
трех раз. У Сергея с собой было двести с мелочью — остаток стипендии. Часа
полтора игра шла скучная. Громов выигрывал, но по маленькой. Вовка в
небольшом проигрыше, у Сергея плюс пятьдесят. Играли солидно, почти без
блефа, тоска. На очередной своей сдаче Сергей решился. На руках два валета,
остальное шушера. Пару раз до обмена добавил по десятке. Никто не спасовал,
Горячев попросил две карты, — может действительно тройка есть, а может
делает вид, к двойке прикупает. Следующий, Юрка Громов, тихо сказал:
— Обойдусь. От добра добра не ищут.
— Без меня.
Сергей взял одну карту, смотреть не стал, положил перед собой. В банке
уже было рублей сто. Вовка добавил тридцатку. Громов:
— Мало, товарищ Горячев. Вот твоя красненькая и сверху десять.
Сергей молча положил сорок рублей и сверху две тридцатки. Вовка долго
думал и со вздохом отсчитал семьдесят рублей::
— Отвечаю.
Громов, не раздумывая:
— Шестьдесят и две сотни.
Сергей взял со стола обмененную карту, не спеша посмотрел. Восьмерка
червей. Вытряхнул из кармана все деньги. Отсчитал полтораста, все видели --
остались три рублевки. Из внутреннего кармана пиджака достал карманные
золотые часы "Мозер" с крышечкой.
— Трофейные. На фронте от разведчиков в подарок получил. Как оцените?
Громов долго разглядывал часы.
— Ну что ж, сотен восемь можно дать.
— Меньше, чем за полторы тысячи не отдам.
Остановились на тысяче двести. Сергей положил часы поверх денег в
глубокую тарелку — банк:
— Тысяча сто пятьдесят сверху.
Горячев бросил карты.
— Куда мне с дерьмовой тройкой! Я так, почти бесплатно погляжу.
Громов:
— Додик, посмотри мои. Пополам?
Мирский посмотрел, покачал головой.
— Нет, Юрочка, я лучше тебе одолжу, чем просто так выкидывать.
Громов минут пять молчал. Потом зло сказал:
— Пас. На, посмотри мои.
Он открыл тузовый стрит. Сергей аккуратно сложил деньги, спрятал часы в
карман. Громов протянул руку:
— Серега, дай взглянуть.
— За взглянуть деньги платят.
Еще часа два играли, но Сергей больше не рисковал. В результате пятьсот
с лишним чистого выигрыша.
На следующий день Сергея после лекции вызвали в партком МГУ. Принял сам
председатель, доцент с мехмата. Разговор был коротким.
— Ты, Лютиков, весной кончаешь. Что думаешь дальше делать?
— Хотел подать в аспирантуру.
— Подождать придется. Никуда наука от тебя не уйдет. Запрос на тебя
пришел. Требуют рекомендацию парткома по поводу назначения в Отдел науки ЦК
на должность инструктора по гуманитарным наукам. Мы рассмотрели на заседании
парткома и решили рекомендовать. Согласия твоего не спрашиваю.
Глава IX. БОРИС
1.
— А то остался бы, Боречка, на ночь. Я баба жадная, мне двух часов
мало, особенно с молоденьким таким. Лестно ведь старухе. Девок молодых
полно, у учительши живешь, дочка на выданьи, а ко мне в деревню за пять
верст ходишь. Останься, милай!
— Нельзя, Феня. Ночью тревога может быть, проверка.
Борис одевался, не поднимая головы. Вот уже третий раз он у этой Фени,
и опять после мутит, будто тухлое яйцо съел. Еще весной Юрка Васильков отвел
его в клубе между танцами в сторонку.
— А твоя Олечка ничего, симпатичная. Только, небось, все всухую, а,
Борька? Танцевать — танцует, прижимается, а дальше ни-ни?
Борис не ответил. Его всегда коробили эти постоянные жеребячьи
офицерские разговоры, хвастливые откровенности.
— Что стесняешься, лейтенант? Не мужик, что ли? Конечно, хозяйская
дочка, неудобно. Хочешь, адресок дам? Здесь недалеко в деревне баба одна,
солдатка, живет. Пожилая хотя, за тридцать уже, а может и все сорок, но
горячая и любит это дело, страсть! К ней все наши ребята ходят. И даже
Кузьмич два раза удостоил. Так что проверено — мин нет, триппер не
подцепишь.
— Что ж она, деньгами берет?
— Какие деньги? Она сама заплатить готова. И молоком напоит, и самогон
поставит. Ну, для первого раза, чтобы приличнее было, возьми плитку шоколада
из офицерского пайка. Хочешь, я свою добавлю.
Борис шел не спеша. Еще только девять часов, а сумерки. Ничего не
поделаешь, август. Подумать только, полгода он в этом паршивом городишке. Но
жаловаться грех. Служба офицерская, командирство, взвод (уже третий набор
принял) — все стало привычным и необременительным. Чем больше доверяешь
людям, тем больше они заслуживают доверия. Борис ко всем бойцам, даже к
мальчишкам, только что призванным, обращался на вы. Сперва, чувствовал,
удивлялись и даже, наверное, смеялись за спиной. Крошин как-то сказал
укоризненно:
— Что это вы, товарищ лейтенант, каждому шибздику "вы" говорите? Когда
старший командир "вы" говорит, значит недоволен. Так только выговор
объявляют или замечание официальное делают.
Потом привыкли. Борис знал — солдаты к нему хорошо относятся. И не
потому, что не кричал на них, не ругался. Они видели — дело знает, на
занятиях по матчасти в книжечку не заглядывает, на тактических учениях
решения принимает не по уставу, а по обстановке. Фронтовики понимали: учит
правильно, чтобы потерь поменьше, а врагу похуже. Со старшиной уже через
полмесяца жили душа в душу. Понял: для Крошина армия это жизнь, другой не
знает, а для него, Бориса Великанова, времянка. Поэтому пусть подворовывает
слегка, на то он и старшина, помкомвзвода. Зато вся взводная бюрократия в
ажуре. Борис и не проверял никогда, подписывал, не глядя.
Дома с хозяевами отношения самые теплые. Николай Степанович иногда
раздражал многословием, уж очень педагогическими, учебническими
литературными суждениями, нет, не современными, не "по Абрамовичу", а
провинциально интеллигентскими, в меру прогрессивными. В то же время
рискованных утверждений никогда себе не позволял, Бориса побаивался:
все-таки офицер, взводом командует. Ирина Петровна, немного взбалмошная,
гораздо более искренняя, но одновременно вполне прагматичная, возможных
материальных выгод не упускающая, с Борисом разговаривала, как с членом
семьи. Попросила дать домашний адрес и написала восторженное письмо
Елизавете Тимофеевне, в котором всячески хвалила ум, воспитанность и
образованность Бориса. Та, естественно, ответила, поблагодарила, а в
очередном письме Борису поинтересовалась, не видит ли в нем хозяйка будущего
зятя.
С Ольгой Борису было просто. Стандартное ухаживание с шутливыми
пикировками, танцы, ничего серьезного ни у него, ни, по-видимому, у нее.
Ольге явно льстило, что за ней ухаживает, гуляет с ней вечером по главной
улице поселка не мальчишка, а командир, фронтовик, гораздо (на целых три
года) старше ее.
Много времени Борис проводил в библиотеке. Часто, отослав взвод с
Крошиным на полдня в поле на тактические учения и строевую подготовку,
часами читал Гете, Гейне, Ницше. Ольга поставила ему особый столик, не в
маленькой читальной комнате, а у окна за книжными полками. Впрочем, и в
читальной никогда никто не сидел. Борис был потрясен прозой Гете. До войны
читал стихи, пробовал одолеть "Фауста" и не смог: скучно, многословно. После
любимого Гейне добротные стихи Гете казались тяжеловесными, слишком
правильными. Но проза, особенно оба тома "Вильгельма Майстера" и " Дихтунг
унд Вархайт", поразили. Действительно — олимпиец. Казалось — что еще можно
сказать о жизни, о человеке? Но все-таки Гейне был ближе. Перечитывал
"Райзебильдерн", переводил стихи из "Бух дер Лидер". Взялся даже за
"Дойчланд — айн Винтермэрхен", перевел половину и надоело.
В библиотеке каким-то чудом сохранился весь Ницше по-немецки. Когда-то,
лет шестнадцати, Борис запоем читал и перечитывал "Заратустру". "Человек
есть нечто, что нужно превзойти" — казалось глубокой мудростью.
Эмоциональная мистическая образная проза Ницше действовала, как стихи.
Теперь увидел: стихи не очень хороши. Конечно, никаким "предтечей фашизма"
этот искренний и больной человек не был.
Борис не только переводил. Особенно много писал ранней весной.
Пять-шесть стихотворений объединил он в "Весенний цикл". Сейчас, возвращаясь
вдоль лесной опушки к поселку, Борис молча декламировал в такт шагам.
Разве я могу рассказать
В неумелых своих строках,
Как под солнцем слепит глаза
Нерастаявший снег в полях.
Где найти такие слова,
Будто небо — просты и ясны?
Как стихами нарисовать
Образ юности и весны?
И кому рассказать о ней?
Я оглядываюсь кругом --
Вижу, осень в сердцах людей,
Люди думают о другом.
Если мир наш с ума сошел,
И идет по стране война,
Разве все же не хорошо,
Что на землю пришла весна?
Разве ветер в лицо не бьет?
Разве можно угрюмым быть,
Если молодость нас зовет
И выдумывать и творить?
Пусть же ты сегодня один,
От веселых друзей далек, --
Для себя одного находи
Сочетанья несвязных строк.
И ходи, и смотри кругом,
И пошире открой глаза,
Чтобы видеть все и потом
Обо всем себе рассказать.
У крыльца Бориса ждала Ольга.
— Гуляешь, товарищ командир? А к тебе твой денщик прибегал. Велел
передать, чтобы сразу, когда бы ни пришел, явился к ротному.
Костин жил в одноэтажной пристройке к зданию школы.
— Товарищ старший лейтенант...
— Отставить. У Феньки был? Да я не ругаюсь, Борис. Просто хотел
пораньше тебе сказать. Пришел приказ из Округа. Ты и еще несколько офицеров
из ЗСБ направляетесь в распоряжение штаба Степного фронта. Завтра все дела
приведешь в порядок, послезавтра утром сдашь взвод Крошину. Как взвод-то? С
этим ты уже целый месяц.
— Взвод хороший, Николай Кузьмич.
— Жалко с тобой прощаться, лейтенант. Ты завтра вечером ко мне после
ужина приходи, посидим напоследок.
2
Борису везет. Кончается сорок третий год, а он опять в Москве. Точнее
не в Москве, а в поселке Листвяны по Ярославской дороге рядом с Москвой.
Танковая бригада, в мотострелковом батальоне которой Борис так недолго
провоевал командиром взвода, в первом же бою после последнего взятия
Харькова потеряла все танки и была отправлена на переформировку на станцию
Петушки в семидесяти километрах от Москвы. Через месяц бригада прекратила
существование, и Борис попал сюда, в Листвяны, во вновь формирующийся САП на
должность ПНШ-2. Дел в полку во время формировки у Бориса было не много.
Командир полка, подполковник Курилин, москвич, ночует дома и на почти
ежедневные отлучки Бориса смотрит сквозь пальцы. Договориться с помпохозом о
сухом пайке вместо талонов в офицерскую столовую удалось сравнительно
дешево: поллитра, купленные на Тишинке — главном московском черном рынке.
Днем в полку Борис обедал без всяких талонов, так что концентраты, комбижир,
белый хлеб — все эти потрясающие деликатесы офицерского тылового пайка, шли
домой. Елизавета Тимофеевна была счастлива. О войне Бориса не расспрашивала,
сам не рассказывает, значит не хочет или не может. Хватит с нее писем, хотя
в письмах врет, конечно.
Университет еще летом вернулся из эвакуации в Москву. С Ирой Борис за
пару месяцев так и не встретился. Позвонил. Сегодня занята. Больше не
звонил. Да и времени не было. Решил сдать все теоретические зачеты и
экзамены за третий и четвертый курсы. Приходил на экзамены в форме, с
лейтенантскими танкистскими погонами, с наганом в кобуре на ремне через
плечо. Профессора удивлялись, ставили пятерки. После очередного экзамена шел
к Горячеву. У Вовки всегда можно было выпить, потрепаться без тормозов.
За два дня до нового года поздно вечером позвонил Горячев.
— Тебя на новогоднюю ночь с твоего военного объекта отпустят? Приходи,
Борька. Знакомые кое-какие будут. Не пожалеешь. И не вздумай ничего
приносить. Всего хватает.
То, что у Вовки всегда всего хватает, Борис знал хорошо. Ребята
рассказывали, — в эвакуации Горячев многим помогал. И в Свердловске, и в
Ашхабаде, когда нужно, появлялись продкарточки, справки с печатями. Вовка не
объяснял, его не спрашивали.
Тридцать первого Борис проводил сорок третий с Елизаветой Тимофевной.
Выпили по рюмке сухого за то, чтобы в сорок четвертом все кончилось, чтобы
Бориса не успели снова послать на фронт. Борис знал — в феврале снова
воевать, но матери об этом не говорил. В одиннадцать Борис встал.
— Я пошел, мама. До утра не жди. У Вовки старая компания собирается, я
обещал.
Мог бы не говорить, Елизавета Тимофеевна никогда не спрашивала, куда и
с кем, надолго ли.
К Горячеву на Смоленскую успел пешком. До нового года оставалось десять
минут. За столом человек пятнадцать, старый год провожали. Почти все
университетские, с разных факультетов. В Ашхабаде студентов осталось мало,
передружились. Борис сразу увидел Иру. Изменила прическу, губы карминовые
(раньше никогда не красила). Рядом с ней очкарик с физфака, лицо знакомое по
окопам, имя забыл. Горячев встал из-за стола, обнял Бориса, подвел к столу.
— А это, ребята, кто не знает, Борис Великанов. Не смотрите, что в
задрипанном пиджачке. Мы все здесь неполноценные, в тылу отсиживаемся, а у
него две звездочки на погонах, под Москвой воевал рядовым, а теперь сам
начальник, только забыл какой, танкист, кажется. Кто на окопах в сорок
первом был, тем известно: Борька парень хороший, а главное — стихи пишет.
Настоящие. Борька, не может быть, чтобы тоста не было. Прочти. Выпей сперва
для разгона и прочти.
После граненого стакана разбавленного охлажденного за окном спирта
(некрепкий, градусов тридцать) настроение поднялось. Закуска — лучше не
надо: сало, огурцы соленые, американская тушенка в банках. Все-таки Горячев
волшебник.
Ира подняла глаза, улыбнулась. Такая знакомая, кокетливо- капризная
улыбка.
— Прочти, Борюнчик (научилась у Елизаветы Тимофеевны), прочти, не
бойся, все свои.
Ну и что, и прочту. Не для них написано. Думал, будет Вовка и несколько
ребят, с которыми уже у него встречался. Чего бояться? Дальше фронта не
пошлют.
Встал, налил полный стакан.
— С новым годом, со старым счастьем!
Наша жизнь пополам расколота,
Больше нечем нам дорожить,
Незаметно проходит молодость, --
Мы еще не начали жить.
Мы сегодня только мечтаем,
Говорим: потерпи, подожди.
Может, мы наконец узнаем
Настоящее впереди.
Днем рассеются тени ночи,
Соскребем душевную грязь,
Будем думать и жить как хочется,
Ничего, никого не боясь.
Людям, миру, ложью залитому,
Сможем прямо смотреть в глаза,
Над смешным смеяться открыто,
Не оглядываясь назад.
Люди, время и войны отняли
Все, что нам наполняло жизнь.
Одиноким и беззаботным,
Нам осталось одно — дружить.
Кроме вас у меня на свете
Ничего хорошего нет.
Так не будем пятнами сплетен
Пачкать память тоскливых лет.
Говорят, что счастье лишь на небе,
И не стоит о нем жалеть,
Но увидим же мы когда-нибудь
Наше счастье на нашей земле.
И не стоить грустить о прошлом,
Ничего ведь не было в нем.
Дорогие мои, хорошие,
Мы за счастье сегодня пьем.
За залитые солнцем дали,
Дни, что все-таки к нам придут,
И за то, чтобы их дождались
Те, кто вместе со мною пьют!
Ира вскочила, протянула рюмку.
— Прелесть, Борька. Первый танец твой.
Очкарик с физфака сказал важно:
— Неплохо. Настроение есть. Только "Дорогие мои, хорошие" — из
Есенина.
Смотри, какой эрудит.
Тишина за столом. Борис не отрывал глаз от Иры. Красива, ничего не
скажешь. И неспокойна. Гложет что-то.
Вовка покрутил ручку патефона, поставил вальс. Ира вытащила Бориса.
— Пойдем, Боречка, вспомним старое.
Такой знакомый запах волос. И руки на плече у самой шеи, большой палец,
будто невзначай, время от времени нежно гладит щеку.
— А ты стал лучше танцевать. Кто учил?
— Находились. Знаешь, я сейчас тебя поцелую. Твой этот хмырь в очках в
драку не полезет?
— Не надо, Боречка, мы уже взрослые.
— У меня стихи в голове крутятся. Кончится пластинка, я в уголок
отойду, а потом снова потанцуем. Хорошо?
Через двадцать минут Борис отозвал Горячева.
— Вова, поставь "Утомленное солнце".
— Только что ставил.Ты что, не слышал?
— Не слышал. Мне сейчас надо.
Борис подошел к Ире.
— Эрлаубен за мир, фройлен!
— Не хвастайся, Боречка, я и так знаю, что ты по- немецки можешь. Ты
же не любил танго.
— Так получилось, что в данный момент меня устраивает только танго.
Медленные скользящие шаги.
— Ирочка, поближе голову. Прислонись щекой. Я тебе на ухо шепотом.
В ритме танго дорогой слепою
Нас незримая сила ведет.
Я сейчас поцелуем закрою
Твой смеющийся рот.
Верно станут над нами смеяться,
Разве могут другие понять,
Что с тобою нельзя удержаться,
Если хочется целовать.
И друзья, и сегодняшний вечер,
И вино мне напомнили вновь
Новогодние прежние встречи,
Неумелую нашу любовь.
Мы друг друга нескладно любили,
Только мучась взаимной борьбой.
Мы в то время, наверное, были
Очень маленькими с тобой.
Знаю, не возвращается прежнее,
Но в полночный торжественный час
Что-то очень простое и нежное
Вновь опутало близостью нас.
Я мечтами грядущее крашу.
На меня потихоньку взгляни --
Выпьем вместе за молодость нашу,
За меняющиеся дни.
— Это ты правда только что сочинил? Спасибо, Боречка. Напишешь их мне?
Не сейчас, конечно. Позвони, когда напишешь, встретимся.
— Я по почте пришлю. Занят буду.
Утром Ира ушла с очкариком.
3.
В боях под Одессой потеряли половину самоходок. Тяжело ранило ПНШ-1.
В начале мая сорок четвертого полк стоял в небольшой деревушке около
станции "Раздельная", укомплектовывался. Борис сбился с ног. Начальник
штаба, майор Суровцев, уже дней десять пил без просыпа с замполитом полка,
подполковником Варенухой, нового ПНШ-1 еще не назначили, и Борис один с
помпотехом, капитаном Карнаушенко и начартом, старшим лейтенантом Щеголевым,
принимал машины, оформлял людей, мотался на мотоцикле по вышестоящим штабам
и хозяйственным управлениям Третьего Украинского Фронта. Их полк считался
РГК, и приходилось иметь дело непосредственно с чиновниками фронта, которые
и сам полк с его малокалиберными "сучками", и особенно ПНШ-2 с двумя
маленькими звездочками на погонах в упор не видели. Чем выше штаб, чем
дальше от передовой, тем строже следят за выправкой, тем больше унижений.
В полку относились к Борису хорошо. Ему было легко находить общий язык
и с офицерами, и с бойцами подчинявшегося ему отделения разведчиков.
Командовал отделением старший сержант Абрам Поляков, горбоносый еврей лет
тридцати. За бои под Одессой Борис настоял на представлении его ко второму
ордену Красной Звезды (первый Поляков получил под Сталинградом), но дали
только медаль "За отвагу". Борис за Одессу ничего не получил: Суровцев не
представил, видно ждал, что Борис попросит.
Борис как-то спросил:
— Скажите, Поляков, почему, если опасно, сами идете, никогда своих
ребят без себя не посылаете?
— Вам, товарищ лейтенант, не понять. Если у Ивана слабину заметят,
скажут: "Струсил Ванька, да ведь и вправду страшно". А про Абрама скажут:
"Все они такие".
— Вы чувствуете особое к себе отношение? Кто- нибудь позволяет
антисемитские высказывания?
— Что вы, товарищ лейтенант, на передовой этого и быть не может.
Автоматы у нас немецкие. Кто после боя разберет, чья рука курок спустила?
В свободные минуты Бориса охватывала тоска. Несмотря на ежедневную
суету и физическую усталость, он чувствовал себя бездельником. В Грязовце и
на формировке под Москвой он приучил себя к почти постоянному предельному
умственному напряжению. Чтение, занятие по учебникам для экзаменов,
переводы. А здесь духовный голод. И хотя все вокруг приятели — все вокруг
чужие. В один из острых приступов тоски написал (вернее, сочинил и запомнил)
стихи:
Кто сказал вам, что я поэт?
Кто поверил, что я ученый?
На боку моем пистолет,
На плечах у меня погоны.
В струнку вытянувшись, иду,
Такт подметками отбиваю.
Без излишних и вредных дум
Я сквозь жизнь строевым шагаю.
Отвлеченное чуждо мне,
Ко всему отношусь спокойно,
Лишь о женщинах и вине
Говорить для меня достойно.
Пятачки на груди людей --
Верх возможной на свете славы.
Я присяге верен своей,
Я читаю одни уставы.
Я на вещи и мир гляжу
Через призму сапог солдатских,
Я людей по плечам сужу,
Презирая нескладных штатских,
Потому что один просвет
Украшает мои погоны.
Кто сказал вам, что я поэт?
Кто поверил, что я ученый?
Полк полностью укомплектован. Прибыл, наконец, и новый ПНШ-1, старший
лейтенант Мещеряков, небольшого роста, несколько суетливый офицер. Направили
его в полк прямо из медсанбата, где, по его словам, он отдыхал почти месяц
после легкой осколочной царапины плеча, полученной под Одессой.
Девятого мая полк подняли по тревоге. Шли всю ночь и утром остановились
на берегу Днестра против деревушки Вайново. С другой стороны реки --
трескотня пулеметов, частые разрывы снарядов. Курилин, уже полковник (третью
звезду на погоны и орден Красного знамени получил сразу после Одессы),
собрал всех офицеров.
— Поздравляю, товарищи, мы вышли на Днестр, государственную границу.
Саперные части фронта уже подготовили для нас понтонные плоты. Завтра ночью
переправа. Наши части захватили на том берегу небольшой плацдарм и сейчас
ведут бои по его расширению. Немцы пытаются плацдарм ликвидировать. Им это
почти удалось. Сегодня от первоначальной малой земли глубиной 10 — 15
километров остался клочок километров пять. А было еще меньше. Значение этого
плацдарма для будущего наступления вам должно быть понятно. Наша задача:
скрытно и по возможности без потерь переправить все двадцать самоходок и
занять рубеж на левом фланге нашей обороны, начиная от реки и метров на
триста. Там сейчас одна пехота и две артбатареи. За переправу отвечает
Суровцев. Пустых блиндажей на той стороне полно — рыть не придется. Штаб
полка дислоцировать поближе к берегу. Тылы полка остаются здесь. Помпохозу
организовать доставку продовольствия на лодках, переправить одну полевую
кухню. Помпотех — на малую землю с группой ремонтников. Начарт остается
здесь, обеспечивает бесперебойное снабжение боеприпасами. В его распоряжении
все грузовики, кроме одного "студебеккера" и одного "шевроле" для помпохоза.
ПНШ-1 со связистами обеспечивает телефонную связь штаба и моего КП с
соседями на плацдарме, с тылами полка и со штабом Армии. ПНШ-2 с
разведчиками на плацдарме непосредственно в моем распоряжении, а сейчас в
распоряжении начштаба для подготовки переправы. Все. Несколько слов сейчас
скажет замполит.
Варенуху Борис не слушал. Косноязычный, непросыхающе пьяный замполит с
трудом промямлит несколько общих фраз, велит парторгу провести прием в
партию под лозунгом "Иду в бой коммунистом". Все штабные офицеры, кроме
Бориса, и комбаты уже члены, несколько новых молоденьких командиров машин
наверняка вступят.
Когда кончилось, пошел к разведчикам. Велел Полякову проверить оружие:
автоматы, пистолеты (хотя полагалось только офицерам, у всех разведчиков
были немецкие), финки. Разобрал и смазал два своих: числящийся за ним "ТТ" и
немецкий "Вальтер". Велел всем отдыхать до вечера, а сам пошел к Суровцеву.
— Товарищ майор, явился за приказаниями по переправе.
— Как стемнеет, будь с разведчиками на берегу. Река широкая, плоты
хреновые, раз пять каждый плот придется туда и обратно перетягивать, бардак
будет страшный. Ребята у тебя бывалые, Абрамчик твой тоже парень с головой.
На плот по два разведчика, чтобы не канителились ни здесь, ни там. Сам с
первым рейсом на плацдарм. Перед началом переправы получишь у полковника
схему дислокации машин на той стороне, посмотри подходы, как идти
самоходкам. Возьми с собой пару ребят проводниками для комбатов. Какие тебе
еще приказания? Разберешься, не маленький.
Переправа прошла без потерь. Потом — пять суток непрерывного боя.
Семнадцатого мая стало тихо. Немцы поняли — ликвидировать плацдарм не
дадут, наши поняли — расширить плацдарм не удастся. Утром восемнадцатого
мая перед строем офицеров полка был расстрелян командир второй батареи
капитан Семен Голубович. У Бориса сложились хорошие отношения с этим, уже за
тридцать, полноватым молчаливым белорусом.
В полку уцелели четыре самоходки. Их врыли в землю на левом фланге
обороны. Мещерякова тяжело ранило, так что полк опять без ПНШ-1. Установили
дежурство штабных офицеров на Малой земле, и первым на две недели остался
Борис. Кроме экипажей машин под его началом были три разведчика, два
связиста и фельдшер. Кормила их кухня соседнего пехотного полка, так что с
большой земли гости приезжали редко, только начфин с зарплатой и почта, если
была.
Через несколько дней Борис написал ночью при свете коптилки стихи о
расстреле Голубовича. Написал сразу без помарок и исправлений. Как будто под
диктовку.
Баллада о моем друге капитане
Семене Ивановиче Голубовиче,
расстрелянном в Бессарабии 18 мая 1944 года.
Это было на Малой земле
С той стороны Днестра,
Где все измученнее и злей,
Где люди забыли страх.
Пять километров ширины
И в глубину два,
Такого за три года войны
Я еще не видал.
Было много пехотных полков
С той стороны реки.
Тридцать, двадцать, меньше штыков
Водили эти полки.
Тот, кто на той стороне был,
Мог бы по пальцам счесть
Пушки, танки и наши гробы--
СУ-76.
В то время шла по земле весна,
Цветы принося полям,
Но трупов было больше, чем нас,
И мы задыхались там.
В ушах стоял орудийный гром,
В глазах пожаров огни,
И столько пуль летало кругом,
Что сталкивались они.
И часто не спали на том берегу
С утра и до утра.
Нам рвал перепонки Юнкерсов гул
И жалили Мессера.
Со мной воевал один комбат,
Он был товарищем мне.
Спокойный, смелый, простой солдат,
Как многие на войне.
Он самоходки в атаку водил,
Сам всегда в голове,
И дзоты гусеницами давил,
Будто бы на КВ.
Мы рвались на север, на запад, на юг,
Ходили в немецкий тыл.
Сгорела машина его в бою,
И сам он контужен был.
А утром рано, едва чуть свет,
Комбатов созвал командир:
— Сигнал к атаке — пачка ракет,
Начало — двадцать один.
Для подготовки даю весь день,
Пехота — поддержка нам,
И эту, как сотни других, деревень,
Взять и остаться там.
А он поднялся и сказал так,
Стоя у всех на виду:
— Вчера я сделал двенадцать атак,
Сегодня я не пойду.
В моих висках словно молот бьет,
Сумрачен солнца свет.
Пусть батарею другой ведет.
Полковник ответил:
— Нет.
Он не на ветер бросал слова,
Весь день пролежал больной.
Две самоходки комбата-2
Не вышли сегодня в бой.
А восемь машин других батарей
Ворвались, дома круша,
И пять возвратились к нам на заре --
Пехота не подошла.
А утром на лодке приплыл майор
К полковнику и сказал,
Что он из Армии прокурор,
И книжечку показал.
— За то, что полк не исполнил приказ,
Деревню отдал врагу,
Пять процентов полка и вас
Я расстрелять могу.
Полковник наш побледнел слегка,
Но овладел собой.
— Второй комбат моего полка
Не вышел вчера в бой.
Увел майора к себе в блиндаж
И долго что-то шептал,
А после взял майор карандаш
И приговор написал.
Верно полковник с ним неспроста
Пару часов сидел.
Весь офицерский состав
Выстроить он велел.
Вышел майор, видно спеша,
Выстроились едва,
И, в руках бумагу держа,
Вызвал комбата-2.
Плечи расправив, потупя взор,
Он перед строем стоял,
Пока, заикаясь, нам майор
Приговор прочитал.
Я не помню его слова,
Я на друга смотрел.
Как опустилась его голова,
Услыша в конце: расстрел!
Встал позади у него солдат
В трех-четырех шагах.
В спину направленный автомат
Трясся в его руках.
Понял он, что сейчас конец,
И крикнул:
— Прощай, друзья!
Прощай, мама! Прощай, отец!
Прощай, Наташа моя!
Руки за спину он сложил,
Плечи выше поднял,
Ноги расставил, глаза опустил
И пули в затылок ждал.
И автоматчик курок нажал,
Но автомат молчал.
Он пять минут перед нами стоял
И пули в затылок ждал.
Бросил наземь майор автомат,
Свой пистолет взял
И восемь пуль в затылок подряд
Одну за другой послал.
В лесу под тополем он зарыт,
И мать его не найдет,
Могилы нет, и крест не стоит,
И мох наверху растет.
Я пишу на Малой земле
С той стороны Днестра,
Где все измученнее и злей,
Где люди забыли страх.
Никто не знает — где и когда,
Пуля или снаряд.
А лодки возят людей сюда
И никого назад.
4.
— Товарищ лейтенант, начштаба подходит, с ним капитан незнакомый.
— Что же вы раньше не могли сказать, лодку прозевали?
Борис выскочил из блиндажа, как был, в трусах и босой. Середина июля,
пятый час — самое жаркое время дня. До вечернего немецкого концерта чуть
больше четырех часов.
— Товарищ майор...
— Отставить! Ты бы еще трусы снял. Распустились здесь на отдыхе.
Живут, как в раю, яблоко с дерева сорвать лень, пусть само упадет.
Познакомься, новый ПНШ-1, капитан Шерешевский Александр Иванович. А этот
голопузый — лейтенант Великанов Борис Александрович, ПНШ-2. Пусть капитан с
тобой здесь недельку поживет, с обстановкой освоится. С соседями познакомь.
Не век же загорать, когда-нибудь и воевать снова придется.
Рядом с Суровцевым стоял высокий, немыслимо аккуратный и подтянутый
офицер. Красивое лицо, спокойные голубые глаза. Хромовые сапоги начищены до
блеска. Пилотка сидит почти прямо, лишь с намеком на легкий наклон к правому
виску. На идеально, без складок заправленной гимнастерке гвардейский значок,
ордена Красного Знамени и Красной Звезды. Ворот гимнастерки с чистым
подворотничком наглухо застегнут. В левой руке маленький чемодан. Не
вещмешок, а чемодан. Офицер вытянулся, козырнул:
— Капитан Шерешевский. Очень рад.
Борис протянул руку.
— Лейтенант Великанов. Вы, товарищ капитан, меня ставите в неудобное
положение. Не могу вас приветствовать, как полагается. Я, видите, не только
без головного убора, но и без штанов.
Капитан улыбнулся, пожал руку. Пожатие короткое, сильное. Суровцев
сказал:
— Ладно, Великанов. Меня лодка ждет. Вели кому- нибудь из твоих ребят
яблок и слив получше отобрать. Там в лодке сумка лежит.
Уехал начштаба. Он никогда долго не оставался.
— Вас на Большой земле накормили, товарищ капитан?
— Накормили.
— Тогда устраивайтесь. Вы хотите в отдельном блиндаже или, может, со
мной? У меня немецкий, просторный, со столиком, раскладушки немецкие,
удобные. Четыре наката, так что снаряды и мины не страшны. Конечно, бомба
прямым попаданием прошибет, но самолетов уже почти месяц не было.
— Давайте с вами.
— Вот сюда спускайтесь, не бойтесь, ступеньки крепкие. Моя койка
справа. Я вам сейчас полку освобожу для вещей. Вы бы, товарищ капитан, хоть
воротничок расстегнули. А то, может, пойдем искупаемся. Немцы вечером в
полдевятого начинают, в девять кончают. Выкупаемся, поплаваем, отдохнете,
часов в семь поужинаем, отметим знакомство. У меня есть, чем отметить. В
двадцать два ноль-ноль ребята мне по телефону рапортуют, у нас нитка к
каждой самоходке протянута, я доложу дежурному в штаб полка на ту сторону, и
порядок. Хозяйство я все с утра покажу, плацдарм маленький, от берега до
берега прогуляемся. Да вы, товарищ капитан, до трусов разденьтесь, здесь
напрямую до реки ста метров не будет. Далеко не заплывайте. Метров пять от
берега. Дальше простреливается. Да и течение посередине сильное, к немцам
унести может, здесь недалеко.
Обычно Борис ужинал в блиндаже у разведчиков, но сегодня, пожалуй, надо
посидеть вдвоем с капитаном. Выпили по стакану чачи. На Большой земле
бесперебойно работал маленький заводик, гнали первоклассный самогон из
прошлогодних виноградных жмыхов. Трехсменный круглосуточный пост охраны.
Полк обеспечен полностью, соседям давали только по личному распоряжению
Курилина.
После чачи капитан разговорился. Будто корсет с него сняли. Смеялся,
расспрашивал Бориса о полковом начальстве, рассказал немного о себе.
Оказалось — ленинградский студент, кончил два курса автодорожного, в армии
— с начала войны. На два года старше Бориса.
— А почему только два курса? Что, не сразу после школы попали в
институт?
Капитан сухо сказал:
— Так получилось.
О военном своем пути Шерешевский говорил скупо. Воевал сперва на
севере, с лета сорок второго после лейтенантской школы — на Западном
фронте. Был на Курской дуге. Несколько легких ранений.
— Везло, царапало только.
Перед сном еще выпили. Шерешевский предложил "на ты".
— Мы же студенты, а не офицеры. Не настоящие офицеры. Когда это
студенты друг другу выкали?
Без пяти шесть, как всегда, Бориса разбудил дежурный связист.
— Пора, товарищ лейтенант.
Стараясь не разбудить похрапывающего Шерешевского, Борис быстро оделся
(по утрам все-таки прохладно), в землянке связистов выслушал донесение
комбата-3, старшего лейтенанта Мурыханова, командовавшего в эту смену
четырьмя врытыми в землю боевыми машинами на передовой, тут же отбарабанил
рапорт дежурному в штабе полка на Большой земле. Вышел на полянку перед
блиндажом. Полянка не настоящая, месяц назад немецкими снарядами
расчищенная... За Днестром солнце уже поднялось над горизонтом, и косые его
лучи ласкали лицо, обдуваемое легким прохладным ветерком. Настроение --
щенячье.
Почему, собственно? Вчерашний вечер? В первый раз за все годы в армии
встретил человека, с которым можно и хочется разговаривать. То есть говорить
научился со всеми, приятелей всегда полно, но на самом деле — три года
одиночества. А здесь, вроде, можно заслонку открыть. Подожди, Борька, не
спеши радоваться. Капитан этот, конечно, свой парень, разговор поддержать
может, но насквозь не просвечивается. Что партийный — ничего не значит. Все
офицеры партийные, да и самому Борису все труднее отговариваться.
Сунул голову в блиндаж.
— Подъем, капитан! Уже солнце во всю шпарит, скоро немцы утреннюю
побудку начнут, надо искупаться успеть. Вставай, вставай, нечего! Сегодня
будешь весь день с Малой землей знакомиться. Имей в виду, мы пехотными
сортирами пользуемся, отсюда метров триста, азимут шестьдесят, если забыл --
восток-северо-восток.
Вдоль берега до передовой полкилометра. Спрыгнули в ход сообщения.
Молоденький лейтенант, комвзвода, сидевший на шинельной скатке у пулеметного
гнезда, лениво поднял голову.
— Привет, Борька. Куда так рано собрался?
— Вот, познакомься, капитан Шерешевский, наш новый ППШ-1. Показываю
Малую землю. А это лейтенант Веселов, пехота — царица полей. Сторожит
неусыпно, чтобы немцы по глупости снова войну не начали. Их окопы
параллельно нашим дугой метров в восьмидесяти-- ста по всему передку
проложены. Но уже давно тихо. Кроме утренних и вечерних получасовых
концертов сутками ни одного выстрела. Такое неподписанное перемирие. Ладно,
Александр Иванович, пошли дальше, а то к завтраку опоздаем. Ход сообщений
вырыт на совесть, почти всюду в рост, так что можно не нагибаться. Кое-где,
однако, есть халтурные участки. Так ты там голову все-таки наклоняй:
перемирие перемирием, а вдруг какой-нибудь ретивый снайпер захочет лишнюю
галочку на прикладе вырезать.
Через минут пятнадцать тупик.
— Здесь, Саша, придется по земле. Метров пять. Кто по-пластунски, кто
пригнувшись. Сплошной камень. Когда рыли, лень было долбить.
Ногу на ступеньку, прыжком вверх. Слегка наклонившись, несколько
неспешных шагов и снова в окопе. Обернулся. Посмотрим, капитан, что ты за
птица.
Шерешевский уже наверху. Выпрямился во весь рост, посмотрел в сторону
немцев и, словно нехотя, медленно прошел перемычку. Фанфарон!
Фруктовый сад кончился. На краю леса несколько врытых в землю самоходок
и танк. За танком на расстеленных плащ-палатках перед большой землянкой
человек десять молодых офицеров и солдат.
— Старшой, выходи, начальство прибыло.
Из землянки поднялся высокий худой старший лейтенант.
— Привет, Фазли! Какое мы тебе начальство? Знакомься, новый ПНШ-1,
капитан Шерешевский. Комбат-3, старший лейтенант Мурыханов. Вы завтракать
собрались? Нас покормите?
После завтрака пошли лесом. Собственно, по окопам Борис повел сначала
только с тем, чтобы посмотреть, как Шерешевский тот кусок переползать будет.
Саша, конечно, понял и марку не уронил. Некоторые сосунки бравируют по
неопытности. Но этот, вроде, войну понюхал, глупое безрассудство от
настоящей храбрости должен отличать. Значит, понимал, что испытание
проходил: может ли рискнуть, страх преодолеть? Может. Для Бориса это было
важно. Люди, не умеющие заставить преодолеть страх перед физической
опасностью, теряющие достоинство и облик человеческий, вызывали в нем
брезгливую жалость. Понимал, что они не виноваты, так устроены, но противно.
Дошли до явно обжитой поляны. Сколоченные из гладко обструганных досок
столы под навесом, несколько больших палаток, бревна землянок аккуратно
покрыты дерном, земля подметена. Проходивший быстрым шагом из одной палатки
в другую офицер с папкой в руках козырнул, улыбнулся и кивнул Борису.
— Это Александр Иванович, штаб пехотной дивизии, а от силы один полный
батальон наберется. Ты сюда из Одессы ехал. Небось техники и пехоты на той
стороне хватает?
— Хватает.
— То-то и оно. А нам ничего не дают. Слава богу, немцы не рыпаются.
Значит, к удару готовимся. Недолго нам здесь загорать. Ты меня подожди
немного, я в эту землянку к дивизионному переводчику загляну, книжку
поменять.
Через минуту выбежал, пряча на ходу в полевую сумку обернутую в газету
книгу. Пошли дальше.
— Хороший парень. Он меня литературой снабжает. Я здесь "Майн кампф"
прочел. А сейчас читаю Карла Мэя, уже четвертый роман беру. Слыхал? Любимый
писатель Гитлера. Главный герой — немецкий искатель приключений в Америке.
Защитник несчастных индейцев от жестоких империалистов янки. Пишет лихо, но
довольно однообразно. Уже надоедает.
— А ты немецкий знаешь?
— Да. У меня мама в Германии училась.
— Ну, и как тебе "Моя борьба"?
— Муть, конечно. Примитивно. Такая смесь наглости, самолюбования,
ненависти и сентиментальности. Но написано мастерски. Адресовано точно.
Недаром он их всех, ну, почти всех, охмурил. Я в сорок втором многих немцев
допрашивал.
— Человека охмурить легко. И не только немцев.
Борис посмотрел на Шерешевского. Нет, никакой улыбочки. Лицо серьезное.
Воротничок застегнут, как вчера. Образцовый советский офицер.
Когда подходили к себе, Шерешевский спросил:
— Слушай, Борис, а кто у вас в полку смерш?
— Есть такой красавчик, Коля Травин. Строгий мальчик. Нет, не так,
чтобы совсем ни с кем не общался, даже выпить в компании может, но все же
держится на расстоянии. Живет в крытом фургончике со своей ППЖ --
машинисткой Особого отдела. Туда даже Курилина не всегда пускают, все
секретно. Немцев очень не любит, близко к ним не приближается, в тылах полка
с помпохозом время проводит. А что интересуешься?
— Да так, на всякий случай.
Знакомство с Малой землей, списочным составом, с планом действий в
случае немецкой атаки (на кой эти планы, если начнется, никто о них не
вспомнит), с кодированными номерами начальства, много времени не заняло.
После обеда Борис сказал:
— Я на ужин пригласил переводчика из дивизии, Леню Морозова. Он для
украшения компании фельдшерицу из медсанбата приведет. Наш фельдшер долдон
долдоном, а эта Раечка девочка приятная, поет хорошо. Леня гитару принесет.
Ты не думай, никакого офицерского борделя, я и кое-кого из разведчиков
позову. Не возражаешь?
Вечером Шерешевского как подменили. Гимнастерку расстегнул, рассказывал
с акцентом смешные грузинские истории, кончающиеся неожиданным тостом, со
вкусом ухаживал за Раечкой, преувеличенно восторгался ее пением. Потом сам
взял гитару. Пел русские и цыганские романсы, пел под Лещенко, под
Вертинского. Пел почти профессионально, актерски. Раечка и разведчики
слушали, не спуская глаз.
Разошлись часа в три. Сашка оттер Морозова, пошел провожать Раечку.
Через час вернулся. Молча разделся, не зажигая коптилки. Закурил. Тихо
спросил:
— Не спишь?
— Тебя ждал.
— Знаешь, я, когда выпью, голову теряю. Могу глупости наделать. Не
давай мне напиваться.
— Как я не дам, если ты хочешь? Не могу же я тебе приказывать. Ты
капитан, я лейтенант.
— Причем здесь это? Я же с тобой, как с человеком, говорю. Если
увидишь, что контроль над собой потерял, — хоть связывай. Позови своих
ребят и свяжи. Потом спасибо скажу. Бывало со мной всякое. Я из того полка
ушел, потому что дал по морде заместителю комполка по строевой. Тоже выпил.
Но дал за дело. За одну телефонисточку. На тормозах спустили, чтобы сор из
избы не выносить, но пришлось уйти. Да я и сам рад был: сволочей там много.
Здесь у вас вроде поменьше. А теперь считаю повезло — с тобой встретился.
Через несколько дней Шерешевский спросил:
— А в карты здесь не играют? Я у Мурыханова, кажется, видел — колода
на плащ-палатке валялась.
— Балуются ребята в очко... Молодым офицерское жалованье девать
некуда.
— А ты играешь?
— Вообще-то играю, но у меня денег мало, я себе только сотню в месяц
оставляю, остальное оформил аттестатом матери.
— Слушай, Борька, организуй игру. Мне деньги нужны. Я в том полку
остался должен четыре тысячи, а есть только восемьсот. У тебя хоть немного
есть?
— Две сотни.
— Я тебе еще триста дам, будет пятьсот. Неужели мы вдвоем четырех
тысяч не наберем? Выиграем четыре и хватит. Если друг у друга не срывать
банк, за ночь хорошей игры можно набрать.
Позвали Мурыханова, фельдшера, несколько человек из пехотной дивизии.
Играли с малыми перерывами на личные и военные дела двое суток. Сашка
отпросился на день у Суровцева на Большую землю и сгонял на мотоцикле за
тридцать километров. Отдал долг.
В очередном письме к Елизавете Тимофеевне Борис написал: "Кажется, у
меня впервые в армии появился друг", а вечером перед сном прочитал Сашке:
Лишь утихнет гром орудий,
И с войны со всех сторон
По домам уедут люди,
Просто люди, без погон.
И придет на берег невский
Александр Шерешевский,
И, сверкая орденами,
С неубитыми друзьями
За бутылкою вина
Вспомнит, что была война.
Вспомнит мертвых, уцелевших,
Пули свист и мины вой,
И ряды машин сгоревших
У дороги фронтовой,
Номера разбитых Армий
Встречи, случаи, слова,
Как на Вайновском плацдарме
Он со мню воевал,
Как в тоскливый вечер серый
Неумелых офицеров
До рубашки раздевал.
5.
Все двадцать самоходок стояли, как на параде, перед склоном. На
пригорке — первая линия немецких укреплений — окопы, дзоты. Ясное дело,
дрейфят ребята. Почти все командиры орудий зеленые, только что из училищ.
Вылезешь на склон, прошьют немцы прямой наводкой насквозь. Броня на сучках
хреновая, а боковые стенки и вовсе папиросная бумага. Пехота тоже лежит за
машинами и не торопится.
Борис с Сашкой, Суровцев, разведчики и связисты — вся штабная бражка
— толпятся у курилинской тридцать четверки метрахов шестистах от самоходок.
Курилин в танкистском шлеме с биноклем картинно высовывается из башни. Зачем
бинокль, и так видно, что стоят на месте. А по приказу, который объявили
сегодня, девятнадцатого августа, на рассвете, когда после ночного
марш-броска полностью укомплектованный полк переправился на этот новый
большой плацдарм километров в тридцати южнее Вайновского, уже десять минут
назад должны были прорвать обе линии обороны противника. Курилин, матерясь
через слово, кричит в башню радисту:
— Передай комбатам, всех отдам под трибунал, если через пять минут не
подойдут.
— Товарищ полковник, связи нет, не отвечают.
Конечно, нет связи. На памяти Бориса не было боя, в котором бы работало
радио. Чем кричать, пошел бы на своем танке вперед, повел бы полк. Танк весь
в броне, а самоходки, как открытые консервные банки, гранатами забросают, и
все дела. Да нет, не пойдет. Уже под Одессой и на Малой земле стало ясно: в
безрассудной храбрости Курилина не упрекнешь.
Комполка вылез из башни, спрыгнул на землю.
— Шерешевский, Великанов! Возьмите по два разведчика и на мотоциклах к
самоходкам. Если потребуется, моим именем отстраните любого комбата, сами
примите командование. И вперед. Когда прорвете вторую линию, доложите по
радио, а если откажет, пришлите бойца с донесением, получите дальнейшие
указания. Мотоциклы оставьте в укрытии, заберем.
Борис нашел глазами Полякова.
— Поляков и Баранов со мной, Рюмин и Кулагин с капитаном.
Мотоциклы пришлось бросить метров за сто от самоходок. Короткая
перебежка, и залегли. Если сильно наклониться, пули свистят поверху, так что
можно и не по-пластунски.
— Сашка, давай влево, бери первую и вторую батареи, я — третью и
четвертую. Думаю, если первую линию прорвем, со второй немцы сами уйдут.
— Ладно. Ну — ни пуха...
Пошли. Страха нет, только азарт. Сквозь лежащую пехоту. Не
останавливаясь, приподнявшемуся лейтенанту:
— Сейчас самоходки пойдут. Поднимай сразу за ними в атаку.
И Полякову:
— Абрам, ты к Мурыханову, я с Кулагиным на четвертую. Передай, я
принял командование двумя батареями. Как только четвертая пойдет, пусть
трогает. Чуть на склон поднимется, по одному выстрелу со всех машин. По
окопам, над окопами — все равно. Чтобы шуму было побольше. Первую линию
проскочим, остановимся, поможем пехоте. Давай!
Вот уже машина комбата-4. Комбат, лейтенант Скляренко, принял батарею
два дня назад. Увидел Бориса, высунулся, махнул рукой, что-то крикнул. И
сразу осел, свесился через борт.
Ногу на гусеницу, руками за острый край боковой брони, толчок и в
машине. Кулагин уже здесь, успел с другой стороны. Командир орудия,
молоденький младший лейтенант, губы трясутся, руки дрожат, бормочет
нечленораздельное. У Скляренко аккуратная дырочка у левого виска. Пуля --
дура.
Младшему лейтенанту:
— Фамилия?
— Орлов, товарищ лейтенант, уб-били комбата.
— Возьми себя в руки, Орлов. Стань со стрелком к орудию, сейчас
пойдем. Как выскочим на прямую видимость, огонь по окопам. Там, вроде, слева
пулемет у них, если сможешь, то по нему, не сможешь, не надо. Кулагин,
оттащи комбата назад, чтобы не мешал.
Наклонился, толкнул механика-водителя в спину:
— Трогай, солдат. На полной скорости наверх, через окопы. Трогай,
приказываю.
Даже головы не повернул. Борис вытащил Вальтер, дуло в затылок,
приподняв шлем:
— Трогай, говорю. Считаю до трех, не выполнишь приказ — застрелю, сам
за рычаги сяду. Ну!
Через пять минут все было позади. Самоходка остановилась метрах в
двадцати за окопами. Борис с Кулагиным выскочили из машины. Пехота уже
прострочила траншеи автоматами. Человек десять немцев с поднятыми руками
сгрудились у ската ближайшего блиндажа, несколько солдат деловито снимали у
них с рук часы. Одна из мурыхановских самоходок с покореженной левой
гусеницей завалилась носом в окоп.
К Борису подбежал пехотный лейтенант.
— В блиндажах еще немцы. Пойдем выкуривать.
— Ты, лейтенант, собери своих и займи вторую линию. Видишь, немцы
оттуда сами драпают. Займи, пока их обратно не пригнали. А из блиндажей мы
немцев выковырим.
Процедура простая. Двое с автоматами по обе стороны выхода. Борис,
ладони рупором, кричит вниз:
— Хераус, хераус! Хэнде хох, оне ваффен.
Из второго блиндажа выскочил с поднятыми руками высокий немец без
каски, длинные светлые волосы. Ошалело огляделся. Упал на колени, пополз к
Борису, по щекам слезы, и, всхлипывая:
— Ихь бин айн малер, ихь бин айн малер. Эршиссен михь нихт, ихь бин
айн малер, Гитлер капут.
Ну и что ж, что ты малер! Был малер, теперь ефрейтор. И по-немецки:
— Встаньте, ефрейтор. Никто вас не тронет. Идите к своим, вон стоят.
Соберется вас побольше, отведут в тыл, в плен. Для вас война кончилась.
Подбежал Сашка.
— Как у тебя?
— Скляренко убили, одна машина накрылась.
— У меня все целы. Что дальше?
— Здесь делать больше нечего. Видишь, доблестные воины второго эшелона
подходят, немецкие землянки очищать. Со второй линии немцы ушли. Давай
перегоним машины за нее, ...
